Робин Хобб 
Странствия Шута

Мир Элдерлингов – 17

Трилогия о Фитце и Шуте – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=34106820
«Р. Хобб. Странствия шута»: ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус»; Санкт-Петербург; 2019
ISBN 978-5-389-16662-2
Аннотация

Фитцу Чивэлу, внебрачному сыну принца Чивэла, бывшему тайному убийце, скрывающемуся под именем Тома Баджерлока, пришлось покинуть свое поместье, чтобы спасти внезапно объявившегося давнего друга – Шута. Би, маленькая дочь Фитца, осталась под присмотром слуг и учителя. Фитцу еще только предстоит узнать, что ее похитили. Даже Шут не может сказать, что будет дальше, ведь с тех пор, как в мир его стараниями вернулись драконы, грядущее сокрыто от него – как и от других, не столь бескорыстных провидцев. Лишь маленькая девочка со светлыми волосами способна видеть будущее, но ее увозят прочь от дома и от отца безжалостные Слуги.
Впервые на русском! 

Робин Хобб
Странствия шута

Robin Hobb
Fool’s Quest

© Robin Hobb 2015
© Н. Аллунан, перевод, 2019
© А. А. Кузнецова, перевод стихов, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2019
Издательство АЗБУКА®

* * *

Редьярду – по-прежнему самому дорогому спустя столько лет

Глава 1. Канун Зимнего праздника в Оленьем замке

Я в теплом и безопасном логове, с двумя другими волчатами. Оба они бодрее и сильнее меня. Я появился на свет последним, самый маленький щенок в помете. Глаза мои открылись позже, и к приключениям я склонен меньше, чем брат и сестра. Они уже не раз увязывались за нашей матерью к выходу из логова, скрытому под нависающим речным берегом. Рычанием и шлепками она всегда заставляла их отступить. На охоту она ходит одна, оставляя нас в логове. Обычно волчице-матери помогает один из молодых самцов. Но наша мать – последняя из стаи, поэтому охотится в одиночку, а мы должны оставаться в логове. 
И вот наступает день, когда она встает, стряхнув нас, хотя мы еще не насытились ее молоком. Она уходит на охоту, едва на вечернем небе появляются первые звезды. Вскоре до нас доносится ее короткое поскуливание. И больше ничего. 
Моего брата, самого крупного в помете, переполняют одновременно страх и любопытство. Брат громко плачет – зовет мать-волчицу. Она не отвечает. Тогда он осторожно подбирается к выходу, сестра крадется за ним. Но мгновение спустя они в страхе бросаются обратно и сжимаются в комочек рядом со мной. Снаружи, от устья нашей норы, доносятся запахи, и эти запахи нам не нравятся. Пахнет кровью и незнакомыми нам существами. Мы жмемся, поскуливая, а запах крови становится сильнее. Все, что мы можем, – забиться в самую глубину норы. Это мы и делаем. 
Мы слышим шум. Кто-то раскапывает вход в логово и делает это не лапами. Словно огромный зуб вгрызается в землю: вонзается в нее, как в плоть, и тянет, вонзается и тянет. Мы еще сильнее забиваемся в угол, шерсть на загривке брата становится дыбом. Звуки говорят нам, что чужак снаружи не один. Запах крови сгущается и смешивается с запахом матери. Шум от раскопок не утихает. 
Потом до нас долетает новый запах. Спустя годы я стану его узнавать, но во сне еще не знаю, что это дым. Это просто неизвестный и непонятный нам запах, который толчками врывается в логово. Мы громко воем – дым жжет нам глаза и легкие. В логове становится очень жарко и нечем дышать. Наконец мой брат, крадучись, выбирается из норы. Мы слышим его отчаянный вой, он длится и длится, а потом доносится резкий запах мочи. Сестра съеживается возле меня, стараясь стать совсем маленькой, и замирает. Вскоре она перестает прятаться и дышать. Она мертва. 
Я прижимаюсь к земле, накрыв лапами нос. Дым слепит глаза. Звуки рытья продолжаются, и вдруг кто-то хватает меня. Я визжу и пытаюсь вырваться, но чужак выволакивает меня из логова за переднюю лапу. 
Окровавленная туша и шкура матери-волчицы валяются чуть в стороне от норы. Брат испуганно жмется в клетке, поставленной в задней части двухколесной повозки. Меня швыряют к нему и вытаскивают на свет тело сестры. Чужаки злятся, что она умерла, и пинают ее ногами, как будто их злость может заставить почувствовать боль. Ворча, что уже холодно и скоро стемнеет, они свежуют ее и бросают маленькую шкурку моей сестры к шкуре матери. Потом двое людей садятся в повозку и подхлестывают мула, рассуждая, сколько смогут выручить за волчат на рынке, где торгуют бойцовыми псами. Шкуры матери и сестры лежат рядом и пахнут смертью. 
Это было только началом бесконечных мучений. Кормили нас не каждый день. Никто не заботился укрыть нас от дождя. Мы жались друг к другу в поисках тепла, это был единственный способ хоть немного согреться. Потом брат, отощавший из-за глистов, умер в яме, куда его бросили, чтобы раззадорить бойцовых собак. И вот я один. Меня кормят требухой и объедками или не кормят вовсе. Подушечки лап покрываются язвами от хождения по клетке, когти ломаются, мышцы ноют от тесноты. Люди бьют меня и тычут палкой, дразня, чтобы я бросался на прутья клетки, которые мне не по зубам. Они обсуждают, что хорошо бы продать меня для собачьих боев. Я слышу слова, но не понимаю их. 

На самом деле я понимал. Резкий спазм вырвал меня из сна, и в первое мгновение все вокруг показалось чужим и неправильным. Я лежал, свернувшись клубком, и весь дрожал. От шерсти ничего не осталось, только голая кожа. Лапы сгибались неправильно, что-то мешало мне ими пошевелить. Все чувства приглушены, словно меня засунули в мешок. Все вокруг пропитано запахами ненавистных существ. Я оскалился, зарычал и стал вырываться из пут.
Даже когда я упал на пол, уронив с кровати одеяло, и тело напомнило мне, что я и есть одно из этих самых ненавистных мне человеческих существ, я все еще ничего не понимал. Я в недоумении огляделся по сторонам. Похоже, было утро, но пол, на котором я очутился, ничуть не походил на гладкие половицы моей спальни. Эта комната вообще не пахла моим жилищем. Я медленно встал, дожидаясь, пока глаза приспособятся к темноте. Напрягая зрение, я смог разглядеть множество маленьких красных глаз и только потом понял, что вижу тлеющие угли. В очаге.
Когда я ощупью пересек комнату, все встало на свои места. Стоило мне разворошить угли и подбросить немного хвороста, как из темноты проступило старое жилище Чейда в Оленьем замке. Так и не опомнившись до конца, я отыскал новые свечи и зажег их. Трепещущий свет омыл стены, комната будто очнулась ото сна. Я огляделся по сторонам, дожидаясь, пока проснется и память. Видимо, решил я, ночь уже миновала и за толстыми стенами без окон разгорелся день. Вдруг на меня волной обрушились воспоминания о страшных событиях накануне. Как я чуть не убил Шута и бросил свою дочь на попечение людей, которым не вполне доверяю; как потом позаимствовал слишком много Силы у Риддла и едва не прикончил и его тоже, пока доставлял Шута в Олений замок. Эта волна воспоминаний столкнулась с другой, более старой и могучей, – обо всех тех вечерах и ночах, которые я провел в этой комнате, изучая науки, необходимые, чтобы стать убийцей на службе короля. Когда хворост в камине наконец разгорелся, мне показалось, что я проделал долгий путь, чтобы вернуться к себе. Страшный сон волка о том, как его пленили, поблек в памяти. Ночной Волк, мой друг, мой брат, давно покинул этот мир. Эхо его продолжало жить в моей памяти, в моем сердце, в моем разуме, но он не прикроет мне спину в предстоящей драке. Я остался один.
Нет, не один – у меня есть Шут. Мой друг вернулся. Больной, израненный и, возможно, отчасти потерявший рассудок, но он снова рядом. Подняв свечу повыше, я подошел к кровати.
Шут по-прежнему крепко спал. Выглядел он ужасно. Следы пыток запечатлелись на его иссеченном шрамами лице. От перенесенных лишений и голода кожа покрылась струпьями, волосы сделались сухими и жидкими, как мятая солома. И все же он выглядел намного лучше, чем когда мы встретились после долгой разлуки. Он согрелся, вымылся и насытился. Даже по его дыханию я чувствовал, что сил у него прибавилось. Хотел бы я сказать, что это была моя заслуга, но нет. Не ведая, что творю, я похитил здоровье у Риддла и передал его своему другу, когда мы совершали переход через камни Силы. Это было нечестно по отношению к Риддлу, пусть я ограбил его и не нарочно, однако звук ровного дыхания Шута бальзамом лился на мою душу. Ночью у него хватило сил, чтобы поговорить со мной, вымыться и поесть. Он даже мог немного ходить. Это было гораздо больше, чем я ожидал от нищего калеки, каким встретил его.
Но нельзя обрести настоящее здоровье, позаимствовав его у другого. Мне пришлось спешно прибегнуть к исцелению Силой, и это истощило скудные запасы сил самого Шута. А на похищенном у Риддла Шут долго не продержится. Оставалось надеяться, что теперь, отдохнув и поев, он начнет понемногу восстанавливаться. Глядя, как он спит, я отважился подумать, что Шут все же выживет. Мягко ступая, я подобрал с пола покрывала, которые стащил в своем полусонном рывке, и старательно укутал его.
Он так изменился… Когда-то Шут почитал красоту в любом проявлении. С каким тщанием и вкусом выбирал он наряды, обстановку для своих комнат, занавески на окна и балдахин на кровать – даже шнурок, которым подвязывал безупречно ухоженные волосы. Но того человека больше не было. Шут вернулся пугалом в лохмотьях. Его лицо так исхудало, что сквозь кожу проступили кости. Измученный, ослепший, покрытый шрамами, Шут так изменился от перенесенных ужасов и страданий, что я едва узнавал его. Гибкий и ловкий паяц исчез без следа. Перестал существовать и элегантный лорд Голден с его утонченными манерами. Полумертвая развалина – вот все, что осталось от моего друга.
Веки его слепых глаз были опущены. Рот чуть приоткрыт. Он сопел во сне.
– Шут! – Я осторожно потряс его за плечо.
Он не шелохнулся, только дыхание чуть сбилось с ритма. Потом Шут глубоко вздохнул, словно отмахнулся от боли и страха, и снова задышал ровно, вернувшись в глубокий сон.
Он сбежал из плена, где его пытали, и долго шел ко мне, преодолевая боль и лишения. Он был тяжело болен и боялся, что его преследуют убийцы. Как ему вообще удалось проделать столь долгий путь в таком состоянии – слепым, с переломанными костями? Но он пришел ко мне – ради единственной цели. Ночью, прежде чем забыться наконец глубоким сном, он попросил меня снова стать убийцей – ради него. Он хотел, чтобы я отправился с ним в Клеррес, в школу, где он когда-то учился и откуда теперь сбежал. Чтобы я пошел с ним и расправился с теми, кто пытал его. Шут просил меня как о великом одолжении вспомнить науку убийства и уничтожить их всех.
Мне казалось, эта часть моей жизни навсегда осталась в прошлом. Я сделался другим человеком – уважаемым помещиком, распорядителем в имении старшей дочери, отцом маленькой девочки. Я больше не профессиональный убийца. Все это позади. Вот уже много лет, как я перестал быть поджарым и стремительным убийцей с железными мускулами и каменным сердцем. Не только Шут, но и я очень изменился.
Я по-прежнему ясно помнил насмешливую улыбку Шута и его быстрые озорные взгляды, от которых разом и таяло сердце, и вскипало раздражение. Теперь его трудно было узнать, однако я верил, что знаю о нем самое главное, пусть и не знаю самого простого – например, где он родился и кто были его родители. Мы знакомы с ранних лет. Я невесело усмехнулся при этой мысли: с ранних лет, не с детства. Детства ни у меня, ни у него, считай, не было. И все же мы много лет остаемся близкими друзьями, а это что-нибудь да значит. Мне довелось убедиться, что Шут не предает друзей и готов ради них на многие жертвы. Я видел его в минуты глубочайшего отчаяния, видел парализованного ужасом. Сломленного телесными страданиями и пьяного до слез. Больше того, я видел его мертвым, я даже был им, когда он был мертв, я заставил его тело вернуться к жизни и призвал его дух вернуться в тело.
В общем, я знал его. Как облупленного.
Или думал, что знаю.
Я глубоко вздохнул, но на сердце по-прежнему лежал камень. Зачем я обманываю себя, словно ребенок, который боится взглянуть во мрак, ужасаясь того, что там может скрываться? Пора посмотреть правде в глаза. Я знал Шута как облупленного. И знал, что он пойдет на все, чтобы повернуть судьбу мира в наилучшую сторону. Из-за него я когда-то чуть не погиб, он предвидел, что мне придется вытерпеть боль, лишения и утраты. Он и сам сдался на пытки и мучительную, неизбежную, как он верил, смерть. И все ради того, чтобы видение будущего, явленное ему, стало реальностью.
Поэтому, если бы Шут решил, что ради великой цели надо кого-то убить, и если бы ему самому это было не по силам, он пришел бы с просьбой ко мне. И присовокупил бы к ней слова, бьющие прямо в сердце: «Ради меня».
Я отвернулся от него. Да. Он бы попросил меня, хотя меньше всего на свете мне хотелось возвращаться к старому ремеслу. А я бы согласился. Потому что при одном взгляде на Шута, больного и искалеченного, в моей душе вздымался гнев. Никто, никто на всем белом свете не должен оставаться в живых после того, как причинил столько боли и увечий. Ни одно существо, до такой степени бессердечное, чтобы расчетливо пытать и калечить, не имеет права жить. Те, кто это сделал, – чудовища. Пусть они с виду и люди, их деяния доказывают обратное. Их необходимо убить. И сделать это должен я.
Я сам хотел этого. Чем дольше я смотрел на Шута, тем больше мне хотелось пойти и убить – убить не тайно и аккуратно, а напоказ и кроваво. Я хотел, чтобы те, кто это сделал, успели понять, что скоро умрут – и за что именно умрут. Чтобы они пожалели о содеянном.
Но я не мог этого сделать. И сердце мое обливалось кровью.
Мне придется отказаться. Несмотря на всю любовь к Шуту, на узы нашей дружбы, на весь мой гнев и ярость. Потому что в первую очередь я нужен Би. Она нуждается в моей любви и защите. Я и так отчасти поступился отцовскими обязанностями, поручив дочь заботам чужих людей, пока спасаю друга. Би, моя маленькая девочка, – все, что осталось мне после смерти жены, Молли. И последняя оставленная мне судьбой возможность проявить себя хорошим отцом, хотя пока что у меня не очень получается. Много лет назад я не стал настоящим отцом своей старшей дочери, Неттл. Я решил, что она не моя, и ушел, предоставив ей расти без меня. И вот теперь Неттл сомневается, что я способен заботиться о Би. Она уже не раз говорила о том, чтобы забрать Би в Олений замок, где Неттл сможет обеспечить ей уход и воспитание.
Этого я допустить не мог. Би слишком маленькая и странная, чтобы выжить в мире придворных интриг. Я решил оставить ее у себя, в Ивовом Лесу, тихом и безопасном поместье. Там, вдали от городов, она сможет быть собой – чудесной и странной крохой, которая очень медленно растет. Пусть я и покинул ее, чтобы спасти Шута, но это больше не повторится, я скоро вернусь к ней. Может быть, утешал я себя, Шут в ближайшие дни поправится достаточно, чтобы отправиться со мной. Я заберу его в Ивовый Лес, и там, в тишине и покое, он сможет отдохнуть и исцелиться. Сейчас он слишком плох, чтобы возвращаться в Клеррес, не говоря уже о том, чтобы помочь мне убить тех, кто искалечил его. Месть подождет, а детство ждать не может. Стать убийцей ради Шута я всегда успею, а отцом для Би я должен быть сейчас. Поэтому самое большее, чем я могу помочь ему, – предоставить возможность поправить здоровье. Да. Первым делом ему нужно окрепнуть, а мне – позаботиться о дочери.
Я немного побродил, бесшумно ступая, по комнате. Когда-то я был счастлив тут, в тайном логове убийцы. Однако на смену стариковскому беспорядку пришла вдумчивая аккуратность леди Розмари, заполучившей логово в свое распоряжение. Комнаты стали чище и опрятнее, но мне почему-то не хватало груд свитков и снадобий, валявшихся повсюду во времена Чейда, его начатых и брошенных на полдороге задумок. Теперь на полках, где некогда можно было найти что угодно, от змеиного скелета до окаменевшего обломка кости, ровными рядами стояли закупоренные склянки.
На каждом флакончике был ярлык, подписанный красивым дамским почерком. Каррим, эльфийская кора, валериана, волчий аконит, мята, медвежий жир, сумах, наперстянка, циндин и тилтский дым. На одном горшочке стояла пометка «Эльфийская кора с Внешних островов», должно быть, чтобы не спутать ее с корой из Герцогств, имеющей более мягкое действие. В стеклянном сосуде была какая-то темно-красная жидкость, которая закручивалась водоворотами от малейшего прикосновения. В красной жиже мелькали серебряные нити – не смешивались с ней, но и не всплывали на поверхность, как жир на воде. Мне никогда не доводилось видеть ничего подобного. Ярлычка на флаконе не было, и я осторожно поставил его на место, в специальную деревянную стойку, предохранявшую от падения. Некоторые вещи лучше лишний раз не трогать. Я понятия не имел, что такое карудж-корень и кровохлёст, но рядом с каждым из этих названий был красными чернилами пририсован череп.
На полке ниже были ступки с пестиками, чтобы толочь, ножи, чтобы крошить, сита, чтобы просеивать, и несколько маленьких, но тяжелых котелков, чтобы вытапливать. В подставке аккуратно стояли покрытые пятнами от опытов ложки. Еще ниже красовался ряд глиняных горшочков, назначение которых я сперва не понял. Маленькие, размером с кулак, с плотно пригнанными крышками, они были покрыты коричневой глазурью и крепко запечатаны варом. Зато в каждом было отверстие в середине крышки, откуда торчал навощенный льняной шнур. Я из любопытства взвесил один такой горшочек в руке и только тут понял, что это. Чейд говорил, что ему удалось продвинуться в опытах со взрывчатым порошком. Выходит, я держу в руках его новейшее изобретение для убийства. Я осторожно поставил горшочек на место. Орудия моего старого ремесла стояли передо мной ровными рядами, будто солдаты, ожидающие приказа к атаке. Я вздохнул, однако без всякого сожаления, и отвернулся от полок. Шут по-прежнему спал.
Я сложил на поднос тарелки, оставшиеся после ночного ужина, и немного прибрался в комнате. Только с ванной, полной грязной и остывшей воды, и вонючими лохмотьями Шута я ничего не смог поделать. Я даже не решился сжечь его тряпки в очаге, испугавшись зловонного дыма, который наверняка пошел бы от них. Я не чувствовал отвращения, лишь жалость. Моя собственная одежда была заскорузлой от крови убитой собаки и Шута. Ничего, подумал я, на темной ткани это не очень заметно. Потом подумал получше и заглянул в старый платяной шкаф, украшенный резьбой, издавна стоявший у кровати. Когда-то в нем хранились исключительно рабочие халаты Чейда – непременно из неброской серой шерсти, все в пятнах и прожженных дырах после многочисленных опытов. Сейчас халатов там висело всего два, оба синие и слишком тесные для меня. Кроме того, я с удивлением обнаружил в шкафу две женские ночных сорочки, два простых платья и пару черных рейтуз, которые были бы до смешного коротки мне. Ну конечно! Вещи леди Розмари. Для меня тут ничего нет.
На сердце у меня было тревожно, когда я тихо выскользнул из комнаты, однако мне нужно было кое-что сделать. Наверное, кто-то скоро придет прибрать комнату и принести свежей еды, и мне не хотелось оставлять спящего и беззащитного Шута на милость незнакомцев. Но я уже понял, что напрасно не доверял Чейду. Прошлым вечером он позаботился о нас, несмотря на свои неотложные дела.
Шесть Герцогств хотели начать с Горным Королевством переговоры о слиянии и пригласили влиятельных людей оттуда погостить в Оленьем замке всю праздничную неделю. Но даже в разгар торжества не только Чейд, но и король Дьютифул, и его мать Кетриккен улучили минуту, чтобы, покинув гостей, поприветствовать нас с Шутом, а Чейд вдобавок еще и позаботился, чтобы в эту комнату доставили все необходимое. Судьба моего друга небезразлична Чейду. Не знаю, кого он пришлет, но это определенно будет надежный человек.
Чейд. Я глубоко вздохнул и потянулся к нему Силой. Наши разумы легко соприкоснулись.
Чейд? Шут спит, а мне нужно кое-что сделать, и я не хотел бы… 
Да-да, конечно. Не сейчас, Фитц. Мы обсуждаем ситуацию с Кельсингрой. Если они не желают призвать своих драконов к порядку, возможно, нам придется создать союз, чтобы как-то противостоять этим чудовищам. Я позаботился, чтобы у тебя и твоего гостя всего хватало. На синей полке есть немного денег, если тебе нужно. Но сейчас мне надо сосредоточиться на делах. Представители Удачного подозревают, что Кельсингра пытается сговориться с герцогиней Калсиды! 
Ох, прости. 
Я отпрянул, внезапно почувствовав себя ребенком, который отвлекает взрослых от обсуждения важных дел. Драконы. Союз против драконов. И с кем? С Удачным? А что можно поделать с драконами, кроме как выделять им мясо, чтобы притупить аппетит? Может, дальновиднее было бы поддерживать дружеские отношения с этими высокомерными хищниками, чем бросать им вызов? Мне вдруг стало обидно, что моего мнения не спросили. Хотя с какой стати меня стали бы спрашивать?
Я тут же велел себе оставить эти мысли: «Пусть Чейд, Дьютифул, Эллиана и Кетриккен думают, как быть с драконами. Ступай своей дорогой, Фитц».
Я приподнял гобелен, закрывающий дверной проем, и углубился в лабиринт потайных ходов Оленьего замка. Когда-то я знал эти шпионские пути так же хорошо, как дорогу в конюшни. И за все прошедшие с тех пор годы эти коридоры, вьющиеся в толще внутренних стен и тянущиеся вдоль внешних, нисколько не изменились.
Зато изменился я. Я уже не был ни тощим мальчишкой, ни даже юношей. Мне стукнуло шестьдесят, и, сколько бы я ни утешал себя тем, что еще достаточно крепок для тяжелой работы, от былой гибкости не осталось и следа. Узкие повороты, за которые я прежде проскальзывал ужом, теперь требовали втянуть живот. Наконец я добрался до потайной двери в кладовую, дождался, прижавшись ухом к стене, когда там никого не будет, и вышел из лабиринта за стойкой с сосисками.
Меня спасла только суматоха Зимнего праздника. Едва я вышел из кладовой, какая-то женщина в обсыпанном мукой фартуке налетела на меня и сердито спросила, где меня носит.
– Ты принес мне гусиный жир, наконец?
– Я… я не нашел его там, – промямлил я, и она язвительно ответила:
– Еще бы! Ты же искал не в той кладовой. Через одну дверь дальше по коридору лестница вниз, там вторая дверь направо ведет в ледник. Ступай туда и принеси мне жира! Он в коричневом горшке на полке. Живо!
Она круто развернулась и пошла прочь, а я остался стоять. На ходу кухарка громко ворчала – вот, мол, что бывает, когда дополнительных помощников нанимают в последнюю минуту перед праздником. Я с трудом перевел дыхание, повернулся – и увидел детину примерно моего роста с большим и тяжелым коричневым горшком в руках. Пристроившись за ним, я дошел до двери в кухню, откуда пахнуло ароматом свежего хлеба, горячего супа и жарящегося мяса. Детина свернул туда, а я зашагал дальше по коридору.
Во дворе Оленьего замка суетилось множество людей, и я выглядел всего лишь еще одним слугой, спешащим с поручением. Взглянув на небо, я удивился – полдень явно уже миновал. Я проспал дольше, чем собирался. Тучи разошлись, проглянуло солнце, но ясно было, что это лишь недолгая передышка между метелями, и я пожалел, что так легкомысленно расстался накануне со своим плащом. Мне очень повезет, если удастся раздобыть новый до снегопада.
Первым делом я направился в лазарет, надеясь наедине попросить прощения у Риддла. Но там оказалось на редкость многолюдно – несколько стражников слегка подрались. К счастью, обошлось без серьезных травм, только одному парню крепко досталось по щеке, и выглядел он так, что невозможно было смотреть без содрогания. Шум и гам снова оказались мне на руку, и я быстро выяснил, что Риддла в лазарете нет. Оставалось надеяться, что он уже поправился, хотя, скорее всего, его просто переправили куда-нибудь в более спокойное место. Я вышел из лазарета и остановился, решая, что делать дальше.
Взвесив в руке кошель, я понял, что деньги у меня есть – к тому, что я собирался потратить на подарки младшей дочери, добавился и дар Чейда. Отправляясь из Ивового Леса в Дубы-у-воды, я взял с собой побольше денег, рассчитывая всячески баловать Би на ярмарке. Неужели это было только вчера? Меня охватила тоска. День, который я хотел посвятить радостям и веселью, обернулся жестокостью и кровопролитием. Чтобы спасти жизнь Шута, мне пришлось отправить дочь домой под сомнительной защитой писаря Фитца Виджиланта и леди Шун. Мою малышку Би, которая в свои девять лет выглядит едва на шесть. Каково ей там сейчас? Неттл обещала послать в Ивовый Лес птицу, чтобы сообщить, что я благополучно добрался в Олений замок, и я знал, что могу положиться в этом на старшую дочь. Так что чуть позже я напишу несколько писем. Фитцу Виджиланту, леди Шун, но главное – Би. Хороший гонец на добром коне доставит их за три дня. Ну или за четыре – если снова начнутся метели. А пока хватит и голубиной почты. И, раз уж у меня есть время, схожу-ка я в Баккип, куплю себе новую одежду на деньги, оставленные Чейдом, и побольше подарков для Би. Подарков по случаю Зимнего праздника. Чтобы показать, что я думал о ней, даже когда меня не было рядом. Я побалую себя тем, что побалую свою дочь! Пусть даже подарки и прибудут с опозданием на несколько дней.
Я мог бы связаться с Дьютифулом или Неттл при помощи Силы и договориться, чтобы мне дали лошадь, но предпочел спуститься в город пешком. Лошади спотыкаются и оскальзываются на обледенелой брусчатке идущих под уклон улиц, да и Дьютифул наверняка все еще занят на переговорах с торговцами. А Неттл, скорее всего, до сих пор злится на меня, и недаром. Лучше не трогать ее какое-то время, пусть остынет.
Дорога оказалась куда шире, чем я помнил. Деревья вдоль нее вырубили, а ямы заделали. Сам город стал ближе – он разросся, дома и лавки уже карабкались вверх по склону, к замку. Там, где раньше рос лес, теперь начинались окраины, на улице шла бойкая торговля, стояла дешевая таверна «Оленья стража», а позади нее, кажется, публичный дом. Дверь этого заведения под названием «Веселая форель» кто-то снес с петель, и хмурый хозяин прилаживал ее на место. Дальше начинался старый Баккип, украшенный к празднику венками, гирляндами и яркими полотнищами. На улицах было многолюдно – нагруженные посыльные спешили в таверны и гостиницы, гуляли путешественники, бойко предлагали всевозможный товар торговцы, торопясь заработать на празднике.
Не сразу я нашел то, что искал. В лавочке, торгующей снаряжением для моряков и стражников, я подобрал себе две дешевые рубахи почти по размеру, длинный жилет из коричневой шерсти, теплый плащ и какие-никакие штаны – на первое время сойдет. При мысли, что я успел привыкнуть к одежде получше, я невольно улыбнулся и направился к портному, где меня немедленно обмерили и обещали, что все будет готово через пару дней. Я опасался, что мне придется задержаться в Оленьем замке как раз на два дня, а то и дольше, но сказал, что доплачу, если заказ будет готов раньше. Потом, путаясь и сбиваясь, я описал портному Шута – примерный рост и объемы, которые ныне, увы, стали намного меньше прежних. Портной заверил, что позже в этот же день в его мастерской приготовят белье и пару халатов и на эти размеры. Я сказал, что мой друг болен и ему лучше подойдет мягкая ткань. И добавил денег, чтобы поторопить швей.
Когда с обязательными покупками было покончено, я направился туда, где на улицах царила веселая суматоха. Все было совсем как во времена моего детства: кукольные представления, жонглеры, песни и танцы, девушки в венках из падуба. Торговцы предлагали сладости и подарки, знахарки – амулеты и снадобья, на улицах можно было найти любое развлечение, какого захочет душа. Мне не хватало Молли и отчаянно хотелось, чтобы Би была со мной, – так хотелось показать ей все это и повеселиться вместе с ней.
Я купил ей подарков. Ленты с колокольчиками, леденцы на палочке, серебряное ожерелье с тремя янтарными птичками, пакетик орехов с пряностями, зеленый шарф с вывязанными на нем желтыми звездами, маленький ножик с хорошей рукояткой из рога и, наконец, холщовую сумку, чтобы сложить все это. Мне пришло в голову, что гонец может вместе с письмами отвезти в Ивовый Лес и подарки. Поэтому я наполнил сумку до краев, так что под конец она едва закрывалась. Я купил бусы из пятнистых ракушек с далеких берегов, мешочек душистых трав, чтобы положить в сундук с зимней одеждой, и много чего еще. Стоял на диво погожий зимний день, свежий ветер приносил запах моря. И сердце у меня пело, когда я представлял, как будет радоваться Би, доставая безделушки одну за другой. Я не спешил покидать праздничные улицы, обдумывая письмо, чтобы отправить вместе с подарками. Надо подобрать слова, правильные и простые, и пусть Би сама прочтет в моем сердце, как мне жаль, что пришлось оставить ее. Но вскоре ветер снова натянул серые снежные тучи, и пришла пора возвращаться в замок.
На обратном пути я зашел в портняжную мастерскую – мне повезло, одежда для Шута была готова. Когда я двинулся дальше, низкие тучи уже обложили горизонт. Пошел снег, и пока я брел по дороге, круто поднимавшейся к замку, ветер жалил лицо. Ворота я миновал так же легко, как и когда выходил, – по случаю Зимнего праздника и прибытия гостей из Удачного страже было велено не допытываться у входящих, что у них за дела.
Но это напомнило мне о том, что рано или поздно придется решить еще один вопрос. Мне нужно было как-то назваться. С тех пор, как я по просьбе Би сбрил бороду, даже Риддл не уставал удивляться, как молодо я выгляжу. Я много лет не был в Оленьем замке и теперь опасался представляться Томом Баджерлоком. И не только потому, что седая прядь, похожая на барсучий хвост, давно исчезла, а еще и потому, что те, кто помнил Тома Баджерлока, слишком удивились бы, увидев перед собой мужчину лет тридцати с небольшим, когда ему должно быть уже шестьдесят.
Через кухню я на этот раз не пошел, а воспользовался боковой дверью, через которую ходили в основном посыльные и слуги высшего ранга. Плотно набитая сумка служила отличным оправданием, а когда помощник управляющего поинтересовался, куда я иду, я сказал, что несу посылку для леди Неттл.
Гобелены и мебель в замке сменились, но расположение господских покоев согласно высоте положения их обитателей оставалось примерно тем же, что и во времена моего детства. По лестнице для слуг я поднялся на этаж, где селили низшую знать, потоптался немного в коридоре, словно ожидая, пока меня впустят в комнаты, и, оставшись в одиночестве, незамеченным поднялся на этаж выше, где были старые покои леди Тайм. Ключ легко повернулся в замке, и я вошел. Ход в потайные коридоры начинался в шкафу, набитом затхлыми старушечьими платьями.
Я пробрался в лаз так же неуклюже, как и накануне ночью. Так ли уж необходима вся эта секретность? Шут попросил поселить его в тайных комнатах, потому что боялся преследователей, но, пройдя через камни, мы наверняка оставили далеко позади любую погоню. Однако потом я вспомнил, как умерла Белая девушка, как паразиты пожирали ее глаза, и решил, что осторожность все же не помешает. Пусть лучше Шут поживет там, где его никто не найдет, – хуже не будет.
Пока меня не было, в комнатах успел побывать кто-то из загадочных подручных Чейда. Надо бы познакомиться с ним. Или с ней. Лохмотья Шута исчезли, пустая ванна стояла в углу. Грязные тарелки и бокалы были вымыты и расставлены по местам. В дальнем углу очага стоял тяжелый глиняный горшок, из-под крышки доносился аромат тушеного мяса. Стол был застелен скатертью, на которой, завернутый в чистую желтую салфетку, лежал каравай хлеба, стояла тарелочка с по-зимнему бледным маслом и пыльная бутылка красного вина. Стол был накрыт на двоих, возле тарелок и приборов ожидали кружки.
На спинке стула висели две удобные ночные сорочки из льняного полотна – должно быть, заботами Кетриккен. К ним прилагались две пары свободных штанов из той же ткани. Чулки для сна, связанные из ягнячьей шерсти, были аккуратно скатаны в шарики. Я улыбнулся при мысли о том, что, возможно, бывшая королева отыскала эти мягкие вещи в своем собственном шкафу. Собрав одежду, я положил ее в изножье кровати.
Наряд, оставленный на другом стуле, выглядел загадочно. На спинке висело лазурно-голубое платье с разрезными рукавами и множеством лишних пуговиц. На сиденье лежали штаны из черной шерсти – довольно-таки удобные, заканчивающиеся у щиколоток бело-голубыми манжетами. Туфли без задников, стоявшие на полу возле стула, напоминали пару лодочек, их острые мыски круто задирались вверх, а каблуки были широкими и устойчивыми. Даже если бы Шут окреп достаточно, чтобы разгуливать по Оленьему замку, эта обувка, на мой взгляд, оказалась бы ему велика.
Шут дышал глубоко и ровно – едва перешагнув порог комнаты, я понял, что он спит. И пусть себе спит, подумал я, подавив мальчишеское желание разбудить его и спросить, как он себя чувствует. Оставив друга в покое, я сел к старому письменному столу Чейда, чтобы написать Би. В голове теснились тысячи слов, но я вывел лишь первую строчку и надолго задумался, уставившись на чистый лист бумаги. Мне так много хотелось ей сказать – заверить, что я скоро снова буду дома, дать совет, как лучше вести себя с Фитцем Виджилантом и леди Шун… Но что, если письмо прочитает не только Би? Хотелось бы надеяться, что никто больше не станет в него заглядывать, однако осторожность, привитая с детства, взяла верх, и я решил не писать ничего такого, что могло бы настроить окружающих против моей девочки. Поэтому я лишь выразил надежду, что Би понравятся мои маленькие подарки. Я давно обещал ей нож, чтобы носить на поясе, и вот теперь наконец купил его. В письме я сказал, что рассчитываю на ее благоразумие в обращении с ним. Еще добавил, что скоро вернусь и хорошо бы, чтобы она не теряла без меня времени даром. Я не стал писать дочери о необходимости усердно учиться под руководством своего нового наставника. На самом деле я надеялся, что уроки возобновятся только после окончания Зимнего праздника, когда я уже вернусь. Но об этом я тоже не стал писать и лишь пожелал Би хорошо отпраздновать, добавив, что ужасно по ней скучаю. Тут я на какое-то время впал в задумчивость. Пришлось напомнить себе, что уж Ревел-то позаботится, чтобы праздник прошел как следует. В тот роковой день я собирался нанять менестрелей в Дубах-у-воды, да так и не успел. А повариха Натмег обещала приготовить праздничные блюда, список которых составил Ревел. Этот список так и лежит где-то у меня на столе.
Моя дочь заслуживала большего, но я ничего не мог сделать отсюда, издалека. Придется ограничиться подарками до тех пор, пока я не вернусь домой, чтобы быть рядом с Би.
Я свернул письмо и перевязал свиток одним из шнурков Чейда. Потом нашел воск, запечатал им узел и оставил оттиск своего перстня. Моей печаткой был барсучий след – знак помещика Тома Баджерлока по прозвищу Барсучий Хвост. Фитцу Чивелу Видящему не полагалось королевского атакующего оленя на печатку.
Мой Дар встрепенулся, давая знать о появлении чужака. Мои ноздри дрогнули, принюхиваясь. Я не шелохнулся, но позволил взгляду бездумно блуждать по комнате. Там! Там, за старым гобеленом с изображением охоты с борзыми на оленя, прикрывающим один из потайных входов, кто-то дышит. Я сосредоточился, тело приготовилось действовать. Сам я, в отличие от чужака, дышал беззвучно. Я не стал хвататься за оружие, лишь переместил свой вес, чтобы быть готовым в любое мгновение вскочить, метнуться или упасть на пол. Я ждал.
– Господин, пожалуйста, не надо на меня нападать.
Мальчишеский голос. По-деревенски растягивает гласные.
– Входи. – Я не стал ничего обещать.
Он решился не сразу. Потом очень медленно отвел гобелен в сторону и вошел в тускло освещенную комнату. Оказавшись на свету, мальчишка показал мне свои руки – в правой ничего не было, в левой он держал свиток.
– Вам письмо, господин. Вот и все.
Я внимательно пригляделся к нему. Он и правда был совсем еще мальчишка, лет от силы двенадцати. Костлявый, с узкими плечами. Он и когда вырастет, не станет крупным мужчиной. На нем была синяя ливрея, какие носили все пажи в Оленьем замке. Каштановые волосы, вьющиеся, как шерсть барашка, и карие глаза. Надо же, какой осторожный: вышел на свет, но остался стоять ближе к выходу. А прежде почувствовал опасность и предупредил меня о своем появлении. Это заставило меня его уважать.
– От кого письмо?
Мальчишка облизнул губы кончиком языка:
– От того, кто знал, что вы здесь. От того, кто научил меня, как сюда попасть.
– А откуда ты знаешь, что письмо предназначено именно мне?
– Он сказал, я найду вас здесь.
– Но здесь мог оказаться кто угодно.
Он покачал головой, но не стал спорить:
– У вас нос сломан много лет назад. И засохшая кровь на рубашке.
– Ладно, давай сюда это письмо.
Он приблизился опасливо, как лис, задумавший утащить тушку кролика из капкана. Ступая легко и не сводя с меня глаз, подошел к столу, положил на него свиток и отступил.
– Это все? – спросил я.
Он оглядел комнату, задержавшись взглядом на запасе дров и еде:
– Еще я готов принести все, что пожелаете, господин.
– А зовут тебя?..
И снова он ответил не сразу:
– Эш, господин. – И умолк, глядя на меня.
– Мне больше ничего не нужно, Эш. Можешь идти.
– Господин, – почтительно ответил он. И попятился – медленно, шаг за шагом, не отрывая от меня глаз.
Когда его руки нащупали гобелен, Эш юркнул за занавесь и был таков. Я ждал, но так и не услышал его шагов на лестнице.
Выждав еще немного, я бесшумно поднялся и, крадучись, двинулся через комнату. Но когда я отдернул гобелен, за ним никого не оказалось. Я удовлетворенно кивнул. С третьей попытки Чейд все-таки нашел себе способного ученика. Я задумался было, кто из них – Чейд или леди Розмари – обучает мальчишку и где они его нашли, но выбросил эти мысли из головы. Не мое дело. Благоразумнее будет задавать как можно меньше вопросов и по возможности держаться подальше от дел тайных убийц и политики Оленьего замка. Мне и своих забот хватает.
Я проголодался, но решил подождать, пока Шут проснется, чтобы поесть вместе с ним. Так что я вернулся к столу и взялся за послание Чейда. И стоило мне прочитать первые строки, как я почувствовал, что меня вновь затягивает в сети политических интриг.

Раз уж ты все равно здесь и тебе покуда нечем заняться, кроме как ожидать его выздоровления, возможно, ты не против немного помочь? Тебе уже принесли подходящую одежду, а при дворе распущен слух, что скоро прибудет с визитом лорд Фелдспар из Высокой Кручи – это небольшое, но процветающее имение у северо-западных границ Бакка. Лорд Фелдспар недаром носит прозвище Полевой Шпат – он совершенно черствый человек, любит выпить и, по слухам, в медной шахте на его землях недавно стали добывать весьма качественную руду. Потому он и приехал ко двору, надеясь поучаствовать в переговорах с торговцами. 

И так далее. Мое имя ни разу не упоминалось в письме, почерк явно принадлежал Чейду, но я прекрасно понимал, какая игра затевается. Дочитав послание, я внимательно изучил провинциальный наряд, приготовленный для меня. И вздохнул. К счастью, торопиться некуда – я должен буду появиться на торжественном пиру в Большом зале только вечером. Что от меня требуется, я знал: мало говорить, внимательно слушать и доложить Чейду, кто пытался сделать мне деловое предложение и насколько щедрым оно оказалось. Общий расклад, ради которого все и затевалось, я даже не пробовал вообразить. Чейд наверняка тщательно взвесил, сколько мне необходимо знать, и поделился только тем, чем счел нужным. Опять он плетет свои сети.
И все же, несмотря на досаду и раздражение, сердце мое радостно затрепетало. Это же канун Зимнего праздника. Повара королевского замка превзойдут сами себя. На пиру будут музыка и танцы и гости со всех концов Шести Герцогств. И я под новой личиной, в наряде, который будет одновременно привлекать ко мне внимание и выдавать во мне чужака, снова, как в юности, стану шпионить для Чейда!
Я взял платье и на пробу приложил его к себе. Это оказалось никакое не платье, а щегольской и аляповатый длинный камзол под стать неудобным туфлям. Пуговицы – костяные, с нарисованными крошечными цветочками – шли не только спереди, но и по широким манжетам. Несметное множество пуговиц, которые ничего не застегивали, а служили лишь украшением. Ткань была мягкая, какого-то незнакомого мне вида. Взяв камзол в руки, я сперва удивился его тяжести, а потом сообразил, что кто-то уже разложил все необходимое по потайным карманам.
Обшарив их, я нашел отличный набор маленьких отмычек и миниатюрную пилку с острыми зубцами. В другом кармане обнаружился бритвенно-острый ножичек, какие предпочитают карманники. Насчет своих способностей в этом ремесле я сильно сомневался. Несколько раз мне доводилось шарить по чужим карманам по приказу Чейда – не в поисках денег, конечно, а чтобы выяснить, чьи любовные письма хранит в кошельке Регал или у кого из слуг завелось слишком много серебра для честного лакея. Но это было много лет назад. Очень много.
Шут в кровати еле слышно застонал, и я, перебросив камзол через руку, кинулся к нему.
– Шут! Ты проснулся?
Его лоб был изборожден морщинами, глаза плотно закрыты, но при звуках моего голоса на губах Шута появилось нечто похожее на улыбку.
– Фитц… Это сон, да?
– Нет, дружище. Ты здесь, в Оленьем замке. И в безопасности.
– Ах, Фитц. Я всегда в опасности. – Он слегка закашлялся. – Я думал, что умер. Проснулся – и не почувствовал ни боли, ни холода. Вот я и решил, что наконец умер. А потом пошевелился, и боль вернулась.
– Прости меня, Шут.
Это я нанес ему самые свежие раны. Я не признал его, увидев, как больной и, возможно, безумный нищий прижимает к себе мою Би. Я бросился спасать дочь и несколько раз ударил его ножом, прежде чем понял, что вижу перед собой моего самого старого друга на всем белом свете. Я бросился лечить его при помощи Силы, это помогло закрыть раны и остановить кровотечение, но исцеление истощило его. Кроме того, пока я врачевал то, в чем был виноват сам, я обнаружил в теле Шута и другие, давние, повреждения. Зараза, которую он носит в себе, пожирает его изнутри. Медленно убивает. Остается только одно: дать Шуту набраться сил в достаточной мере, чтобы можно было предпринять более серьезное исцеление.
– Ты голоден? Есть тушеное мясо, очень мягкое. А еще красное вино и хлеб. И масло.
Он ответил не сразу. Его слепые глаза казались тускло-серыми в скудном свете. Они двигались в глазницах, как будто он пытался разглядеть все, о чем я говорил.
– Правда? – сказал Шут. – Тут в самом деле столько еды? Ох, Фитц, я боюсь двинуться с места – вдруг очнусь и окажется, что и тепло, и одеяла, и еда – только сон…
– Тогда давай я принесу тебе еду в постель?
– Нет-нет, не надо. У меня все мимо рта. Дело не только в слепоте, но и в руках. Они дрожат. И дергаются.
Он пошевелил руками, и мне стало дурно. На одной подушечки пальцев были срезаны, и на их месте наросли грубые рубцы. Костяшки страшно выпирали. А ведь когда-то это были красивые и изящные кисти, они так ловко жонглировали, разыгрывали кукольные представления и резали по дереву… Я отвел глаза.
– Тогда пойдем. Давай я помогу тебе устроиться в кресле у огня, как вчера.
– Позволь я сам буду искать дорогу, а ты только предупреждай меня, чтобы я что-нибудь не опрокинул. Хочу обследовать комнату. С тех пор, как меня ослепили, я неплохо научился обследовать комнаты на ощупь.
Я не нашелся, что ответить. Шут тяжело навалился на мою руку, и я пошел рядом, поддерживая его, пока он нашаривал дорогу.
– Чуть левее, – предупредил его я.
Шут сильно хромал. Кажется, ему было очень больно опираться на опухшую ногу. Как ему вообще удалось проделать столь долгий путь в таком состоянии? Как он шел в одиночку по дорогам, ничего не видя? Не сейчас, сказал я себе. У нас еще будет время поговорить об этом.
Нащупав спинку кресла, он ухватился за нее и нашарил подлокотник. Обойти кресло и опуститься в него тоже потребовало некоторых усилий. Справившись, он вздохнул – не то чтобы удовлетворенно, но так, будто закончил непростое дело. Его дрожащие пальцы легко пробежались по столу, потом он опустил руки на колени.
– Боль не дает покоя, но, думаю, она не помешает мне проделать обратный путь. Вот отдохну тут немного, подлечусь – и мы с тобой пойдем и выжжем это змеиное гнездо. Но мне нужно вернуть себе зрение, Фитц. Я хочу быть тебе не обузой, а помощником на пути в Клеррес. Вместе мы заставим их заплатить за все. Мы совершим правосудие, которого они заслуживают.
Правосудие. Чейд всегда называл дела тайных убийц «тихой работой» или «королевским судом». А если я отправлюсь в путь, вняв просьбам Шута, что я буду вершить? Шутовской суд?
– Сейчас я положу тебе еды, – сказал я, решив пока ничего не отвечать Шуту на его тревоги.
Я положил ему на тарелку немного мелко нарезанного мяса и несколько маленьких ломтиков хлеба с маслом. Налил в кружку вино. Потом взял Шута за руку, чтобы дать ему нащупать приборы, но забыл предупредить его, и он дернулся так, будто мое прикосновение обжигало.
– Прости! – выпалили мы одновременно.
Я усмехнулся, но Шут остался серьезен.
– Хотел помочь тебе найти еду, – пояснил я.
– Знаю, – тихо ответил он.
Его руки, словно пугливые мыши, нашарили кромку столешницы и несмело двинулись дальше. Замерли у края тарелки. Пальцы пробежались по ее содержимому, едва касаясь. Наконец Шут взял кусок мяса и положил в рот. Я хотел было сказать ему, что рядом лежит вилка, но прикусил язык. Разумеется, он и сам это понимал. Не стоит указывать измученному калеке на столовые приборы, будто забывчивому ребенку. Шут ощупью нашел салфетку.
Некоторое время мы молча ели. Прикончив то, что лежало у него на тарелке, Шут мягко попросил меня нарезать ему еще мяса и хлеба. Пока я занимался этим, он вдруг спросил:
– Ну и как складывалась твоя жизнь, пока меня не было?
Я замер на мгновение, потом переложил нарезанное ему на тарелку.
– Это была прекрасная жизнь, – сказал я и сам удивился тому, что голос у меня не дрогнул.
Так трудно было подобрать слова… Как вкратце рассказать обо всем, что произошло за двадцать четыре года? Как описать ухаживание, женитьбу, рождение дочери и смерть жены? Я попытался.
– Что ж… Когда мы с тобой расстались? Я тогда затерялся в столпах Силы по пути домой. Дорога, которая прежде занимала мгновения, отняла у меня несколько месяцев. Но однажды камень все-таки выплюнул меня. Я потерял сознание, а когда пришел в себя, узнал, что ты был здесь, но ушел. Чейд передал мне твой подарок, резную фигурку. Я наконец познакомился с Неттл. Она встретила меня в штыки, особенно поначалу. Я… ну, я стал ухаживать за Молли. Мы поженились. – У меня перехватило горло. Пересказывая нашу историю, пусть даже так скупо и коротко, я вновь ощутил, сколь много потерял, и сердце мое облилось кровью. Я хотел сказать, что мы были счастливы. Но не мог выговорить этого в прошедшем времени.
– Соболезную твоей утрате. – В устах Шута традиционная формула прозвучала с искренним сочувствием.
На миг я растерялся:
– Откуда ты?..
– Откуда я знаю? – Он тихо хмыкнул, словно бы недоверчиво. – Ах, Фитц. Почему, по-твоему, я оставил вас? Я хотел, чтобы ты хоть немного пожил той жизнью, которая в моих видениях будущего должна была начаться после того, как я умру. Я видел множество будущих, но во всех ты неустанно добивался Молли, завоевывал ее сердце и наконец обретал, пусть отчасти, счастье и покой. То счастье, что оставалось для тебя недостижимым, покуда я был рядом. Во множестве вариантов будущего она умирала и ты оставался в одиночестве. Однако эта утрата не отменяет всего того, что у тебя было, – все эти годы с Молли. Она так любила тебя.
Он вернулся к еде. Я сидел, не шевелясь. Горло сдавило с такой силой, что я едва не задохнулся от боли. Даже дышать было трудно. И хотя Шут был слеп, я чувствовал, что он понимает, каково мне. Он ел очень медленно, словно стараясь растянуть и удовольствие от еды, и молчание между нами, столь необходимое мне. Все так же неспешно он подобрал остатки подливы последней корочкой хлеба. Съел, вытер пальцы салфеткой, нащупал кружку. Когда Шут пригубил вино, на его лице отразилось блаженство.
Поставив бокал, он негромко сказал:
– То, что я помню о вчерашнем дне, не дает мне покоя.
Я хранил молчание.
– Думаю, я провел в пути всю позапрошлую ночь. Помню, шел снег и я понимал, что нельзя останавливаться отдохнуть, пока не найду хоть какое-нибудь укрытие. У меня была хорошая палка вместо посоха, это очень помогает, когда надо идти вслепую на больных ногах. Мне теперь тяжело ходить без палки. Да, вспомнил – дорога вела к Дубам-у-воды. Мимо проехала телега, возница обругал меня и крикнул, чтобы я убрался с дороги. Я посторонился. Но за телегой в снегу мне удалось нащупать следы, и я знал, что эта колея рано или поздно приведет меня туда, где можно укрыться от непогоды. И я пошел по ним. Ног я не чувствовал. Вместе с чувствительностью ушла и боль, но зато я стал чаще падать. Думаю, в Дубы-у-воды я добрался уже очень поздно. На меня залаяла собака, и кто-то прикрикнул на нее. Колея от телеги привела к конюшням. Внутрь меня не пустили, но снаружи была куча соломы и навоза. – Он поджал губы на мгновение и сухо пояснил: – Я уже знал, что в соломе с навозом можно согреться.
Я кивнул, потом спохватился, что он не видит меня, и сказал:
– Да, это правда.
– Я немного поспал, потом встал и пошел. В городе началась суета. Какая-то девушка пела старую песню из тех, что мне доводилось слышать в Баккипе по случаю Зимнего праздника. И я подумал, что, возможно, в такой день будут хорошо подавать. Праздники порой смягчают сердца. Я решил попробовать вымолить немного еды и поесть, а потом, если попадутся добрые люди, попросить их отвезти меня в Ивовый Лес.
– Так ты шел ко мне!
Шут медленно кивнул. Его рука ощупью проползла по столу, нашла кружку. Сделав скупой глоток, Шут поставил ее на место.
– Конечно, к тебе. Так вот, я стал просить подаяние, но хозяйка лавки, возле которой я остановился, все разорялась, гоня меня прочь. Я и сам понимал, что надо идти. Но я так устал, а то место, у лавки, давало укрытие от ветра. Ветер бывает страшен, Фитц. Стоит подняться ветру, и вполне сносный день превращается в пытку.
Он замолчал и обхватил себя за плечи, словно ему стало зябко при одной мысли о ветре.
– А потом… – продолжил Шут, – потом подошел мальчик. Он дал мне яблоко. Тут лавочница снова стала браниться и крикнула мужу, чтобы прогнал меня скорее. Тогда мальчик помог мне отойти от двери…
Шут снова умолк. Голова его поворачивалась из стороны в сторону. Думаю, он не осознавал этого. В эту минуту он походил на гончую, пытающуюся почуять потерянный след. И вдруг его словно прорвало:
– Это было так ярко, Фитц! – воскликнул он с горечью. – Это был сын, которого я искал! Мальчик коснулся меня, и я стал видеть его глазами. Я видел, каким сильным он может стать однажды, если обучить его правильно, если не дать Слугам поразить его своей порчей. Я нашел его и не мог сдержать радости. – Желтоватые мутные слезы хлынули по его исчерченным шрамами щекам.
Я сразу вспомнил просьбу Шута, которую он пытался передать с многочисленными посланцами: найти Нежданного Сына. Неужели у Шута был сын? Неужели Шут стал отцом вопреки всему, что я знал о нем? С того дня, когда посланница передала мне его слова и умерла, я перебрал и отверг десятки предположений о том, кто мог быть матерью этого ребенка.
– Я нашел его, – печально проговорил Шут. – И тут же потерял. Когда ты ударил меня ножом.
Стыд и вина окатили меня жгучей волной.
– Шут, прости меня. Я бы никогда не причинил тебе зла. Но я не узнал тебя.
Он покачал головой. Рука, похожая на клешню, нашла салфетку. Шут вытер лицо. Следующие слова прозвучали хрипло, как вороний грай:
– Что произошло, Фитц? Почему ты пытался убить меня?
– Я испугался за ребенка. Я вышел из таверны в поисках моей малышки и увидел тебя…
– Твоей малышки? – недоверчиво воскликнул он, перебив мои попытки объясниться.
– Да. Моей Би. – Невзирая на все ужасы, я невольно улыбнулся. – У нас с Молли родился ребенок, Шут. Крошечная девочка.
– Нет, – заявил он с железной уверенностью. – Я видел много вариантов будущего, но ни в одном из них у тебя больше не было детей.
Его лоб прорезали морщины. На изуродованном шрамами лице трудно было прочесть что-нибудь, но мне показалось, что Шут еле сдерживает гнев.
– Если бы это было правдой, я бы знал! Я бы провидел это! Я – истинный Белый Пророк, я бы провидел!
Он ударил по столу, дернулся от боли и прижал ушибленную руку к груди.
– Я бы провидел, – повторил он с прежней настойчивостью, но уже тише.
– Но это правда, – мягко сказал я. – Понимаю, в это трудно поверить. Мы и сами думали, что у нас уже не будет детей. Молли сказала, что годы, когда она могла понести, позади. А потом появилась Би. Наша малышка.
– Нет, – упрямо повторил Шут. Он поджал губы, и вдруг подбородок его задрожал, будто у ребенка. – Этого не может быть. Этого не может быть, Фитц. Как же так? Если я не провидел столь важного события в твоей жизни, что еще я мог упустить? Сколько еще ошибок я сделал? Что, если я и насчет себя заблуждался?
Он опять замолчал. Его слепые глаза двигались, словно пытаясь отыскать меня.
– Фитц… Не сердись, но я должен спросить. – После минутного колебания он прошептал: – Ты уверен? Совершенно уверен? Ты точно знаешь, что это ваш с Молли ребенок? Не может быть так, что она дочь Молли, но не твоя?
– Би – моя дочь, – сказал я без выражения. Я и сам не ожидал, что его вопрос так уязвит мое самолюбие. – Точно моя, – добавил я с вызовом. – Она унаследовала от моей матери черты жителей Горного Королевства.
– Ты едва помнишь свою мать.
– Я помню достаточно, чтобы не сомневаться: моя дочь похожа на нее. И я достаточно хорошо помню Молли, чтобы не сомневаться в ней. Ни на миг. Шут, это было недостойно с твоей стороны спрашивать такое.
Он опустил голову, словно уставился себе на колени.
– Теперь я вообще мало чего достоин, – заключил он и встал так резко, что едва не опрокинул стол. – Пойду лягу. Мне нехорошо.
И он поковылял прочь от меня, вытянув перед собой одну изуродованную руку и прижав другую к подбородку, словно защищаясь.
– Я понимаю, ты плохо себя чувствуешь. – Мне вдруг стало стыдно за свою резкость. – Ты сейчас сам на себя не похож, Шут. Но скоро ты снова станешь собой. Вот увидишь.
– Думаешь? – Шут не обернулся, а говорил в пустоту перед собой. – Я вот не уверен. Десять лет меня убеждали, что я вовсе не тот, кем себя считал. Не Белый Пророк, а мальчишка с разыгравшимся воображением. И то, что ты только что рассказал, заставляет задуматься – вдруг они правы?
Мне было невыносимо видеть его таким раздавленным.
– Шут! Вспомни, что ты говорил мне много лет назад. Мы уже живем в будущем, которого ты не провидел. В будущем, где ни ты, ни я не умерли.
Он ничего не ответил. Добравшись до кровати, ощупал ее, потом сел на краешек. И не лег, а рухнул на постель, натянул на голову одеяла и затих.
– Я сказал правду, старый друг. У меня есть малышка-дочь, и я нужен ей. Я не могу оставить ее. Я должен быть рядом, чтобы растить ее, учить и защищать. Я не могу пренебречь отцовским долгом. И не хочу.
Продолжая говорить, я прибрался на столе – вытер лужи и крошки, оставшиеся после Шута, и закупорил недопитую бутылку. Я ждал ответа, но Шут молчал, и с каждым мгновением на душе у меня становилось все тяжелее.
Наконец я не выдержал и добавил:
– Что до того, о чем ты просил ночью… Я бы сделал это ради тебя. Ты же понимаешь. Если бы только мог. Но теперь я прошу тебя, как вчера просил ты: ради меня, пойми, что я вынужден сказать нет. По крайней мере, сейчас.
Молчание тянулось и тянулось, словно нить укатившегося клубка. Я сказал то, что должен был сказать, и рано или поздно Шут поймет. Он не самолюбив и не безжалостен, чтобы не понять. Он признает, что я сказал правду. Я не могу отправиться с ним, как бы отчаянно ни требовалось убить всех, кого он хотел видеть убитыми. У меня есть дочь. Я должен быть ей опорой и защитой. Би превыше всего. Я разгладил простыню и одеяло на своей половине постели. Возможно, Шут уже заснул.
Я сказал негромко:
– Вечером мне придется уйти – Чейд нашел для меня поручение. Возможно, я вернусь очень поздно. Ничего, если тебе придется побыть одному?
Снова никакого ответа. То ли Шут и правда мгновенно провалился в сон, то ли просто дулся и не хотел разговаривать. «Оставь это, Фитц, – сказал я себе. – Шут болен. Отдых ему сейчас нужнее всего».

Глава 2. Лорд Фелдспар

Что есть тайна? Нечто большее, чем сведения, известные лишь немногим или даже одному-единственному человеку. Тайна – это власть. Это узы. Она может быть проявлением величайшего доверия или ужаснейшей из угроз. 
Тайна сокрытая дает власть, но и открыв тайну, можно обрести власть. Порой бывает непросто понять, какой выбор даст больше власти и силы. 
Всякий человек, стремящийся к власти, должен стать собирателем тайн. Даже самый крошечный секрет может дорого стоить. Людям свойственно ценить собственные тайны дороже, чем чужие. Посудомойка способна предать принца, лишь бы только не прозвучало во всеуслышание имя ее тайного любовника. 
Не следует разбрасываться тайнами, кои удалось собрать. Немало людей лишились всякой власти из-за излишней расточительности. Однако пуще того следует оберегать собственные тайны, иначе всю жизнь придется плясать под чужую дудку. 
Конфиденс Мейхен, «Иное орудие убийцы»

Я так толком и не поел, а теперь и вовсе расхотелось. Пока я прибирал после трапезы, Шут либо спал, либо очень убедительно притворялся. Я смирился с тем, что он не желает говорить со мной, и стал переодеваться в наряд лорда Фелдспара, присланный Чейдом. Признаться, я немного нервничал. Одежда пришлась мне впору, хотя и оказалась несколько свободнее в груди и талии, чем я ожидал. К моему удивлению, наряд был очень удобным. Переложив кое-какие мелочи в потайные карманы, я сел, чтобы переобуться. Каблуки были непривычно высоки, а загнутые мыски выдавались далеко вперед и венчались маленькими кисточками. Я пять раз прошелся из конца в конец комнаты, прежде чем почувствовал себя достаточно уверено, чтобы не споткнуться в самый неподходящий момент.
В комнате Чейда было большое, отлично отполированное зеркало. Он и сам немало им пользовался, и заставлял упражняться перед ним своих учеников. Однажды по его настоянию мне пришлось целую ночь отрабатывать перед зеркалом разные улыбки – искреннюю, обезоруживающую, насмешливую, скромную… Перечень казался бесконечным, и под утро у меня ныли все мышцы лица. И вот теперь я взял канделябр и подошел к зеркалу, чтобы взглянуть на лорда Фелдспара, владельца Высокой Кручи. К наряду прилагалась мягкая шапочка, отделанная золотым шитьем и пуговицами, в которую был вшит парик с каштановыми локонами. Я примерил ее, гадая, как носят этот головной убор и насколько сильно он должен свисать набок.
В шкафу Чейда хранился целый поднос причудливых украшений. Я выбрал два вызывающе больших и ярких перстня, понадеявшись, что пальцы от них не окрасятся зеленью. Потом согрел воды, побрился и снова оглядел себя в зеркале. Я уже хотел тихо выбраться из комнаты через гардероб, набитый затхлыми платьями леди Тайм, когда почувствовал слабое дуновение сквознячка. Тогда я замер, прислушиваясь, и точно в нужный момент спросил:
– Не пора ли уже начать мне доверять хотя бы настолько, чтобы сказать, в чем секрет той двери?
– Наверное, придется, раз уж ты лорд Фелдспар и комната внизу теперь в твоем распоряжении. – Чейд вышел из-за угла, остановился, оглядел меня и одобрительно кивнул. – Ни за что не догадаешься, где кроется ее механизм. Он даже не в этой стене. Смотри. – Чейд подошел к камину и вынул один из его кирпичей вместе с раствором, скрепляющим кладку. За кирпичом оказался черный железный рычаг. – Туговато ходит. Я позже пришлю мальчика, чтобы смазал. – С этими словами он потянул за рычаг, и сквозняк тут же прекратился.
– А как ты открывал эту дверь из моей старой комнаты?
В детстве я провел бессчетные часы, пытаясь отыскать механизм, открывающий потайную дверь в моей спальне.
Чейд вздохнул:
– Один за другим мои секреты падают под твоим напором. Признаться, меня всегда удивляло, как это ты сам не догадался насчет той двери. Я был уверен, что рано или поздно ты наткнешься на разгадку по чистой случайности. Дверь открывается шнурком от штор. Надо потянуть так, чтобы шторы полностью задернулись, а потом потянуть еще раз. Ничего не произойдет, ни звука не раздастся, но если толкнуть потайную дверь, она откроется. Вот теперь ты знаешь.
– Теперь знаю, – согласился я. – После того, как полвека бился над этой загадкой.
– Ну уж не полвека.
– Мне шестьдесят, – напомнил я. – А ты взял меня в ученики, когда мне не было и десяти. Так что выходит даже больше, чем полвека.
– Не напоминай мне про мои годы, – сказал Чейд, со вздохом опускаясь в кресло. – Не тебе пенять на скоротечное время, тебя-то оно почти не тронуло… Сдвинь шапку чуть дальше на затылок. Да, вот так. Прежде чем ты пойдешь на пир, надо чуть подрумянить твои щеки и нос, чтобы казалось, что ты начал пить еще с утра. А брови сделаем погуще.
Он еще раз критически оглядел меня, склонив голову набок.
– Этого должно хватить, чтобы никто не узнал тебя… А это что? – Он подтянул к себе мои покупки для дочери.
– Это посылка, которую мне хотелось бы как можно скорее отправить в Ивовый Лес. Для Би. Мне пришлось оставить дочку так неожиданно, да еще и при весьма пугающих обстоятельствах. А ведь это первый Зимний праздник, который ей придется встречать без матери. Я надеялся быть с малышкой в эти дни.
– Отправим сегодня же, – серьезно пообещал Чейд. – Если бы я знал, то передал бы твою посылку с небольшим отрядом, который выслал туда утром. Они поедут быстро.
– Это всякие мелочи, купленные на рынке. Запоздалые подарки к Зимнему празднику… Погоди, ты послал в Ивовый Лес солдат? Но зачем?
– Фитц, где твоя голова? Ты бросил Шун и Фитца Виджиланта без защиты. У тебя даже ворота не охраняются. Хорошо еще, у меня поблизости есть один или двое знакомцев, которые что-то соображают. Боевыми навыками они похвастаться не могут, но смотреть в оба умеют. Если заметят опасность, предупредят Ланта. А если погода не испортится, дня через три подоспеет и мой отряд. Те еще разбойники, но командир свое дело знает. Капитан Стаут держит их на коротком поводке, а когда надо, спускает с привязи, и уж тогда их ничто не остановит. – В голосе Чейда послышалось удовлетворение. Он побарабанил по столу пальцами. – Голубь сегодня еще не прилетал, но по плохой погоде такое бывает.
– Голубь?
– Фитц, я ничего не упускаю. Я присматриваю за всем и всеми, кто находится в моем ведении. Как присматривал и за тобой все те годы, пока ты жил здесь. И вот теперь я позаботился, чтобы из Ивового Леса каждый день присылали голубя без письма, давая мне знать, что с Шун и Лантом все хорошо. Разумная предосторожность, не более!
Я и раньше знал, что у Чейда есть свой человек в Ивовом Лесу. А теперь выясняется, что ему каждый день шлют донесения. Ну хорошо, не донесения. Просто голубя, без письма. Означающего, что все в порядке.
– Чейд, мне стыдно, что я даже не подумал о безопасности Шун и Ланта, когда спешил принести сюда Шута. Ты поручил мне заботиться о них, но, боюсь, я так испугался за Шута, что все остальное просто вылетело у меня из головы.
Пока я говорил, Чейд кивал с мрачным видом, поджав губы. Лицо его окаменело. Я разочаровал его.
Потом он очень осторожно сменил тему:
– Ну что ж… Как думаешь, получится у тебя прикинуться лордом Фелдспаром на сегодняшний вечер, а может, еще завтра и послезавтра? Мне бы очень помогло, если бы среди гостей покрутился кто-то, умеющий слушать и поворачивать беседу в нужную сторону.
– Думаю, я еще не разучился. – Я чувствовал себя страшно виноватым, что подвел его. Выполняя это поручение, я смогу хоть как-то искупить свой промах. – Что тебя интересует?
– О, как обычно. Все мало-мальски любопытное. Кто пытается заключать сделки за спиной короля? Кто предлагает взятки, чтобы получить более выгодные условия? Кто берет взятки? Что вообще думают люди насчет умиротворения драконов? Ну и конечно, самое ценное – это любые мелочи, неожиданные для нас.
– У тебя есть на примете кто-то, к кому надо присмотреться особо?
– Пятеро. Нет, шестеро. – Он почесал за ухом. – Я полностью полагаюсь на твое чутье. Поделюсь кое-какими предположениями, но держи ушки на макушке, чтобы не пропустить ничего интересного.
Следующие несколько часов он посвящал меня в хитросплетения власти и влияния в нынешних Шести Герцогствах. Он подробно рассказал мне о четырех мужчинах и двух женщинах, к которым я должен был украдкой приглядеться – вплоть до того, какие напитки они предпочитают, что курят и с кем крутят романы за спиной своих супругов (таких изменников среди них было двое). Чейд вкратце описал, как добывают медную руду, чтобы я мог хотя бы поддержать разговор на эту тему, но посоветовал многозначительно помалкивать, если кто-то начнет выпытывать подробности и расспрашивать о новой жиле, которую мы якобы нашли.
И я снова, как когда-то, позволил Чейду решать все за меня. Нет, боль от утраты Молли осталась со мной, я не перестал переживать за Би и волноваться за здоровье Шута. Но я словно на время оставил свою настоящую жизнь и погрузился в прежнюю, где от меня требовалось лишь выполнять приказы Чейда и докладывать ему о том, что удалось узнать. Так было намного легче. Было даже утешительно обнаружить, что, несмотря на все мои потери и повседневные страхи, я остаюсь все тем же Фитцем и по-прежнему хорошо знаю свое дело.
Закончив наставлять меня перед работой, Чейд кивком указал на кровать:
– Как он?
– Плохо. Страдает от боли, впадает из крайности в крайность. Я обидел его, он лег и сразу заснул.
– Неудивительно. Ты правильно сделал, что не стал его будить. Пусть отсыпается. – Он взял сверток для Би, взвесил его на руке и благосклонно улыбнулся. – Эти подарки весят больше, чем те, что достались любому из детей в Оленьем замке. У меня есть прекрасный гонец. Он отправится сегодня же вечером.
– Спасибо, – сказал я, ощутив некоторую неловкость.
Чейд отмахнулся от благодарности и ушел, забрав сверток с собой. А я спустился по потайной лестнице в комнату, где жил ребенком, и закрыл дверь за собой. Для начала я просто постоял, с наслаждением оглядывая обстановку. В комнате появился дорожный сундук, очень добротный, но пыльный и побитый, словно приехал издалека. Он стоял нараспашку, часть вещей была вынута и небрежно брошена на стул. Некоторые обновки щеголяли изобилием пуговиц. Я бегло оглядел содержимое сундука. Кроме нескольких смен одежды по моей мерке, на вид новой, но не чрезмерно, тут было все, что обычно берет с собой мужчина, когда собирается долгое время где-то гостить. Любой, кому вздумается пробраться в мою комнату и порыться в вещах, убедится, что я и впрямь лорд Фелдспар – тут имелись даже платки с монограммами. Сунув один такой в карман, я отправился вниз, чтобы присоединиться к веселью в честь Зимнего праздника в Оленьем замке.
Как же там было здорово! Играла музыка, еда была превосходна, напитки, каких только душа пожелает, лились рекой. Некоторые гости вдыхали дым из крошечных жаровен на столах. Девушки в бальных платьях отчаянно заигрывали с юношами в ярких и непрактичных нарядах. Пуговиц на этих нарядах было немало. И я был далеко не единственным гостем в остроносых туфлях на каблуках. На фоне остальных мой наряд смотрелся очень даже скромно. Новая мода превратила традиционные танцы в настоящее состязание в ловкости, и не всем молодым людям удалось пройти его, устояв на ногах.
За весь вечер я пережил лишь один неприятный момент, когда заметил на другом конце зала Уэба. Не могу описать, как мне удалось почувствовать присутствие придворного мастера Дара. Должно быть, он потянулся ко мне, гадая, почему мое лицо кажется ему таким знакомым, и я ощутил это магическое прикосновение. Я отвернулся и под благовидным предлогом отошел подальше. В тот вечер я Уэба больше не видел.
Я разыскал тех, на кого Чейд просил обратить внимание, и ввязался в их разговоры, притворяясь, что принял на грудь куда больше, чем на самом деле. Я с наслаждением играл роль подвыпившего мелкого лорда, который безудержно хвастается недавно обнаружившимися на его земле богатствами. При этом я проводил больше времени среди людей торгового сословия, чем у высокого стола, где знать Шести Герцогств завязывала знакомства с гостями из Удачного, Джамелии и Кельсингры. Леди Кетриккен, в скромном бледно-желтом платье с оборками королевского темно-синего цвета, лишь мельком скользнула по мне взглядом.
Король Дьютифул с королевой Эллианой степенно прошли через зал, здороваясь с мелкими аристократами и преуспевающими торговцами. Дьютифул хранил подобающий королю торжественный и серьезный вид. Ухоженная бородка, которую он начал отращивать с недавних пор, добавляла ему солидности. Королева улыбалась, ступая рука об руку с супругом. Черные кудри на ее увенчанной короной голове были ненамного длиннее, чем мои собственные волосы. Я слышал, что королева стрижется так коротко с тех пор, как ее дочь умерла во младенчестве. Такое зримое свидетельство незаживающей душевной раны тронуло меня – кому как не мне было понять боль утраты. Я порадовался, что королева все же решила посетить празднество.
Девочка-дикарка, которую я видел когда-то скачущей верхом на пони через препятствия, выросла и стала женщиной. Эллиана была маленького роста и смуглой. Казалось бы, высокая светловолосая Кетриккен, бывшая королева Шести Герцогств, должна затмевать супругу своего сына на празднике – но ничего подобного. Кетриккен и Эллиана много лет назад пришли к согласию и теперь гармонично уравновешивали друг друга. Если Кетриккен всячески подталкивала королевство на путь обновления, поощряла новые торговые связи и новые подходы к делам, то Эллиана придерживалась традиций. Она выросла на Внешних островах, где испокон веку главными были женщины, и с молоком матери впитала, что рождена для власти. За спиной королевы шли двое ее сыновей. Наряды обоих были подобающего синего цвета – цвета Оленьего замка, однако на каждой пуговице красовался нарвал, выпрыгивающий из воды, символ материнского клана. В последний раз я видел их еще детьми, теперь это были два взрослых юноши. Принц Интегрити носил скромную корону будущего короля, принц Проспер был любимцем матери, однако с возрастом стало заметно, что он унаследовал высокий лоб Видящих. Я проводил королевскую семью взглядом, и на моих глазах выступили слезы гордости. Это была наша с Шутом заслуга – долгожданный мир между Шестью Герцогствами и Внешними островами. Спохватившись, что мои увлажнившиеся глаза выглядят неуместно, я притворился, будто закашлялся, торопливо отвернулся и затесался подальше в толпу. На миг я уронил маску лорда Фелдспара. «Держи себя в руках, Фитц», – напомнил я себе.
Мы с Чейдом решили, что в благородной груди лорда Фелдспара бьется каменное сердце. Он не питает никаких чувств к правящему семейству, руководствуясь лишь твердым намерением заплатить в казну как можно меньше налогов. Я хорошо справлялся с ролью. Всякому мелкому аристократу, соизволившему представиться мне, я вполголоса жаловался на то, как много моих кровных денежек уходит на все эти празднования. А теперь придется еще и оплачивать стада, предназначенные на прокорм драконов. Драконы! Вот пусть те, кому не повезло жить рядом с их охотничьими угодьями, и кормят этих тварей. Или перебираются в другие земли. Почему я должен расплачиваться за их невезение? Я заводил подобные разговоры в группках поблизости от тех, за кем поручил следить Чейд, и говорил достаточно громко, чтобы эти люди меня слышали.
Я ожидал, что рано или поздно кто-нибудь откликнется предложением найти обходные пути, чтобы не платить деньги в казну. Но когда такое предложение и впрямь поступило, оно исходило не от одного из подозреваемых Чейда, а от молодого человека из Фарроу. Он не принадлежал ни к аристократам, ни к торговцам – его отец буксировал баржи по реке. Юноша улыбался, любезничал со мной и очень старался напоить чем покрепче, при этом тонко намекая, что если знать, как избежать внимания сборщиков налогов в речных и торговых портах, то можно хорошо заработать. Я решил, что эту ниточку стоит отследить, и связался с Чейдом при помощи Силы. Однако оказалось, что мой наставник, опираясь на Олуха, внимательно отслеживает все, что происходит с королем Дьютифулом и еще несколькими магами из королевского круга Силы. Я не стал долго отвлекать его или делиться с кем-то еще и лишь мысленно показал Чейду своего собеседника.
А, хорошо,  – коротко отозвался он, но я почувствовал нотку удовлетворения в его голосе и понял, что помог ему приблизиться к ответу на какой-то непростой вопрос.
Ускользнув от юноши из Фарроу, я еще несколько часов бродил среди гостей. Зимний праздник – большое событие, и на пиру присутствовали правители всех Шести Герцогств и их супруги. Оставаясь неузнанным, я замечал в толпе многих друзей и знакомцев времен своей юности. Герцогиня Целерити из Бернса превратилась в красивую пожилую даму. Когда-то, целую вечность назад, совсем в другой жизни, она питала чувства к Фитцу Чивелу. Теперь за ней семенил маленький мальчик – должно быть, внук. Или даже правнук. В зале были и другие люди из моей прошлой жизни, не только благородные лорды и леди, но и торговцы и слуги. А многие из тех, кого я знал, уже не смогли бы прийти, поскольку давно покинули этот мир.
Была глубокая ночь. В многолюдном зале сделалось жарко от дыхания гостей и разгоряченных тел танцующих. Я не удивился, когда молодой речник отыскал меня, чтобы представить своего хорошего знакомого, капитана из Удачного. Тот пояснил, что принадлежит к одному из новых купеческих семейств и его раздражают десятины и сборы, которыми в Удачном обкладывают все иноземные товары.
– Старинные торговые семейства цепляются за прошлые традиции. Что ж, если они не понимают, что пришла пора взглянуть в будущее и распахнуть двери для более свободной торговли, найдутся те, кто пролезет и в окно.
Я кивнул и предложил встретиться после окончания празднества. В ответ он вручил мне гладкую дощечку, на которой значилось его имя и название корабля. Капитан сказал, что остановился в «Кровожадных гончих», гостинице в портовом районе, и будет рад меня видеть. Еще одна рыбка попалась в сети Чейда.
Желая отдохнуть, я присел у одного из малых каминов послушать менестреля, развлекавшего гостей сказанием из тех, что по традиции вспоминают на Зимний праздник. Когда я отправился на поиски кружки холодного сидра, меня перехватила молодая женщина, чуть перебравшая вина, и потребовала, чтобы я станцевал с ней. На вид ей нельзя было дать больше двадцати, и она показалась мне неразумным ребенком, забравшимся куда не надо. Интересно, где ее родители и почему они оставили ее в таком состоянии одну в разгар праздника?
Однако я станцевал с ней один из старомодных парных танцев и даже умудрился не сбиться с ритма и не перепутать шаги, несмотря на свои модные туфли на высоком каблуке. Танец был быстрым и веселым, а моя партнерша – весьма хороша собой: черные локоны, карие глаза и многочисленные юбки разных оттенков синего и голубого, одна поверх другой. Но к концу танца горло мое сдавили тоска и одиночество – столько лет я был счастлив, а теперь счастье навсегда осталось в прошлом. Поблагодарив девушку, я проводил ее к креслу у камина и улизнул. Мой канун Зимнего праздника, подумал я, давно прошел. Мне вдруг остро захотелось ощутить в своей руке крошечную ручку и поймать взгляд небесно-голубых глаз, смотрящих на меня снизу вверх. Впервые в жизни я пожалел, что моя младшая дочь не наделена Силой – тогда бы я мог дотянуться до нее сквозь снежные просторы и сказать, как я люблю ее и скучаю по ней.
Возвращаясь в свою комнату, я думал о том, что на слово Чейда можно положиться. Без сомнения, гонец уже скачет в Ивовый Лес с моими подарками и письмом. Но пройдет несколько дней, прежде чем Би получит послание и убедится, что я не забывал о ней даже в разгар праздника. Почему, ну почему я не послушался Чейда, когда он предлагал взять наделенного Силой мага-ученика, чтобы тот жил с нами в Ивовом Лесу? Такой маг мог бы рассказать мне сейчас, что там происходит. Конечно, это далеко не то же самое, что держать дочь на руках или кружить ее в танце на праздничном вечере, но все-таки лучше, чем ничего.
Я люблю тебя, Би!  – выкрикнул я при помощи Силы, словно мое послание могло само отыскать дорогу к ней. И почувствовал мягкое касание Неттл и Чейда – они намекали, что на сегодня я уже выпил достаточно. Возможно, они были правы, потому что в ответ я сказал им:
Я так скучаю по ней. 
Никто мне не ответил, и я пожелал им доброй ночи.

Глава 3. Похищение Би

Это верно: порой появляется великий вождь, столь внушительный и незаурядный, что одной лишь силой своего обаяния увлекает за собой тысячи последователей к великой и благой цели. Некоторые скажут вам, что надо быть таким великим вождем, чтобы добиться решительных перемен в мире. 
Правда же состоит в том, что великий вождь не может вознестись к вершинам власти без тайной помощи десятков, сотен, тысяч людей. Повитуха, помогшая появиться на свет его прабабке, столь же важна, как и кузнец, подковавший лошадь, на которой вождь возглавит великий поход. Без любого из этих людей бразды правления вырвутся из рук вождя с тою же неизбежностью, как если бы стрела поразила его в сердце. 
И потому, чтобы изменить мир, нет нужды ни копить войско, ни прибегать к грубым убийствам. Не нужно и обладать особым талантом. Записи сотен талантливых Белых позволят любому стать Изменяющим. Каждый способен предсказать незначительную перемену, которая приведет к тому, что один человек падет с трона, а иной вознесется на его место. Это стало возможным благодаря труду сотен Слуг, живших прежде нас. Нам более нет необходимости полагаться на единственного Белого Пророка, чтобы найти лучший путь для этого мира. Теперь сами Слуги могут выстлать дорогу, желанную для всех нас. 
Слуга Имакиахен, «Наставления»

Шел снег. Белые хлопья сыпались с черного неба. Я лежала на спине и смотрела вверх, в темноту ночи. Меня разбудили холодные прикосновения снежинок, таявших на лице. Я очнулась, но не ото сна. Это был не покой, а странное оцепенение, подумала я. Я медленно села – голова кружилась, меня тошнило.
Перед этим я слышала звуки и запахи. В забытьи меня манил чудесный аромат жарящегося к Зимнему празднику мяса и треск поленьев в огромном камине Большого зала. Менестрель наигрывал что-то на морской свирели, самом басовитом из народных инструментов.
Но вот я очнулась и в ужасе уставилась перед собой. Никакого Зимнего праздника или его кануна, когда люди собираются вместе, чтобы отогнать тьму, не было. Вокруг творилось нечто противоположное. Мир качался на волнах беды. Конюшня горела. Запах жарящегося мяса исходил от трупов людей и лошадей, оставшихся там. А низкие, протяжные звуки, которые показались мне зачином мелодии, были растерянными стонами людей из Ивового Леса.
Моих людей.
Я протерла глаза, силясь понять, что случилось. Руки оказались тяжелыми и бессильными, словно слепленными из теста. Кисти скрывались в непомерно больших меховых рукавицах. Или это не мои руки, а огромные звериные лапы?
Да я ли это?
Страх ударил, как кнут. А вдруг я – не я, а кто-то другой, думающий мои мысли? «Я – Би, – прошептала я. – Я – Би Видящая. Кто напал на мой дом? Как я тут очутилась?»
Я сидела, как королева на троне, в огромных открытых санях, тепло укутанная от мороза. Сани были великолепны. Две белые лошади в красной с серебром сбруе терпеливо ждали, чтобы помчать их. По обе стороны от облучка на искусно кованых крючьях, украшенных изображениями свитков, висели стеклянные фонари. Свет их падал на мягкие сиденья и изящные обводы. Я хотела провести рукой по гладкому дереву – и не смогла. Груда мехов и одеял укутывала и сковывала мое налитое сонной тяжестью тело надежнее любых веревок. Сани стояли в конце подъездной дорожки, у некогда парадного крыльца Ивового Леса. Теперь парадные двери были выломаны, дом стоял настежь.
Я тряхнула головой, силясь сбросить с разума путы. Я должна что-то сделать! Мне нужно что-то сделать, но тело такое теплое и тяжелое, как груда постиранного белья… Я не помнила, как мы вернулись в Ивовый Лес, не говоря уже о том, когда меня успели закутать в шубу и усадить в сани. Я попыталась восстановить в памяти минувший день, словно возвращаясь по своим следам в поисках оброненной перчатки. Вот я в классе с другими детьми. Вот управляющий Ревел – он умирает, но успевает предупредить, чтобы мы спасались. Вот я показываю детям вход в тайные лабиринты в стенах Ивового Леса, но дверь захлопывается передо мной. Вот мы бежим с Персивирансом. Он ранен стрелой. Меня хватают – и я почему-то бесконечно счастлива этим. Больше я ничего не помню. Но кто-то привез меня обратно, нарядил в шубу и укутал десятком одеял. И вот теперь я сижу и смотрю, как горит наша конюшня.
Я перевожу взгляд от танцующих языков огня на дом. Людей, всех, кого я успела узнать за свою недолгую жизнь, согнали перед его крыльцом. Ни на ком из них не было верхней одежды – они стояли в том, что надели с утра для домашней работы. Люди жались друг к другу, обнимали себя за плечи, пытаясь согреться. Некоторые из них были гораздо ниже ростом, и когда наконец зрение чуть прояснилось, стало понятно, что это дети. Я спрятала их, велев ни в коем случае не выходить из убежища, но они не послушались – и попались. Потом мой полуоцепеневший рассудок вспомнил о пылающей конюшне, и я подумала: возможно, дети поступили правильно. Если враги подожгли конюшню, то могли поджечь и дом.
Враги. Я крепко зажмурилась и вновь открыла глаза в надежде, что от этого мысли и все, что передо мной, обретет четкость.
Я не понимала, почему на нас напали. Если у нас и были враги, я о них не знала. Наши земли расположены далеко от моря, в герцогстве Бакк, и Шесть Герцогств сейчас ни с кем не воюют. И все же какие-то чужеземцы напали, огнем и мечом пройдя по нашему дому. Почему?
Им нужна была я.
В это трудно поверить, однако ничего иного не оставалось. Они явились, чтобы похитить меня. Верховые вражеские воины догнали меня. Догнали нас. Персивиранс… Он зажимал рану, и кровь сочилась сквозь пальцы. Жив ли он? Спрятался ли? И как я снова очутилась здесь, в Ивовом Лесу? Один из налетчиков схватил меня и стащил с лошади. Женщина, которая, похоже, была у них за главную, очень обрадовалась, что нашла меня. Она сказала, что отвезет меня домой. При этом воспоминании я нахмурилась: почему меня в ту минуту охватило такое неизбывное счастье и ликование? Что на меня нашло? Туманный человек тоже обрадовался мне и назвал своим братом.
Но я девочка. И я им об этом не сказала. От восторга я лишилась дара речи. Я раскрыла объятия навстречу туманному человеку и пухленькой, по-матерински заботливой женщине, которая спасла меня из рук налетчика, едва меня не задушившего. Дальше… в памяти сохранилась лишь теплая белизна. Больше ничего. И все-таки мне было стыдно. Я приветствовала ту, кто привел убийц к моему дому, я радовалась ей.
Я медленно повернула голову. Похоже, я ничего не могла теперь делать быстро – ни двигаться, ни думать. Медленно проступило воспоминание: я упала с лошади и сильно ударилась. Может, я ударилась головой? Может, в этом все дело?
Мои невидящие глаза уставились на горящую конюшню, зрение прояснилось. К конюшне шли двое мужчин. На них была одежда цветов Ивового Леса, желтого и зеленого. Значит, они из поместья. На них праздничные наряды. Одного я узнала – Лин, наш пастух. Мужчины что-то тащили вдвоем. Что-то тяжелое, сочащееся. Мертвое тело. Снег вокруг конюшен растаял, и они побрели, увязая в грязи. Ближе и ближе. Они что, так и войдут прямо в огонь? Но они остановились.
– Раз, два, три! – хрипло скомандовал Лин.
И они, качнув пару раз, на счет «три» бросили тело в пламя. Потом, словно марионетки, повернулись и пошли прочь от горящего здания.
Так вот зачем подожгли конюшню? Чтобы избавиться от трупов? Жаркий костер позволяет надежно спрятать следы убийства. Меня научил этому отец.
– Папа? – прошептала я.
Где он? Придет ли он, чтобы спасти меня? Сможет ли он выручить наших людей? Нет. Он бросил меня и отправился в Олений замок, чтобы попытаться спасти старого слепого нищего. Он не придет спасти меня и наших людей. Никто не придет.
– Я не настолько глупая, – тихонько проговорила я.
Слова будто сами собой сорвались с моих губ. Словно какая-то часть меня силилась достучаться, разбудить сонное, отупелое создание, в которое я превратилась. Я испуганно огляделась – не слышал ли кто моих слов? Нельзя, чтобы слышали. Потому что… если услышат… они поймут. Что поймут?
– Что они больше не управляют мной.
Эти слова я прошептала едва слышно. Я снова становилась собой, восстанавливала себя по частям. Тихо-тихо замерев в своем теплом гнезде, я собиралась с мыслями и силами. Нельзя выдать себя до тех пор, пока я не смогу действовать. Гора меховых и шерстяных одеял в санях была из нашего дома. А вот тяжелая белая шуба мягкого и длинного меха была не отсюда. От нее пахло по-чужеземному, и зверей таких у нас не водилось. На голове у меня была шапочка под стать шубе. Я вытащила руки в рукавицах из-под одеял. Меня везли, как похищенное сокровище. Это меня они хотели украсть. Меня, и почти ничего больше. Если бы они явились за добычей, рассуждала я, перед домом уже стояли бы все наши телеги и подводы, груженные добром из особняка. Но ни одной телеги рядом не было, чужаки даже не увели наших верховых лошадей. Им нужна была только я. Они убили Ревела из-за меня.
Так как же они поступят с остальными?
Я подняла глаза. Силуэты людей, согнанных в кучу, вырисовывались на фоне костров. Пленники стояли посреди метели, как скот в загоне. Некоторых поддерживали те, кто стоял рядом. Боль и ужас исказили лица до неузнаваемости. В кострах горела прекрасная мебель Ивового Леса. Чужаки разожгли их не чтобы согреть людей, а чтобы осветить ночь и не дать пленникам разбежаться. Большинство захватчиков были верхом. И лошади, и седла были чужеземные. Я раньше никогда не видела седел с такой высокой задней лукой. Преодолевая оцепенение, я попыталась сосчитать врагов – оказалось, их немного, всего около десятка. Но они были вояками, грубыми и безжалостными. Большинство – блондины с желтоватыми волосами и белыми бородами. Высокие и крепкие. Некоторые расхаживали, обнажив мечи. Убийцы, солдаты, явившиеся сюда по приказу. А волосы у них светлые, как у меня. Вот громила, который нагнал меня и поволок, едва не задушив, обратно к дому. Он стоит нос к носу с толстушкой, которая тогда накричала на него и заставила отпустить меня. А рядом с ними, если очень присмотреться… Да, это он. Туманный человек.
Я уже видела его сегодня.
Он был на ярмарке в Дубах-у-воды. Он был там и окутывал туманом весь городок. Люди шли мимо, будто не замечая его. Он стоял в переулке, и прохожие не сворачивали туда. А что было у него за спиной? Враги? Нет, я ничего не смогла тогда разглядеть, я и его-то едва различала. И сейчас тоже видела с трудом. Он стоял рядом с женщиной.
Туманный человек чем-то занят. Дело дается ему нелегко. Так нелегко, что ему пришлось ослабить свои чары вокруг меня. Поэтому я смогла изгнать его разум из своего. С каждой минутой мои мысли все больше прояснялись. Тело начинало слушаться. Я снова ощутила боль от свежих ушибов. Голова тоже заныла. Нащупав языком то место, где прикусила щеку, я разбередила ранку, чтобы почувствовать вкус крови. И сразу же вновь стала собой.
«Сделай что-нибудь! Расселась тут в тепле, пока сжигают трупы твоих друзей, а выжившие жители Ивового Леса дрожат под снегом!» Я чувствовала, что пленники ничего не могут поделать, их разум окутан туманом точно так же, как еще недавно был окутан мой. Возможно, я сама смогла прийти в себя лишь потому, что долгие годы противостояла давлению отцовских мыслей, и это вошло у меня в привычку. А люди стояли посреди всего этого ужаса, сбившись в кучу, словно овцы, заблудившиеся в метели. Чувствовали, что дело плохо, но все равно не пытались ничего сделать. Только стонали и мычали, как стадо на бойне. Снова пришли Лин и его напарник. Явились откуда-то из темноты, неся очередное мертвое тело. С каменными лицами они тяжело ступали вперед. Выполняли приказ. Должно быть, им велели не задумываться о том, что это за приказ.
Я присмотрелась к туманному человеку. Оказалось, это скорее туманный юноша или даже мальчишка. Черты его круглого лица выглядели чуть несформировавшимися, подбородок был по-детски вялым, тело – полным и дряблым, непривычным к работе. Зато, наверное, про его разум такого не скажешь, подумалось мне. Юноша сосредоточенно морщил лоб. «Солдаты, – вдруг поняла я. – Вот на кого он бросил все силы». Оставил в покое слуг из Ивового Леса, решив, что хватит и уже наведенного тумана. Сейчас он заставлял солдат стоять тихо и слушать убедительную речь женщины. Туман окутывал старика на черном коне.
Старик держал в руке меч, и с острия его, направленного в землю, сочилась тьма. Туман выглядел почти зримой дымчатой завесой. А потом я поняла, что сквозь завесу плохо видно. Она отражала свет, и старик был окружен красноватым ореолом от огня. Его морщинистое лицо внушало ужас. Казалось, его черты расплавились и потекли, да так и застыли. Кости, выступающие сквозь кожу. Бледные глаза… От него исходило ощущение злобы и ненависти ко всем, кто имел неосторожность быть менее несчастным, чем он. Я нащупала стены своего разума и проделала крохотную щелку, чтобы сквозь нее посмотреть, что  туманный человек насылает на старика. Оказалось, тот окутывал старого вояку ощущением самодовольства. Все хорошо. Дело сделано. Старика за это вознаградят, вознаградят даже лучше, чем он ожидал. Все узнают, что это его заслуга. Они услышат о его свершении и сохранят его в памяти. Они пожалеют о том, как с ним обращались. Будут падать перед ним на колени и молить о пощаде.
А теперь? Теперь ему и его людям пора взять то, за чем они пришли, и отправляться домой, а не увлекаться грабежами и насилием. Если они задержатся, все только усложнится. Будут новые схватки, новые смерти… Нет! – туман внезапно переменился. Не подбрасывай ему эту мысль.  Вместо этого туман наполнился ощущением темноты, холода и усталости. Меч в руке старика налился тяжестью. Доспехи грузом легли на плечи. Они нашли то, за чем пришли. Чем скорее они вернутся в Калсиду, тем раньше он очутится в теплых землях и обретет свою награду. Тем раньше он сможет взглянуть свысока, восседая в седле, на людишек, которые смели оскорблять его.
– Сожжем здесь все. Убьем всех и сожжем, – предложил один из его людей.
Он был верхом на гнедой лошади. И улыбался, выставляя напоказ крепкие белые зубы. Его светлые волосы были заплетены в две длинные косы, чтобы не падали на лицо. Широкий лоб, волевой подбородок… красавец, да и только. Он направил лошадь на жмущихся друг к другу пленников, и толпа раздалась перед ним, как масло под горячим ножом. В центре толпы он развернулся и крикнул старику:
– Военачальник Эллик! Почему бы нам не разнести тут все в щепки?
В ночи раздался ясный голос полноватой женщины:
– Нет. Нет, Хоген, это было бы неразумно. Не стоит рубить сплеча. Слушайся своего командира. Эллик знает, что делать. Сожгите конюшню и трупы. А об остальном позаботится Виндлайер. Лучше мы отправимся домой в уверенности, что никто нас тут не вспомнит и не станет преследовать. Мы получили то, за чем пришли. Теперь пора уходить. Если не надо будет беспокоиться о погоне, мы сможем быстрее вернуться в теплые края.
Я с трудом выбралась из-под груды одеял и тряпья. Оказалось, кто-то снял с меня башмаки и я осталась в одних носках. Поискать обувь? Но так можно упустить возможность сбежать… Тяжелый балахон из белого меха доходил мне ниже колен. Подобрав его, я отползла к краю саней и перевалилась через бортик. Колени подогнулись, я рухнула лицом в снег. Придерживаясь за край саней, мне удалось встать. Все тело болело, но дело было даже не в этом – я как будто не могла докричаться до своих мышц. Несколько драгоценных мгновений ушло на то, чтобы заставить ноги двигаться. Наконец я почувствовала, что смогу идти и не упаду при первом же шаге.
Тогда я встала. Да, идти я могла. Но что с того? В эту минуту я как никогда сильно пожалела, что уродилась такой крошечной. Однако будь я даже статным воином на могучем боевом коне, много ли я могла поделать против большого вооруженного отряда?
Тут я поняла, что на самом деле все еще хуже, и меня затошнило от собственной беспомощности. Даже армия не смогла бы исправить то, что уже произошло. Ничто и никто не вернет управляющего Ревела, не сделает так, чтобы кровь Фитца Виджиланта, запятнавшая снег, вновь заструилась в его жилах, не восстановит из пепла конюшню. Пусть я еще жива, но я – всего лишь уцелевший осколок разбитой жизни. От всех нас остались одни лишь осколки. Никто из нас больше не будет прежним.
Что же делать? Холод пробирает до костей. Можно забраться обратно в сани, зарыться в одеяла и отдаться на милость судьбы. Можно убежать в темноту и попытаться отыскать Персивиранса и плащ. Можно кинуться к пленникам, но тогда меня снова поймают и погрузят в сани. Интересно, хватит ли у меня духу броситься в пылающую конюшню, чтобы сгореть? Это очень больно?
Загнанный в ловушку волк будет драться. Даже волчонок. 
Мысль пронеслась у меня в голове и вдруг обледенела и разлетелась вдребезги от пронзительного протяжного крика. Я сама удивилась тому, что узнала голос. Кричала Шун. Прячась за санями, я выглянула из-за бортика. Воин, который недавно бросал вызов толстушке, ухватил за волосы Шун.
– Мы уедем, – любезно согласился он. – Но сперва я потешусь. Мне причитается награда.
Он дернул Шун так, что ей пришлось встать на цыпочки. Она визжала, как поросенок. В иных обстоятельствах это было бы очень смешно. Обеими руками она вцепилась себе в волосы, чтобы чужак не вырвал их с корнем. Платье ее было разорвано на груди. Оно было алое, как кровь, это платье, расшитое кружевом в виде снежинок. Чужак снова тряхнул ее, без всякой жалости.
– Вот этой. Эта кошечка пыталась пырнуть меня ножом. В ней и сейчас еще остался задор. Я до сих пор ее не опробовал. В таких делах я спешки не люблю.
Он слез с коня, не выпуская волос Шун. Она попыталась вырваться, но он просто перехватил волосы у самого ее затылка. Чужак был выше ее, и сколько Шун ни размахивала кулаками, она не могла до него дотянуться. Мужчины из Ивового Леса просто стояли и смотрели. На лицах у них застыло отупение, челюсти вяло отвисли. Никто не двинулся, чтобы помочь ей. Фитц Виджилант попытался бы спасти ее. Но я знала, что он лежит на снегу, залитом кровью. Шун тщетно пыталась сопротивляться, такая же беспомощная, какой была бы я на ее месте.
Красавчик засмеялся и крикнул, перекрывая ее вопли:
– Я позабочусь о ней и догоню вас. Еще до утра.
Остальные конники оживились, взламывая равнодушие, которое напустил на них туманный человек. Их глаза были прикованы к трепыхающейся жертве – так охотничьи псы смотрят, как хозяин обдирает последний кусок мяса с кости.
Толстушка с требовательным отчаянием посмотрела на туманного человека – Виндлайера. Он вытянул губы, получилось похоже на утиный клюв. Даже я, стоя в отдалении, никем не замеченная, ощутила его удушающую хватку. Мои мысли расплылись, потеряли очертания, словно свеча, поднесенная слишком близко к огню. Я вроде бы собиралась что-то сделать, но это подождет. Лень связываться. Столько лишней мороки… День выдался трудный, я устала. Вокруг темно и холодно. Надо бы найти тихое убежище и отдохнуть. Отдохнуть.
Я повернулась к саням и ухватилась за бортик, чтобы забраться внутрь. Руки в огромных меховых рукавицах соскользнули, и я сильно ударилась лбом о доски бортика.
Проснись! Сражайся. Или беги. Но только не засыпай.  Волк-Отец тряхнул меня, как пойманного зайца, возвращая ясность мысли. Я передернулась и пришла в себя. Оттолкни его чары. Оттолкни прочь от себя. Но тихонько. Нельзя, чтобы он заметил, что ты сопротивляешься. 
Легко сказать… Туман, липкий, как паутина, опутывал меня, приглушал звуки и затуманивал зрение. Подняв голову, я посмотрела поверх саней. Виндлайер крепко держал солдат. Не то чтобы он принуждал их. Просто повернул мысли так, что отдых и сон стали казаться более заманчивыми, чем любые действия. Даже пленники почувствовали эти чары. Некоторые безвольно повалились на снег прямо там, где стояли.
Шун перестала отбиваться, однако туман не одурманил ее. Зло оскалившись, она смотрела на чужака. Хоген посмотрел на нее в ответ, встряхнул и ударил раскрытой ладонью. Она уставилась на него с ненавистью, однако не шелохнулась, понимая, что ее попытки сопротивляться только забавляют его. Он засмеялся, жестоко и громко. Схватил за горло и резко дернул назад. Шун упала навзничь, юбки разметались по снегу, словно лепестки розы. Туманный человек, несмотря на все усилия, ничего не мог поделать с насильником. Хоген наступил на юбки Шун, чтобы она не могла встать, и стал расстегивать свой ремень.
Его командир, сидя в седле, равнодушно смотрел на насильника. Военачальник громко заговорил, чтобы его люди слышали. Голос его был старческим и дребезжащим, но это не имело значения. Он знал – его послушаются.
– Заканчивай здесь. Потом брось тела в огонь и догоняй нас. Мы уезжаем. – Он встретился с красавчиком глазами. – Не задерживайся, Хоген.
Он развернул лошадь и вскинул руку. Его конники последовали за ним, не оборачиваясь. Из темноты появились еще воины, некоторые на лошадях, другие пешие. Их было больше, чем я думала. Толстушка и Виндлайер огляделись по сторонам. Тут-то я и поняла, что они здесь были не одни такие. Их спутники оставались незамеченными для меня, как Виндлайер и хотел.
Они были в белом. Так мне показалось вначале. Но когда они миновали круг света от пожара и выстроились вокруг толстушки и Виндлайера, я разглядела, что их одежды были желтыми и цвета слоновой кости. Все были одеты одинаково, в облегающие куртки и стеганые штаны, словно в странного вида ливреи. Шапки тоже были одинаковые, вязаные, закрывающие уши. Сзади имелся отворот, который можно было обернуть вокруг шеи, как шарф. Никогда прежде не видела таких шапок. И на лицо эти люди были похожие, словно все приходились друг другу братьями и сестрами, – белая кожа, светлые волосы, круглые подбородки, розовые губы. Я не могла понять, мужчины это или женщины. Они двигались, словно онемев от изнеможения, уголки их губ были опущены. Им пришлось пройти мимо красавчика – он все еще сражался с заскорузлым от холода ремнем, нависая над Шун. Бледные люди косились на Шун с жалостью, но без милосердия.
Когда они все собрались вокруг толстушки, она обратилась к ним:
– Мне жаль, что так вышло, небелы. Я не меньше вашего хотела бы этого избежать. Но вы не хуже меня знаете: начатое следует доводить до конца. Было предсказано, что подобное может случиться, однако не удалось ясно провидеть картину будущего, где мы бы нашли мальчика без всего этого. Поэтому сегодня нам пришлось выбрать путь, пусть и кровавый, но ведущий к цели. Мы нашли того, кого искали. А теперь нужно отвезти его домой.
Их юношеские лица окаменели от ужаса. Один спросил:
– А что будет с остальными? С теми, кто еще жив?
– Не бойтесь за них, – утешила толстушка своих последователей. – Для них самое худшее уже позади, а Виндлайер почистит их разум. В их памяти не сохранится почти ничего из случившегося этой ночью. Они сами придумают, откуда взялись их ушибы и раны, но забудут истинную причину. Соберитесь, пока он работает. Киндрел, приведи лошадей. Сула и Реппин пусть помогут тебе. Алария, ты будешь править санями. Я запредельно устала, а мне еще надо позаботиться о Виндлайере, когда все будет кончено.
Я заметила, как от толпы пленников отделились пастух Лин и его напарник. Они несли очередное тело. На лицах их ничего не отражалось, словно они волокли мешок зерна. Тем временем красавчик упал на колени. Он уже расстегнул штаны и теперь задирал нарядные красные юбки Шун.
Может, она нарочно выжидала этого момента? Как бы там ни было, она с отчаянной силой попыталась лягнуть насильника ногой в лицо. Удар пришелся ему в грудь. С губ Шун сорвался низкий бессловесный вопль, она перекатилась на бок и попыталась вскочить, но красавчик ухватил ее за ногу и дернул обратно. Он громко засмеялся – ему нравилось, что жертва пытается драться, ведь она непременно проиграет, а он победит. Шун схватила его за одну из кос и рванула. Он хлестнул Шун ладонью, и она замерла на миг, оглушенная ударом.
Мне никогда не нравилась Шун. Но она была моим человеком. Как был, а теперь уже никогда не будет, Ревел. Как Фитц Виджилант. Они оба умерли, защищая меня, пытаясь не дать чужакам похитить меня. Пусть даже сами этого не знали. А я знала, знала совершенно точно, что насильник сделает с Шун, после того, как вдоволь натешится, причиняя ей боль и унижения. Он убьет ее, и пастух Лин с помощником бросят ее тело в огонь.
Совсем как мы с отцом сожгли тело посланницы.
Я сдвинулась с места. Я побежала – так быстро, как только может бежать крохотный человечек в мокрых носках, быстро покрывающихся коркой льда, и длинной, тяжелой шубе. То есть на самом деле я с трудом перебиралась через низкий мокрый сугроб. Это было все равно что бежать в мешке.
– Прекрати! – кричала я. – Перестань!
Но рев пламени, бормотания и стоны пленников и отчаянные вопли Шун заглушали мои слова.
И все же она меня услышала, та маленькая полная женщина. Она обернулась ко мне. А туманный человек по-прежнему смотрел на толпу пленников, продолжая плести свои чары. Красавчик-насильник был ко мне ближе, чем толстушка и ее спутники. Я бежала к нему, крича без слов, и крики мои странным образом были созвучны воплям Шун. Он уже разорвал ее нарядный корсаж, подставив грудь девушки холоду и снегу. Теперь насильник пытался стащить с нее красные юбки, но ему приходилось делать это одной рукой, второй защищаясь от ее попыток ударить или расцарапать ему лицо. Несмотря на все усилия, я бежала не слишком быстро, но я налетела на него, выставив руки, и толкнула со всей силой, какую смогла собрать.
Он негромко крякнул, повернулся и отвесил мне затрещину. Вряд ли он вложил в этот удар все силы – большая часть усилий уходила у него на то, чтобы удерживать Шун. Однако мне многого и не требовалось. Меня отбросило назад, в глубокий сугроб. Ударом мне вышибло воздух из легких, но я чувствовала скорее негодование, чем боль. Он оскорбил меня. Хватая воздух ртом и кашляя, я ворочалась в снегу, пока наконец не сумела встать на четвереньки. Преодолевая боль в груди, я вдохнула побольше воздуха и выкрикнула слова, которые мне самой казались почти бессмыслицей, но ничего более угрожающего я придумать не могла:
– Не трожь ее, или я убью себя!
Насильник и ухом не повел, зато со стороны спутников полной женщины раздались возмущенные крики. Она громко обратилась к ним на незнакомом мне языке, и бледнолицые чужаки вдруг толпой бросились к нам. Трое схватили меня, поставили на ноги и принялись отряхивать снег так усердно, словно выбивали ковер от пыли. Оттолкнув их, я поковыляла к Шун. Мне не было видно, что с ней, все заслонили дерущиеся. Вырываясь из рук своих помощников, я кричала:
– Шун! Спасайте Шун, а не меня! Шун!
Дерущаяся куча-мала пронеслась по Шун и откатилась дальше. Бледные не очень-то умели сражаться, зато их было много, а насильник один. Из кучи то и дело раздавались звучные удары кулаков и крики боли, и после один из спутников толстушки выбирался из драки, зажимая разбитый нос или прижимая руки к животу. Но они навалились на красавчика все вместе, прижали к заснеженной земле, не давая встать.
Кто-то крикнул:
– Осторожно! Он кусается! – И куча-мала на насильнике тревожно зашевелилась.
А пока они сражались, я брела по глубокому снегу вперед, падая и поднимаясь снова. Наконец я выбралась на утоптанный снег и упала на колени возле распростертой на нем Шун.
– Живи, – всхлипывала я. – Живи…
Но нет. Я не чувствовала в ней ничего. И лишь когда я коснулась ее щеки, блестящие глаза Шун моргнули. Она посмотрела на меня, не узнавая, и стала вскрикивать, коротко и резко, как испуганная наседка.
– Шун! Не бойся! С тобой все будет хорошо! Я буду защищать тебя!
Я и сама слышала, как нелепо звучат мои заверения. Я попыталась прикрыть ей грудь, взялась за обрывки корсажа, украшенного кружевом, и снег с моих меховых рукавиц посыпался на ее голую кожу. Шун вскрикнула и резко села, прикрывая грудь остатками корсажа. Она опустила взгляд на разорванную ткань и сказала убитым голосом:
– Это было самое лучшее и дорогое платье. Самое красивое.
Она расплакалась. Плечи ее содрогались от ужасных рыданий, но глаза оставались сухими.
– Оно и сейчас самое красивое, – утешала я ее. – И ты тоже.
Я хотела погладить ее, чтобы успокоить, но спохватилась, что меховые рукавицы до сих пор облеплены снегом, и попыталась снять их. Не тут-то было – они оказались пристегнуты к рукавам шубы.
Позади нас толстуха говорила с поверженным насильником:
– Нет, ты ее не получишь. Ты слышал, что сказал шейзим. Он ценит ее жизнь выше своей. Ее нельзя трогать, иначе он навредит себе.
Обернувшись к ним, я увидела, что толстушка расталкивает своих подопечных и те постепенно встают и отходят, высвобождая насильника. Тот в ответ только ругался. Язык был мне незнаком, но я и так чувствовала его злость. Красавчик встал на ноги, и бледные попятились от него, сошли с утоптанной площадки и увязли в снегу. У двух из них были в кровь разбиты носы. Насильник сплюнул в снег, снова выругался и размашистым шагом ушел в темноту. Я услышала, как он зло прикрикнул на кого-то, потом тяжело топнула испуганная лошадь – и застучали копыта, как будто он бросил коня с места в галоп.
Я отчаялась стащить рукавицы и опустилась на корточки рядом с Шун. Мне хотелось поговорить с ней, но я не знала, что сказать. Не лгать же снова, что теперь все будет хорошо. Ни с кем из нас уже не будет все хорошо. Она съежилась в комочек, стараясь сделаться как можно меньше – подтянула колени к груди и низко опустила голову.
– Шейзим. – Полная женщина присела на корточки напротив меня. Я старалась не смотреть на нее. – Шейзим, – повторила она, коснувшись меня. – Эта женщина важна для тебя, да? Ты видел ее? Видел, как она делала нечто важное? Она нужна тебе, без нее никак? – Она положила руку на шею Шун – словно собаке на загривок. Шун съежилась еще больше, пытаясь избежать прикосновения. – Тебе нужно, чтобы она всегда была рядом, да?
Мой разум впитал слова, как до этого снег впитал кровь Фитца Виджиланта. Слова проникали в меня, оставляя пустоты. От моего ответа зависело очень многое. Чего ждет от меня эта женщина? Что мне сказать, чтобы она оставила Шун в живых?
Я по-прежнему не смотрела на нее.
– Шун нужна мне. И важна. – Я обвела рукой пленников и сердито крикнула: – Они все мне нужны! Все важны!
– Ну конечно. – Она говорила со мной ласково, будто с маленьким ребенком.
Тут я вдруг поняла, что, возможно, эта женщина думает, будто я куда младше, чем на самом деле. Можно ли это как-то обернуть нам на пользу?
Пока я лихорадочно строила планы, женщина продолжала:
– Все нужны. И все важны. Но некоторые люди важны особенно. Они создают перемены. Большие перемены. Или маленькие перемены, которые потом повлекут за собой большие. Если знать, как приложить их к делу. – Она присела еще больше, так что ее лицо оказалось ниже моего, и посмотрела мне в глаза снизу вверх. – Ты ведь понимаешь, о чем я, да, шейзим? Ты видел пути и людей на перекрестках, правда?
Я отвернулась. Она взяла меня за подбородок и заставила посмотреть ей в лицо, но я упрямо опустила взгляд, уставившись на ее губы. Она не заставит меня смотреть ей в глаза.
– Шейзим, – произнесла она с мягким упреком. – Посмотри на меня. Скажи, эта женщина важна? По-настоящему важна?
Я понимала, что она имеет в виду. Я увидела это мельком, когда нищий на ярмарке коснулся меня. Бывают люди, подталкивающие перемены. Все люди меняют ход событий, но есть такие, кто, словно огромный валун, перекрывает течение и направляет реку судьбы в новое русло.
Не зная, правда это или ложь, я сказала:
– Она важна. Она очень для меня важна. – И что-то – то ли озарение, то ли хитрость – заставило меня добавить: – Без нее мне не дожить и до десяти лет.
Полная женщина негромко ахнула от испуга.
– Мы возьмем ее с собой! – крикнула она своим приспешникам. – Обращайтесь с ней бережно! Исцелите все ее раны, утешьте ее горе! Смотрите в оба, небелы! Ее жизнь нужно сохранить любой ценой. Нельзя подпускать к ней Хогена – а после того, как сегодня мы сорвали его планы, он возжелает ее сильнее. Он станет упорно добиваться своего, а мы станем противостоять ему с еще большим упорством. Надо поискать в свитках, чем его можно остановить. Кардеф и Реппин, сегодня же вечером поговорите с запоминателями, может, они сумеют подсказать что-то, потому что мне ничего подходящего на ум не идет.
– Позволь сказать, Двалия. – То ли юноша, то ли девушка в сером одеянии склонился перед толстушкой, замерев в этой позе.
– Говори, Кардеф.
Кардеф выпрямился – или выпрямилась:
– Шейзим зовет ее «Шун». В его языке это слово означает «избегать» или «остерегаться опасности». Во многих сновидческих рукописях нас многократно предупреждают не бросать важного в огонь. Если же перевести эти предупреждения на язык шейзима, разве не получится не «Шун огня», но «Шун не в огонь»?
– Кардеф, ты притягиваешь объяснения. Так можно только навредить пророчествам. Остерегайся, остерегайся искажать слова древних, в особенности так грубо, только чтобы блеснуть знаниями перед своими товарищами.
– Лингстра Двалия, я…
– Неужели похоже, что у меня есть время стоять тут и спорить с тобой? Нам нужно покинуть это место до наступления ночи. С каждым мигом промедления растет опасность, что кто-нибудь заметит пламя и явится посмотреть, что произошло. Тогда Виндлайеру придется распределить свое влияние еще шире, и оно ослабеет. Слушайте же и делайте, как я говорю. Усадите шейзима и эту женщину в сани. Сами садитесь на лошадей, но прежде двое из вас пусть помогут Виндлайеру забраться в повозку, он почти обессилел. Мы должны выдвигаться сейчас же.
Раздав указания, она повернулась и сверху вниз посмотрела на меня, по-прежнему сидящую на корточках рядом с Шун.
– Что ж, малыш-шейзим, вот все твои желания и исполнены. А теперь пора садиться отправляться в путь.
– Я не хочу уезжать.
– Однако же ты поедешь с нами. Мы все знаем, что ты поедешь. Ты и сам знаешь. Из этого мгновения, как сказано в хрониках, есть только два пути: на одном ты отправляешься с нами, на другом – умираешь здесь и сейчас. – Женщина говорила со спокойной уверенностью, словно утверждала, что дождя не будет, если небо безоблачно. Она ни на миг не усомнилась в своей правоте, я слышала это по ее голосу.
Однажды мой названый брат Нед долго развлекал меня тем, что касался струн и давал послушать звуки, которые еще долго отдавались в корпусе его лютни. Теперь я испытала нечто подобное – слова женщины пробудили созвучие внутри меня. Она говорила правду, потому-то они все так испугались, когда я пригрозила своей смертью. Сейчас я либо поеду с ними, либо умру. Любые события, которые могли бы повернуть судьбу иначе, с этого мгновения слишком далеки, слишком нереальны, чтобы надеяться на них. И я знала это. Возможно, знала с той самой минуты, как проснулась сегодня утром… Тут я сморгнула и по спине у меня пробежал холодок: происходит ли это все сейчас на самом деле, или я всего лишь вспоминаю сон?
Чьи-то руки выдернули меня из глубокого снега. Вокруг заохали, обнаружив, что мои промокшие носочки покрылись коркой льда. Тот, кто нес меня, говорил что-то успокаивающее, но я не понимала его. Приподняв голову, я увидела, что еще четверо несут Шун. Не то чтобы она была такой тяжелой, что двоим не поднять, просто, когда ее несли, она странно подергивалась, словно ее руки и ноги жили собственной жизнью.
Женщина по имени Двалия уже прошла к саням и стала заново обустраивать гнездо из мехов и одеял. Меня передали ей с рук на руки, и она прижала меня спиной к своему животу, обхватив коленями и обняв за плечи. Мне было неприятно находиться так близко к ней, но я оказалась зажата со всех сторон и не могла двинуться. Шун погрузили в сани, как тюк сена, и навалили сверху одеяла. Как только чужие руки выпустили ее, она перестала дергаться и затихла. Подол разорванной юбки свешивался через борт саней. Казалось, красный язык высунулся наружу и дразнит кого-то.
Кто-то прикрикнул на лошадей, и сани тронулись. Я сидела лицом против движения, поэтому не видела лошадей, только слышала глухой стук копыт по снегу, скрип широких деревянных полозьев и треск пламени, уже почти пожравшего конюшню. Люди Ивового Леса, мои люди, начали заходить обратно в дом. На нас они не смотрели. Мы выехали из круга света от пожара и двинулись по длинной подъездной дороге, ведущей прочь из поместья. Фонари у передка саней раскачивались, пятна света от них плясали, пока мы ехали под сенью заснеженных берез.
Тут туманный человек заговорил, и я поняла, что он тоже с нами в санях.
– Ну вот, дело сделано, – заявил он и протяжно, с удовлетворением вздохнул. Ну точно, мальчишка, убедилась я. И совсем уж мальчишеским голосом добавил: – Наконец-то домой, прочь от этого холода. И прочь от убийства. Лингстра Двалия, я не думал, что прольется так много крови.
Я почувствовала, как женщина позади меня обернулась к нему, сидевшему на облучке рядом с возницей. Она заговорила вполголоса, словно боялась разбудить меня. Но я не спала. Я не осмеливалась нырнуть в сон.
– У нас не было цели убивать кого-то. Однако и возможности обойтись вовсе без крови считай что не было. Приходится использовать те орудия, которые оказываются под рукой, а Эллик полон сожалений и ненависти. Он надеялся в преклонном возрасте почивать на лаврах в богатстве и довольстве, а ему выпала иная судьба. Он лишился и высокого поста, и богатства, и всего, чем мог бы утешиться. И винит в этом весь мир. Он хочет за несколько лет восстановить то, что строил всю жизнь. И потому всегда ведет себя более грубо, жестоко и безжалостно, чем нужно. Он опасен, Виндлайер. Помни об этом. И особенно опасен он для тебя.
– Я не боюсь его, лингстра Двалия.
– И напрасно. – В ее словах прозвучали разом и предостережение, и упрек.
Двалия натянула на нас побольше одеял. Ее прикосновения были мне отвратительны, но я чувствовала себя слишком опустошенной, чтобы воспротивиться и отстраниться. Сани мчались вперед. Я смотрела на наш лес, проносящийся мимо. У меня не хватило духу даже попрощаться со своей землей. Надежды нет. Отец никогда не узнает, кто и куда увез меня. Мои собственные слуги выдали меня захватчикам: стояли и смотрели, как меня похищают, а потом повернулись и пошли в дом. Никто не крикнул, что не позволит забрать меня. Никто не попытался отвоевать меня у чужаков. Что же, я всегда была для них чужой и странной. Они с легким сердцем согласились пожертвовать мной, лишь бы чужаки убрались восвояси, никого больше не убив. И правильно. Хорошо, что никто не стал драться за меня. Жаль, не нашлось способа спасти Шун так, чтобы ее не увезли вместе со мной.
Краем глаза я заметила какое-то движение. В свете раскачивающихся фонарей на санях ветки берез по краям дороги отбрасывали тени, похожие на кованое кружево ворот. Но движение, которое привлекло мое внимание, не было игрой теней. Чья-то черная от крови рука держалась за белый древесный ствол. Бледное лицо с блестящими глазами было обращено ко мне. Я не повернула головы, не вскрикнула, не сбилась с дыхания. Ничем не выдала Персивиранса, который, кутаясь в плащ Элдерлингов, смотрел мне вслед.

Глава 4. Рассказ Шута

Когда попряталось зверье
В лесу, трещит мороз,
Певец стремится к очагу
Согреть озябший нос.

Но по долинам и холмам,
Куда честней людей,
Скользят охотники в снегах,
Пар валит из пастей.

Ведь на охоте завтра нет,
Как жертва ни кружи, —
Кровь хлещет черная на снег,
И смерть питает жизнь.

Нед Счастливое Сердце, «Песня для Ночного Волка и его друга»

Лестница казалась круче, чем я помнил. Добравшись до своей старой спальни, я вошел со всеми предосторожностями опытного убийцы. Заперев за собой дверь, я подбросил в камин дров и на минуту чуть не поддался искушению завалиться спать. Потом потянул за шнурок, полностью задернув шторы, и осмотрел, как они крепятся к карнизу. Ну точно! Я наконец разглядел то, чего не замечал столько лет. Когда я потянул за шнурок еще раз, не раздалось ни шороха, ни скрипа, – механизм, отпирающий потайную дверь, сработал беззвучно. Только когда я толкнул ее, дверь распахнулась, открыв узкую темную лестницу.
Я взобрался наверх, слегка споткнувшись, когда зацепился остроносой туфлей за ступеньку. Очутившись в старой комнате Чейда, я понял, что Эш успел побывать здесь. Грязные тарелки исчезли, в очаге тихо попыхивал новый котелок. Шут лежал в той же позе, что и днем, и я в тревоге бросился к нему.
– Шут? – ласково окликнул я, склонившись, и вдруг он с криком сел и в панике взмахнул руками, мазнув меня по щеке, а потом заслонился ими.
– Прекратите! Не мучьте меня больше!
– Это я, Фитц. – Я старался говорить спокойно, не выдавая боль, сдавившую мое сердце.
Шут, Шут… Оправишься ли ты когда-нибудь от того, что тебе довелось пережить?
– Прости, – сказал он, тяжело дыша. – Прости меня, Фитц. Когда я был у них… Меня никогда не будили по-доброму. Я стал так бояться сна, что кусал себя, лишь бы не заснуть. Но рано или поздно сон одолевает любого. И когда я засыпал, меня будили, порой всего через несколько мгновений. Маленьким зазубренным клинком. Или раскаленной кочергой. – Гримасу, исказившую его лицо, с трудом можно было назвать улыбкой. – С тех пор я ненавижу запах дыма. – Он снова откинулся на подушку.
Ненависть волной накрыла меня – и отхлынула, оставив лишь пустоту. Я не мог отменить того, что с ним сделали.
Спустя какое-то время Шут повернул голову ко мне и спросил:
– Сейчас день?
Во рту у меня было сухо, в голове – пусто. Я откашлялся, прежде чем сумел ответить:
– Сейчас или очень поздно, или совсем рано – как посмотреть. В прошлый раз мы с тобой разговаривали вскоре после полудня. Ты что, так и спал, пока меня не было?
– Точно не знаю. Порой мне бывает трудно понять. Дай мне немного времени, чтобы прийти в себя, пожалуйста.
– Ну конечно.
Я удалился на другой конец комнаты и устроился там, старательно не обращая внимания на то, как он неуклюже встает и ощупью ковыляет в уборную. Выйдя оттуда, он спросил, не найдется ли тут воды, чтобы умыться.
– На столике у твоей кровати есть кувшин и тазик. Но если хочешь, я могу согреть тебе воды.
– О, горячая вода… – протянул он таким тоном, будто я предложил ему златые горы.
– Сейчас, – сказал я и занялся делом.
Шут тем временем устроился в кресле у очага. Я только диву давался, как быстро он освоился в комнате. Когда я принес теплой воды и полотенце, Шут сразу протянул руки. Должно быть, он отслеживал, что я делаю, на слух, потому и молчал все это время. Я наблюдал, как он умывается, ополаскивает исполосованное шрамами лицо, долго трет глаза, пытаясь смыть с век вязкую слизь… У меня было такое чувство, будто я подглядываю за ним. После умывания веки Шута стали чистыми, но красными по краям.
Я спросил без обиняков:
– Что они сделали с твоими глазами?
Шут отложил полотенце в таз и, сложив перед собой искалеченные руки, стал гладить опухшие суставы. Он молчал, а я тем временем убрал таз со стола. Ясно. Значит, еще рано начинать этот разговор.
– Есть хочешь?
– Разве пора ужинать? Или завтракать?
– Если ты голоден, значит пора. Я-то уже наелся до отвала. И возможно, выпил больше, чем следовало.
Его следующие слова потрясли меня.
– У тебя правда есть еще одна дочь, кроме Неттл?
– Да. – Я опустился в кресло и снял с ноги туфлю. – Ее зовут Би. Ей девять лет.
– Правда?
– Ну зачем мне тебе лгать, Шут?
Он промолчал. Я расстегнул и снял вторую туфлю, после чего с наслаждением поставил босую ногу на пол. Левую лодыжку вдруг свело судорогой, я вскрикнул и спешно стал растирать ее.
– Что случилось? – встревоженно спросил Шут.
– Да всё эти дурацкие туфли, которые мне любезно подсунул Чейд. На высоких каблуках и с загнутыми кверху длинными носами. Ты бы со смеху умер, если б увидел. А еще к ним прилагается камзол длиной до колена, весь в пуговках в виде голубых цветочков, и шапка, похожая на мешок. Про кудрявый парик я уж и не говорю.
Улыбка тронула его губы.
– Ты даже не представляешь, с какой радостью я бы на это посмотрел.
– Шут, я ведь не из пустого любопытства спросил, что у тебя с глазами. Если я буду знать, то, возможно, сумею помочь.
Он снова промолчал. Я снял шапку, положил ее на стол, встал и начал расстегивать камзол. Он был самую малость тесен в плечах, и это вдруг стало невыносимым. С громким вздохом облегчения я плюхнулся обратно в кресло. Шут взял шапку и повертел ее в руках, ощупывая. Потом легко и непринужденно нацепил на голову парик и шапку и одним выверенным движением поправил ее так, чтобы она сидела набекрень, точно как надо.
– На тебе это смотрится куда лучше, чем на мне.
– Мода приходит и уходит. Когда-то у меня была почти такая же шапочка. Много лет назад.
Я молча ждал продолжения.
Шут тяжело вздохнул:
– О чем я тебе уже успел рассказать, а о чем еще нет? Фитц, я блуждаю во тьме, и мысли ускользают от меня – я уже сам себе не верю.
– Ты почти ничего не говорил.
– Правда? Возможно, тебе и в самом деле мало что известно, но поверь, долгими ночами в плену я рассказывал тебе все, снова и снова, во всех подробностях. – Его губы изогнулись в подобии улыбки. Шут снял шапку вместе с париком и положил на стол. Мягкая ткань сложилась так, что казалось, будто зверек выглядывает из норки. – Каждый раз удивляюсь, когда ты о чем-то спрашиваешь меня. Мне-то казалось, ты почти все время был рядом. – Он покачал головой, откинулся в кресле и направил незрячий взгляд в потолок. Потом заговорил, обращаясь к темноте, окружавшей его. – Я покинул Аслевджал вместе с Прилкопом. Это ты знаешь. Мы отправились в Баккип. Но, наверное, ты не догадываешься, что мы воспользовались столпами Силы. Прилкопа научил пользоваться ими его Изменяющий, а у меня были посеребренные кончики пальцев, которыми я коснулся Верити. Так что мы направились в Баккип, и я не смог устоять перед искушением еще раз повидаться с тобой на прощанье.
Шут фыркнул, насмехаясь над собственной наивностью, и продолжил:
– Судьба подшутила над нами обоими. Мы с Прилкопом задержались в Баккипе ненадолго, но ему не терпелось отправиться дальше. Он позволил мне пробыть в городе десять дней, поскольку, как ты помнишь, я был очень слаб. К тому же он опасался использовать камни слишком часто. Но едва эти десять дней миновали, он стал сердиться и настаивать, чтобы мы продолжили путь. Каждый вечер он твердил мне, что пора идти. При этом напоминал о том, что я и сам прекрасно знал: мы с тобой уже совершили те перемены в мире, которые должен был совершить я. Наше время истекло, наша задача выполнена. Оставаясь подле тебя, я мог бы вызвать новые изменения, отнюдь не к лучшему. Прилкопу удалось убедить меня. Но не до конца. Я знал, что рискую, что поступаю малодушно, – знал, уже когда работал над своим подарком. Я изваял нас троих как единое целое, каким мы когда-то были: тебя, Ночного Волка и себя. Я высек эту фигурку из камня памяти и вложил в нее свое прощальное послание. Оставил тебе подарок, зная, что каждый раз, когда ты будешь касаться его, я буду вспоминать о тебе, чувствовать через любые расстояния.
Я был потрясен.
– Правда?
– Я же сказал тебе. Мне никогда не хватало мудрости.
– Но я-то совсем не чувствовал тебя.
Мне казалось, это было нечестно с его стороны: он сделал так, чтобы всегда знать, что я жив и здоров, а мне не оставил никакой возможности узнать, как обстоят дела у него.
– Прости. – Раскаяние в его голосе прозвучало искренне. Помолчав, Шут продолжил: – Из Баккипа мы снова отправились в путь через камни Силы. Это было как детская забава: мы прыгали от одного обелиска к другому. И каждый раз Прилкоп выжидал, прежде чем отправиться дальше. Это… сбивало с толку. У меня до сих пор голова идет кругом при одном воспоминании о нашем путешествии. Прилкоп понимал, какой опасности мы себя подвергаем. Однажды… мы очутились в покинутом городе… – Он осекся, потом заговорил снова, вполголоса. – Я никогда не был там. Но посреди города высилась огромная башня, на вершине которой я нашел карту. И разбитое окно, и отпечатки рук, испачканных в саже. – Он помолчал. – Уверен, это была та самая башня с картой, где побывал ты.
– Кельсингра. Так теперь зовут это место драконьи торговцы, – коротко вставил я, не желая отвлекать его от рассказа.
– По настоянию Прилкопа мы задержались там на пять дней. Воспоминания об этих днях у меня остались… странные. Даже зная, что такое камень памяти и как он действует, постоянно слышать его было очень утомительно. Куда бы я ни шел, бестелесный шепот сопровождал меня. Прилкоп утверждал, это из-за серебряных следов, оставленных Силой на моих пальцах. Город будто засасывал меня. Он нашептывал мне свои истории во сне, а когда я бодрствовал, пытался поглотить меня. Однажды я поддался его зову, Фитц. Стоя на площади, где когда-то, наверное, был рынок, я снял перчатку и коснулся стены. Когда я вновь осознал себя, я лежал у костра, а Прилкоп ждал, когда я очнусь, уложив в дорогу наши вещи. На нем была одежда Элдерлингов. Он и мне нашел такую же, даже разыскал для нас по плащу-невидимке. Он заявил, что надо продолжать путь немедленно, потому что оставаться здесь и дальше для меня опаснее, чем воспользоваться обелиском. По словам Прилкопа, у него ушло полтора дня, чтобы найти меня, и после того, как он вытащил меня, он сам проспал целый день. Мне же казалось, что я прожил в Кельсингре год. И мы покинули город.
Он умолк.
– Хочешь поесть? – спросил я.
Шут тщательно обдумал мой вопрос.
– Видишь ли, мой организм уже довольно давно отвык нормально питаться. Кажется даже странным, что, почувствовав голод, я могу просто попросить и ты дашь мне поесть. – Он закашлялся, отвернувшись в сторону и обхватив себя руками.
Я протянул ему чашку с водой. Шут выпил ее маленькими глотками, но тут же снова зашелся в тяжелом кашле и хрипе. Когда он наконец смог перевести дыхание и заговорить, лицо его было мокрым от слез.
– Вина, если можно, – попросил он. – Или бренди. Или еще воды. И что-нибудь поесть. Только немного. Мне придется привыкать постепенно, Фитц.
– Это правильно.
В котелке оказалась густая уха из сига, заправленная сливками, луком и корнеплодами. Я налил Шуту неглубокую миску и обрадовался, когда он нащупал ложку, которую я положил перед ним. Рядом я поставил чашку с водой. Мне было жаль только, что ужин заставил Шута оборвать рассказ – уж очень редко мой друг сам вызывался поведать о своей жизни. Я смотрел, как он ест – зачерпывает ложкой уху, осторожно несет ко рту. Еще ложку…
Шут замер.
– Ты смотришь на меня так пристально, что я отчетливо чувствую твой взгляд, – невесело заметил он.
– Это правда. Прости.
Я встал и налил себе немного бренди. Потом устроился в кресле, вытянув ноги к огню, осторожно отпил. И очень удивился, когда Шут заговорил снова. Я слушал его, глядя в огонь и не перебивая, а он вел свой рассказ дальше, прерываясь только на еду.
– Я помню, как ты предупреждал принца… хотя Дьютифул ведь уже король, верно?.. как ты предупреждал его, что отправляться через камни Силы в незнакомые места может быть опасно. Ты был прав. Прилкоп думал, что все камни стоят, как стояли, когда он в последний раз ими пользовался. Мы вошли в обелиск в городе с картой и вдруг оказались лежа ничком, придавленные камнем сверху так плотно, что едва смогли выбраться.
Он поднес ко рту ложку ухи.
– Колонна лежала на земле. Думаю, ее опрокинули намеренно, и нам еще повезло, что тот, кто это сделал, не разрушил ее полностью. Верхняя часть камня упала на край фонтанной чаши. Сам фонтан давно высох. Этот город был не таков, как Кельсингра. По нему явно когда-то прокатилась война, а потом, гораздо позже, прошлись вандалы. Они старательно портили все, что могли. Город стоял на высоких холмах на острове. В каких морях лежит этот остров, сказать не могу. Я никогда прежде не был там. Когда десятилетия назад я впервые направлялся сюда, мой путь был другим. Как и теперь, когда я шел к тебе. – Он покачал головой. – Когда мы с тобой отправимся назад, лучше не пользоваться этой дорогой. Что будет с нами, если та грань камня, из которой мы должны будем выйти, окажется лежащей на земле? Не знаю. И не хочу выяснять.
Еще ложка ухи. На этот раз немного бульона пролилось. Я ничего не сказал и лишь краем глаза смотрел, как Шут ищет салфетку, как вытирает подбородок и сорочку. Я отпил немного бренди и со стуком поставил бокал на стол.
– Когда мы выползли из-под опрокинутой колонны, у нас ушло полдня, чтобы выйти за пределы разрушенного города. Резьба на его руинах напомнила мне то, что я видел в Кельсингре и на Аслевджале. Многие статуи были разбиты, многие дома разрушены и разграблены. Город лежал в развалинах. До меня доносились смех, музыка, кто-то что-то нашептывал, но умолкал, не договорив, – и все это не в лад, невпопад, так что меня пробирала дрожь. Если бы пришлось задержаться в этом городе, я бы сошел с ума. Прилкоп был очень удручен. Когда-то, сказал он, этот город был прекрасным и дышал покоем. Прилкоп потащил меня прочь, невзирая на мою усталость. Похоже, ему больно было видеть эти руины… Ты что, пьешь бренди один? – вдруг спросил он.
– Да. Но это не слишком хороший бренди.
– В жизни не слышал худшего оправдания для того, чтобы не поделиться выпивкой с другом.
– Ты прав. Налить тебе?
– Да, пожалуйста.
Я достал второй бокал и плеснул Шуту немного бренди. Заодно, раз уж встал, подбросил полено в очаг. Меня вдруг охватило ощущение уюта и приятной усталости после насыщенного дня. Мы сидели в тепле и покое этой зимней ночью. Сегодня я хорошо послужил своему королю, а теперь мой старый друг сидит рядом и постепенно выздоравливает. Тут я ощутил укол совести, – каково там сейчас Би, одной, вдалеке от меня? Ну ничего, решил я, скоро она получит подарки и письмо. К тому же Ревел о ней позаботится, да и горничная у нее хорошая. Би наверняка чувствует, что я много думаю о ней. Шун и Лант после моих суровых отповедей вряд ли посмеют ее обижать. А тот паренек с конюшни будет учить Би ездить верхом. Хорошо, что у нее есть друг и что она обзавелась им сама, без моей помощи. Может, и кто-то еще из прислуги неплохо к ней относится и не откажется помочь. Напрасно я так волнуюсь. Би ведь очень способная девочка.
Шут прокашлялся и продолжил рассказ:
– Ту ночь мы провели в лесу на окраине разрушенного города, а на следующий день двинулись дальше и вскоре увидели большой порт внизу. Прилкоп сказал, что город у моря очень вырос с тех пор, как он был тут в прошлый раз. В гавани стоял целый флот рыбацких лодок, и, по словам Прилкопа, туда заходили корабли с юга, чтобы купить соленой рыбы, рыбьего жира и выделанные рыбьи шкурки.
– Рыбьи шкурки? – Вопрос сам собой сорвался с моих губ.
– Вот и я тогда очень удивился. Никогда раньше о таком не слышал. Но оказалось, в этом городе научились их выделывать. Те, что погрубее, используют для полировки дерева и даже камня, а теми, что помягче, обтягивают рукоятки ножей и мечей. Такие рукоятки не становятся скользкими, даже когда залиты кровью. – Он опять закашлялся, промокнул губы и отпил еще бренди. Когда Шут снова набрал воздуха, в груди его раздался хрип. – Так вот, мы стали спускаться с холма в этот жаркий солнечный город в своих зимних одеждах. Прилкоп почему-то не сомневался, что нас там хорошо встретят. Однако люди, хмуро глянув на нас, тут же отворачивались. Они верили, что в руинах на холмах обитают демоны. В портовом городишке были дома, построенные из камней старого города, но теперь они стояли заброшенные – считалось, будто там поселились призраки. Никто не желал приютить нас, хотя Прилкоп предлагал заплатить серебром. Стайка детей какое-то время бежала за нами, бросаясь камнями, пока взрослые не велели им перестать. Так мы дошли до причалов, и там Прилкопу удалось договориться с капитаном одного неряшливого корабля.
Корабль весь провонял рыбой и рыбьим жиром. Такой разношерстной команды мне никогда не доводилось видеть. У молодых матросов был жалкий вид, а старшим, похоже, крепко не повезло в жизни или кто-то с ними очень дурно обошелся: один был кривой, другой – одноногий, у третьего не хватало двух пальцев. Я попытался отговорить Прилкопа плыть на этом корабле, но он всерьез опасался, что, если мы останемся на берегу, нас убьют в ту же ночь. На мой взгляд, отправиться на корабле было ничем не лучше, однако он настоял на своем. И мы отплыли.
Шут умолк. Доев суп, он промокнул губы, отпил бренди и снова старательно вытер салфеткой губы и пальцы. Взял ложку и аккуратно положил на стол рядом с миской. Отпил еще бренди. Потом повернулся ко мне, и впервые после его возвращения я заметил, как на его лице промелькнуло хорошо знакомое мне озорное выражение.
– Ты меня слушаешь?
Я рассмеялся от радости, что он не оставил этих своих шалостей.
– Ты же знаешь, что слушаю.
– Знаю. Я чувствую тебя, Фитц. – Он поднял руку, кончики пальцев которой некогда были серебряными от магии Силы. Теперь на месте серебра остались лишь шрамы. – Много лет назад я унес с собой то, что нас связывало. И они срезали серебро с моих пальцев, потому что догадывались о том, какую силу оно имеет. И после, долгие годы, будучи в плену, я думал, что мне лишь мерещилась мистическая связь между нами. – Он чуть склонил голову набок. – Но теперь я думаю, что она и правда существует.
– Не уверен, – признался я. – Все эти годы, что тебя не было, я вовсе не ощущал тебя. Порой я думал, что ты уже мертв, порой – что ты начисто забыл нашу дружбу. – Я осекся. – Вот только в ту ночь, когда умерла твоя посланница… На фигурке, которую ты вырезал для меня, той, где мы с тобой и Ночной Волк, осталась кровь. Я хотел стереть ее, и в этот миг что-то произошло.
– О… – У Шута, похоже, перехватило дыхание. Какое-то время он молча смотрел слепыми глазами в пустоту. Потом вздохнул. – Вот как… Теперь понятно. А я-то гадал, что это было… Я не знал, что кто-то из моих посланцев сумел добраться до тебя. Они… Мне было очень больно, и вдруг рядом оказался ты и коснулся моей щеки. Я закричал, умоляя тебя помочь: спасти меня или убить. И тут ты исчез. – Он вдруг стал хватать ртом воздух и склонился над столом, тяжело опираясь на него. – И я сломался, – признался он. – Той ночью я сломался. Ни боль, ни ложь, ни голод не смогли сломить меня. Но когда вдруг явился ты и тут же исчез… я сломался, Фитц.
Я ничего не ответил. Правда ли дух Шута сломлен? Он говорил, что Слуги пытали его, чтобы выведать, где его сын. Сын, о котором он ничего не знал. Для меня именно это было самым жутким в его истории. Когда человека пытают, а он хранит свою тайну, он хоть в ничтожной мере, но все же остается хозяином себе. Но у того, кому нечего сказать палачам, не остается ничего. У Шута не было ничего. Ни орудия, ни оружия, ни сведений, чтобы попытаться в обмен на них облегчить свою участь. Шут был совершенно беспомощен. Как он мог сказать то, чего не знал?
Он заговорил снова:
– Спустя время я вдруг понял, что уже давно не слышу их. Они ни о чем не спрашивали. Но я сам давал им ответы. Я говорил то, что они хотели знать. Я выкрикивал твое имя, снова и снова. И им стало известно.
– Что им стало известно, Шут?
– Твое имя. Я предал тебя.
Я понял, что его рассудок помутился.
– Шут, ты не сказал им ничего нового. Их следопыты уже побывали тогда в моем доме. Они пришли туда по следам твоей посланницы. Потому-то резная фигурка и оказалась в крови. Потому-то ты и ощутил мое присутствие. Они уже нашли меня тогда.
При этих словах я вернулся мыслями в ту ночь. Преследователи, посланные Слугами, настигли бледную девушку в моем доме и убили ее прежде, чем она успела передать слова Шута. Но всего несколько недель назад в Ивовый Лес пришла еще одна посланница Шута и передала мне предостережение и мольбу Шута. Он просил разыскать его сына. Спрятать его от врагов. Умирающая посланница уверяла, что преследователи идут за ней по пятам. Но я не заметил и следа их. Или заметил, но не понял, что это их следы? На пастбище остались отпечатки копыт, кто-то разобрал часть ограждения… Тогда я решил, что это просто совпадение, рассудив, что преследователи, будь это они, непременно довели бы дело до конца.
– Они не нашли тебя тогда, – упрямо сказал Шут. – Думаю, они просто шли за посланницей. Слуги, которые пытали меня, не могли знать, где находятся их следопыты. Но потом я стал выкрикивать твое имя, и они все поняли. Они поняли, насколько ты на самом деле важен. До этого они думали, что ты просто мой Изменяющий. Тот, кого я использовал. И бросил. Они думали, что только так и может поступить Белый Пророк. Изменяющий в их понимании – всего лишь орудие. Не друг Белого Пророка. Не тот, с кем у них одна душа на двоих.
Некоторое время мы оба молчали.
– Шут, я одного не могу понять. Ты говоришь, тебе ничего не известно о твоем сыне. Но ты, как я вижу, уверен, что он существует. Просто потому, что тебе сказали об этом твои палачи в Клерресе. Почему ты им веришь? Как так может быть, что они знают о таком ребенке, а ты нет?
– Потому что у них собрано сто, тысяча или даже десять тысяч пророчеств о том, что если я сумею выполнить свою задачу как Белый Пророк, то на смену мне придет наследник. И он изменит мир еще больше, чем я.
Я заговорил, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть его:
– Но сотни пророчеств сулили тебе скорую смерть. А ты выжил. Так стоит ли верить этим предсказаниям? Может, никакого сына и нет вовсе?
Он долго молчал, прежде чем ответить.
– Я должен действовать так, будто это правда, – сказал Шут наконец. – Если он существует, мы должны найти его и защитить. Иначе они найдут его первыми, и тогда жизнь его превратится в сплошную муку. Он умрет, и эта смерть станет несчастьем для всего мира. Так что у меня нет выбора: я должен верить в его существование, хоть и не понимаю, как такой ребенок мог появиться на свет. – Он уставился в темноту. – Фитц… Там, на рынке… Кажется, он был там. Я прикоснулся к нему, и в тот же миг узнал. Сердцем почувствовал. Это был мой сын! – Он прерывисто вздохнул и проговорил дрожащим голосом: – Мир вокруг нас вдруг сделался таким светлым и прозрачным. Я не просто мог видеть – я мог видеть все возможности, все пути, протянувшиеся в будущее от той минуты. Всё, что мы с ним могли изменить вместе… – Он говорил все тише и наконец умолк.
– Но вокруг тебя тогда вовсе не было светло – зимний день уже клонился к закату. А единственный человек, к которому ты прикоснулся… Шут! Что случилось?
Он вдруг качнулся вперед и закрыл лицо руками. Потом горестно признался:
– Мне нехорошо. У меня спина мокрая.
Мое сердце упало. Я подошел к нему и встал сзади.
– Наклонись вперед, – мягко попросил я.
На удивление он послушался меня. Его ночная рубашка на спине и впрямь была мокра, но не от крови.
– Подними рубашку, – сказал я, и Шут попытался, но удалось ему это только с моей помощью. Я поднял свечу повыше, чтобы посмотреть… – Ох, Шут! – выпалил я, прежде чем успел прикусить язык.
Рядом с позвоночником у него на спине было зловещего вида вздутие, которое лопнуло и сочилось зловонной жидкостью. Струйка текла по тощей, иссеченной шрамами спине Шута.
– Не двигайся, – сказал я и отошел, чтобы взять у очага котелок с теплой водой. Я смочил в нем свой носовой платок и отжал его. – Придется потерпеть, – предупредил я и стал протирать нарыв.
Шут громко зашипел и опустил голову на сложенные на столе ладони.
– Тут вроде как нарыв. Он вскрылся, и, возможно, это к лучшему.
Он ничего не сказал, только слегка вздрогнул. Я даже не сразу понял, что он потерял сознание.
– Шут? – Я тронул его за плечо.
Ни слова, ни движения. Тогда я отыскал Силой Чейда.
С Шутом беда. Ему стало хуже. Можешь прислать в свои старые комнаты какого-нибудь лекаря? 
Даже если кто-то из них еще не спит, ни один лекарь не знает туда дороги. Мне прийти? 
Нет. Я сам о нем позабочусь. 
Уверен? 
Да. 
Возможно, лучше обойтись без чужих людей. Возможно, лучше, если мы справимся вдвоем, как это уже не раз бывало. Пользуясь тем, что в забытьи Шут не чувствовал боли, я зажег побольше свечей, принес тазик и промыл нарыв, как только мог. Шут сидел неподвижно, обмякнув, пока я поливал рану тонкой струей воды и смывал то, что оттуда сочилось. Крови не было.
– Все равно что лечить лошадь, – машинально пробормотал я сквозь зубы.
Вычищенный нарыв зиял на спине у Шута, словно мерзкая пасть. Свищ угодил глубоко под кожу. Я заставил себя осмотреть изувеченное тело моего друга. Оказалось, у него были и другие затянувшиеся, но воспалившиеся изнутри колотые раны, одни – лоснящиеся и почти белые, другие – зловеще-красные, окруженные сетью темных потеков.
Передо мной был умирающий. Слишком многое в нем было не так. Глупо было думать, что хорошая пища и покой могут исцелить его. Они всего лишь замедлят умирание. Недуги успели захватить слишком много плацдармов в его теле. Может, он уже мертв.
Я протянул руку и коснулся двумя пальцами жилки на его шее, чтобы проверить, бьется ли сердце. Оно билось – я ощутил слабые толчки кровотока. Я закрыл глаза и остался сидеть так, прислушиваясь к этому биению и находя в нем странное утешение. У меня вдруг сильно закружилась голова – я давно не спал и выпил лишнего еще на празднике, а потом еще и добавил за разговором с Шутом. Внезапно я почувствовал себя старым и запредельно уставшим. Мышцы и кости ныли, отыгрываясь за все те непосильные задачи, которые я взваливал на них столько долгих лет. Старая боль там, где когда-то мне в спину вонзилась стрела, теперь проснулась и назойливо запульсировала, словно кто-то ткнул пальцем в старую рану.
Вот только от этой раны давно не осталось даже шрама. И боли тоже. Эта мысль была тихой и легкой, как первый снег за окном. Я не подал виду, что заметил ее, лишь принял происходящее к сведению. Позволил своему дыханию замедлиться и замер внутри собственного тела. Внутри нашего тела.
А потом я неслышно перенесся сознанием внутрь Шута. Он негромко застонал, словно во сне. «Не бойся, – мысленно сказал я, – мне не нужны твои тайны».
Но даже одно упоминание о тайнах заставило его встрепенуться. Он попытался бороться, но я замер, ничем не выдавая своего присутствия. Когда Шут затих, я мысленно выпустил тонкие чувствительные щупальца и стал исследовать его изнутри. «Потихоньку, полегоньку…» – напоминал я себе. Я дал себе ощутить боль Шута, исходящую от нагноений в спине. Нарыв, который вскрылся, был еще не самым страшным. Отравленный гной, содержавшийся в других полостях, распространялся внутрь, а у Шута не было сил сопротивляться.
Я повернул эти потоки вспять. Я выдавил яд наружу.
Это оказалось нетрудно. Я действовал очень осторожно, не требуя многого от его плоти. В ином, воображаемом мире я прикасался пальцами к вздутию и призывал отраву выйти. Горячая кожа набухала под моими руками и лопалась, гной выплескивался. Я использовал Силу новым, доселе неизвестным мне образом, но в те минуты все казалось очень естественным и очевидным: конечно, именно так и надо. Так можно и нужно.
– Фитц…
– Фитц!
– Фитц!!!
Кто-то схватил меня и дернул назад. Я потерял равновесие и стал падать. Меня пытались подхватить, но не успели, и я грохнулся на пол. От удара перехватило дыхание. Я захрипел и открыл глаза. Понять, что передо мной, удалось не сразу. В свете догорающего пламени очага стоял Чейд. Лицо его было перекошено от ужаса. Я попытался заговорить – и не смог. Я страшно устал и был весь в поту, мокрая одежда липла к телу. Приподнявшись, я увидел, что Шут по-прежнему сидит в кресле, бессильно уронив голову на стол. Из дюжины открытых ран на его спине сочился гной. Я повернул голову и встретился глазами с Чейдом.
– Фитц, чем ты тут занимался? – спросил он так, будто поймал меня на чем-то постыдном и гадком.
Я попытался набрать воздуха, чтобы ответить. Чейд отвел взгляд, и я понял, что в комнату вошел кто-то еще. Неттл. Я ощутил ее скользящее прикосновение в Силе.
– Что тут произошло? – резко спросила она, потом шагнула ближе, разглядела спину Шута и охнула от отвращения. – Это Фитц сделал? – обернулась она к Чейду.
– Не знаю. Разожги огонь и принеси еще свечей, – велел он и бессильно рухнул в кресло, в котором раньше сидел я. Сложив трясущиеся руки на коленях, он наклонился ко мне: – Парень! Что ты тут творил?
Я наконец вспомнил, как наполнить легкие воздухом.
– Пытался остановить… – еще один мучительный вдох, – отраву…
Перевернуться на живот оказалось невероятно трудно. Каждая жилка в теле болела. Я уперся ладонями в пол, чтобы встать. Ладони оказались мокрыми и скользкими. Я поднес их к глазам. Руки были в крови и какой-то жиже. Чейд сунул мне салфетку со стола.
Неттл добавила дров в очаг, и они занялись. Теперь она расставляла новые свечи и заменяла те, что сгорели.
– Ну и запах, – сказала она, глядя на Шута. – Они все так и сочатся.
– Согрей чистой воды, – велел Чейд.
– Может, позвать лекарей?
– Слишком многое придется объяснять. А если Шут умирает, будет лучше, если все обойдется без лишних глаз. Фитц, вставай. Поговори с нами.
В Неттл, как и в ее матери, скрывалась сила, которую трудно заподозрить в маленькой хрупкой женщине. Когда я кое-как сел на полу, она умудрилась поднять меня на ноги, подхватив под мышки. Я оперся на спинку стула, чуть не опрокинув его.
– Мне худо, – проговорил я. – Устал. Совсем без сил.
– Что ж, теперь ты знаешь, каково пришлось Риддлу, когда ты так бездумно высосал его силы до донышка, – язвительно отозвалась моя дочь.
Чейд решил взять беседу в свои руки.
– Фитц, зачем ты так порезал Шута? Вы повздорили?
– Он не резал Шута. – Неттл нашла воду, которую я оставил греться у огня. Она намочила ту же самую салфетку, которой я раньше очищал нарыв, отжала и осторожно провела по спине Шута, сморщив нос и поджав губы от отвращения. Повторила все еще раз и пояснила: – Фитц пытался его вылечить. Все это лопнуло под напором изнутри. – Она покосилась на меня с презрением. – Сядь у камина, пока не упал. Тебе не пришло в голову попробовать обычные припарки, прежде чем сломя голову пытаться исцелять Силой в одиночку?
Я последовал совету дочери и попытался рухнуть на приступку у очага так, чтобы не растерять хотя бы часть достоинства. Поскольку ни Чейд, ни Неттл в эту минуту на меня не смотрели, все мои усилия пропали втуне.
– Я не… – заговорил было я, желая объяснить, что вначале вовсе не собирался лечить Шута, но прикусил язык. Не стоит понапрасну тратить время.
Чейд вдруг подался вперед с таким видом, будто ему многое стало ясно:
– А, теперь понимаю! Должно быть, Шута привязали к стулу с шипами, торчащими из спинки. Ремень поперек его груди постепенно натягивался, и шипы вонзались все глубже. Если Шут пытался сопротивляться, раны делались шире. А ремень все туже притягивал его, насаживая на острия шипов. Судя по тому, как выглядят эти старые раны, он продержался очень долго. Но, похоже, шипы к тому же смазали чем-то гнилостным, чтобы они внесли заразу глубоко под кожу, и это сказывалось еще очень долго…
– Чейд, пожалуйста… – тихо простонал я.
От картины, нарисованной им, меня замутило. Оставалось надеяться, что Шут так и не пришел в себя. Я не хотел знать, каким образом Слуги причинили ему все эти увечья. И не хотел, чтобы он сам это вспоминал.
– Но самое интересное, – продолжал Чейд, глухой к моим мольбам, – зачем это понадобилось тем, кто пытал его? Никогда не слышал о подобном подходе. Меня учили, что у пытуемого всегда должна оставаться надежда: что боль прекратится, раны заживут и так далее. В противном случае что́ он выиграет, если выдаст сведения, которых от него добиваются? Ничего. Однако если Шут знал, что раны намеренно заразят гноем, знал это с того момента, как шипы проткнули кожу…
– Лорд Чейд! Прошу вас! – Неттл скривилась от отвращения.
Он оборвал себя:
– Простите, мастер Силы. Порой я забываю… – Он не договорил.
Неттл и я хорошо понимали, что Чейд хотел сказать. Его увлеченная речь исследователя предназначалась для ученика или коллеги по ремеслу – для убийц, но никак не для обычных людей.
Неттл выпрямилась и бросила мокрую салфетку в миску с водой.
– Насколько можно промыть раны водой, я промыла. Теперь надо обработать. Мне послать в лазарет за всем, что понадобится?
– Не стоит посвящать лекарей в это дело. У нас тут есть травы и мази.
– Да уж конечно. – Она посмотрела на меня сверху вниз. – Ты выглядишь отвратительно. Давай-ка мы пришлем пажа с завтраком в твою комнату. Скажем ему, что ты перебрал вчера за ужином.
– У меня как раз есть подходящий слуга, – быстро вставил Чейд. – Его зовут Эш.
При этом он покосился на меня, но я ничем не выдал, что мы уже встречались с мальчишкой.
– Вот и хорошо, – тихо согласился я, гадая про себя, что за хитрый замысел вынашивает старик.
– Что ж, в таком случае я вас оставлю, – сказала она. – Лорд Фелдспар, леди Кетриккен сообщила мне, что вы упросили ее дать вам краткую аудиенцию сегодня после обеда. Не опаздывайте. Вам следует ждать в передней у ее покоев вместе с остальными просителями.
Я непонимающе уставился на дочь.
– Я все объясню, – заверил меня Чейд.
Очевидно, это был новый виток его хитроумного плана.
Я подавил вздох и вымученно улыбнулся Неттл на прощанье. Когда Чейд встал, чтобы разыскать целебные травы и мази, я осторожно выпрямился. Спина одеревенела и ныла, нарядная рубашка прилипла к коже, мокрая от пота. Я вымыл руки остатками теплой воды в котелке, подковылял к одному из кресел у стола и опустился в него.
– Не думал, что Неттл знает дорогу сюда.
– Так решил Дьютифул. Не я, – ворчливо ответил Чейд с другого конца комнаты. – Ему никогда не нравились мои тайны. Он не понимает, как они необходимы.
Он вернулся от шкафа с большим голубым горшком, заткнутым деревянной пробкой, и чистой ветошью. Когда Чейд откупорил горшок, едкий запах мази ударил мне в ноздри и отчасти прочистил голову. Я встал и взял у старика мазь и тряпки, прежде чем он успел прикоснуться к Шуту.
– Я сам все сделаю.
– Как пожелаешь.
Меня тревожило, что Шут до сих пор не пришел в себя. Я тронул его за плечо и мягко обратился к нему в мыслях.
– А вот этого не надо, – сказал Чейд. – Пусть отдохнет.
– Ты стал очень хорошо чувствовать Силу.
Я положил немного мази на тряпочку и крепко вдавил ее в самую меньшую из ран Шута.
– Или ты стал слишком небрежен в обращении с ней. Подумай об этом, парень, пока будешь исправлять то, что натворил. И я жду твоего доклада.
– Я почти все успел рассказать тебе, когда мы связывались на пиру через Силу. Похоже, на реке действует шайка пиратов, которая умудряется тихо и ловко провозить грузы в обход любых сборов и пошлин. И есть некий капитан большого морского корабля, который готов попробовать продлить этот тайный путь до самого Удачного.
– Ты прекрасно знаешь, что я жду рассказа вовсе не об этом. Не морочь мне голову, Фитц. Вскоре после того, как ты попросил меня о лекаре, я попытался поговорить с тобой снова. Но не смог пробиться. Только чувствовал, что ты чем-то очень занят. Я решил, что у меня недостаточно способностей в обращении с Силой, и попросил Неттл связаться с тобой. Однако ни мне, ни ей это не удалось, поэтому мы и пришли. Чем ты тут занимался, Фитц?
– Я просто… – У меня перехватило горло, я закашлялся. – Просто пытался помочь Шуту исцелиться. Один из нарывов на его спине вскрылся сам собой, и когда я стал промывать рану, то понял… что Шут умирает, Чейд. Медленно умирает. Слишком многое в его теле непоправимо сломано. Вряд ли он сможет набраться сил достаточно быстро, чтобы круг магов смог исцелить его. Боюсь, хорошая еда, покой и лекарства только оттянут неизбежное.
– Ну что же… – Похоже, Чейд не ожидал от меня такой прямоты. Он обмяк в кресле и глубоко вздохнул. – Мне казалось, мы все убедились в этом еще в лазарете, Фитц. Я думал, именно поэтому ты попросил выделить ему комнату, где никто не побеспокоит. Где он будет в тишине и вдали от чужих людей… – Он говорил все тише и наконец умолк.
От его слов то, что я и так уже осознал, стало окончательно неизбежным.
– Спасибо тебе, – хрипло выговорил я.
– Особенно не за что, и боюсь, я больше не смогу ничем помочь ни тебе, ни ему. Надеюсь, ты понимаешь, что я помог бы, если бы это было в моих силах.
Он выпрямился в кресле, разгоревшийся огонь в очаге выхватил из темноты его профиль, и я внезапно понял, чего стоило Чейду даже это небольшое движение. О да, он будет сидеть с прямой спиной, и он придет ради меня сюда глухой ночью и будет делать вид, будто ему это легко. Но ему трудно. И ему все труднее притворяться неутомимым. Я похолодел, понимая: пусть Чейд не столь близок к последнему порогу, как Шут, волны времени неумолимо уносят его от меня.
Он проговорил с запинкой, глядя больше в огонь, чем на меня:
– Однажды ты уже вырвал его у смерти. Ты тогда мало что рассказал мне, и я не нашел ничего подобного ни в одном из свитков о Силе. Но может, ты…
– Нет.
Я втер в раны новую порцию мази. Еще немного, и хватит. Спину невыносимо ломило с той самой минуты, когда я занялся делом, голова гудела, чего со мной не случалось уже многие годы. Мне пришло в голову воспользоваться порошком каррима или чаем из эльфийской коры, но я отбросил эту мысль. За то, чтобы тело стало невосприимчивым к боли, всегда приходится платить ясностью мысли, а эту цену я теперь не мог себе позволить.
– Я не пытался от тебя ничего скрыть, Чейд. Просто это произошло скорее само собой, чем по моей воле. Так получилось по стечению обстоятельств. И повторить их я не смогу.
Я закончил накладывать мазь и только тут заметил, что старик стоит рядом. Он протянул мне большой кусок серого полотна, я расправил его на спине Шута и натянул сверху ночную рубашку.
Потом наклонился к его уху:
– Шут?
– Не буди его, – настойчиво сказал Чейд. – Если человек проваливается в беспамятство, значит ему это зачем-то нужно. Пусть отдохнет. Когда его тело и разум будут готовы вернуться в мир бодрствования, он очнется.
Я поднял Шута и перенес на кровать. Это далось мне куда тяжелее, чем я ожидал. Устроив Шута в постели на животе, я тепло укрыл его одеялом.
– Я потерял счет времени, – признался я Чейду. – Как тебе удавалось жить тут годами, почти не видя неба, и не сходить с ума?
– А я и сошел, – сказал он. – Просто мое безумие было направлено на пользу делу. Вместо того чтобы царапать ногтями стены и произносить глубокомысленные речи, я погрузился с головой в свое ремесло и стал увлеченно изучать все, чего оно требовало. Кроме того, я не сидел тут так уж безвылазно. Порой я выбирался в общие комнаты замка или даже в город под чужим обличьем.
– Леди Тайм, – с улыбкой вспомнил я.
– Она была только одной из многих моих масок.
Если бы Чейд хотел, чтобы я знал о других, он рассказал бы мне.
– Сколько времени осталось до завтрака?
Он негромко хмыкнул:
– Будь ты стражником, ты бы уже вставал из-за стола. Но поскольку ты у нас мелкий аристократ из безвестного поместья, который впервые прибыл ко двору Оленьего замка, ничего страшного, если ты заспишься после вчерашнего веселья. Я передам Эшу, чтобы он принес тебе еды попозже – так ты успеешь немного поспать.
– Где ты его нашел?
– Он сирота. Его мать была особого рода шлюхой – ее навещали преимущественно богатые молодые дворяне с… необычными вкусами. Она работала примерно в дне езды от Баккипа – достаточно далеко, чтобы состоятельная знать могла посещать ее втайне. Она умерла, когда очередное свидание обернулось самым ужасным образом как для нее, так и для Эша. Один из моих осведомителей связался со мной, подумав, что мне будет интересно узнать, чей старший сын и наследник имеет столь нездоровые пристрастия. Эш не видел убийства, но видел убийцу. Когда мальчика привезли ко мне и я стал расспрашивать его, то обнаружил, что у него на диво зоркий глаз и цепкий ум. Он описал мне убийцу с головы до пят, вплоть до узора кружев на манжетах. Мать и ее товарки по ремеслу часто посылали мальчугана с поручениями, а потому он сызмальства привык быть осмотрительным. И незаметным.
– А еще выведывать и хранить секреты.
– И это тоже. Его мать была не какая-то там уличная девка, Фитц. Юноша из благородной семьи мог, не стесняясь, появиться с ней в салонах Баккипа или за игорным столом. Она знала много стихов и напевала их, подыгрывая себе на маленькой лютне. Эш привык и к свету, и к полусвету. Конечно, манеры у него пока не придворные и по его выговору сразу слышно, что мальчик родился не в королевском замке, но и подзаборным крысенышем его не назовешь. Он пригодится нам.
Я медленно кивнул:
– И ты хочешь, чтобы он был моим пажом, пока я здесь, чтобы?..
– Чтобы ты присмотрелся к нему и поделился своими соображениями.
– Или чтобы он присматривал за мной для тебя?
Чейд только развел руками:
– И что нового он сможет мне рассказать? Считай это частью его обучения. Устрой для него несколько испытаний. Помоги мне отточить его навыки.
И опять-таки как я мог отказать ему? Чейд помогал нам с Шутом как только мог. Разве я мог не отплатить ему добром за добро? Мазь, которой я обработал раны Шута, была знакома мне. На ее изготовление шла печень рыб, редко заплывавших в наши северные моря. Мазь была очень дорогая, но Чейд поделился ею без колебаний. Было бы подло не помочь ему в ответ.
Я снова кивнул:
– Пойду в свою старую комнату и немного посплю.
Чейд ответил мне таким же кивком:
– Ты переутомился, Фитц. Позже, когда отдохнешь, напиши мне отчет о том, как ты пытался лечить Шута. Когда я хотел поговорить с тобой, тебя не то чтобы не было вообще… Казалось, это был не ты. Как будто исцеление поглотило тебя и ты сам стал Шутом. Или вы стали единым целым.
– Напишу, – пообещал я, хотя и сомневался, что смогу рассказать о том, чего не понимал сам. – А взамен попрошу еще свитков об исцелении Силой и о том, как можно ее одалживать. Те, что ты оставил, я уже прочитал.
Чейд кивнул, очень довольный моей просьбой, и бесшумно скрылся за гобеленом. Подойдя к кровати Шута, я убедился, что тот по-прежнему крепко спит. Я поднес ладонь к его лицу, боясь прикоснуться, чтобы не разбудить, но переживая, не привели ли мои усилия к тому, что его лихорадка усилилась. Но нет, жар явно спал, Шут дышал ровнее и глубже, чем раньше. Я отчаянно зевнул, выпрямился и потянулся. Последнее оказалось ошибкой.
Я с трудом сдержался, чтобы не закричать от боли во все горло. На долгую минуту я замер, потом осторожно повел плечами. Такого я никак не ожидал. Осторожно отлепив рубашку от спины, я задрал ее повыше и подошел к зеркалу. То, что я увидел, глубоко меня озадачило.
Сочащиеся кровью раны у меня на спине были намного меньше, чем у Шута. Они не воспалились и не гноились – просто семь аккуратных дырочек, словно кто-то несколько раз ткнул мне в спину кончиком кинжала. Судя по тому, как мало было крови, ранки были неглубокими. На мне все заживает удивительно быстро, так что к завтрашнему вечеру, наверное, от них не останется и следа.
Вывод лежал на поверхности: пытаясь исцелить Шута при помощи Силы, я заполучил те же раны, что и у него. Вспомнив еще кое-что, я задрал рубашку на животе. И точно, на тех самых местах, где я заставил закрыться раны Шута, которые сам и нанес, у меня появились красные полосы. Я осторожно ткнул в одну из них пальцем и скривился – было не то чтобы больно, но неприятно. Мысли мои неслись вскачь в поисках объяснения. Получается, что, пытаясь поделиться с Шутом здоровьем, я добился того, что он поделился со мной своими ранами? А его раны теперь закрываются за счет того, что у меня открылись такие же?
Я одернул рубашку, подбросил в камин еще дров, подобрал камзол с множеством пуговиц и побрел вниз, в свою старую комнату. Оставалось надеяться, что разгадка отыщется в одном из манускриптов, которые обещал мне Чейд. А до тех пор лучше помалкивать о моих неприятностях, иначе Чейд непременно захочет провести уйму опытов с моим участием, что было бы очень некстати.
Когда я спустился в комнату и закрыл за собой потайную дверь, она слилась со стеной. Выглянув сквозь щелку между ставнями, я убедился, что поздний зимний рассвет уже не за горами. Я добавил полено в почти догоревшее пламя в камине, бросил свой роскошный, но потерявший всякий вид наряд на стул, переоделся в удобную и теплую шерстяную ночную рубашку лорда Фелдспара и подошел к кровати, в которой спал в детские годы. Слипающимися глазами я оглядел комнату. Вон та трещина в штукатурке всегда напоминала мне медвежью морду. А ту царапину на потолке оставил я, когда отрабатывал удар боевым топором и не удержал его. Гобелен с королем Вайздомом и Элдерлингами заменили на другой, с изображением двух дерущихся оленей. Новый мне нравился больше.
Я глубоко вздохнул и лег в постель. Дом. После всех долгих лет это место по-прежнему оставалось для меня домом. И я провалился в сон под защитой надежных стен Оленьего замка.

Глава 5. Обмен сущностями

Я свернулся клубком в теплом и уютном логове. Я в безопасности. Я устал, и если резко пошевелиться, то дают о себе знать укусы на спине и шее. Но пока я лежу тихо, все хорошо. 
Где-то далеко охотится волк. Волк-одиночка. Он издает противные придушенные звуки, полные отчаяния. Совсем не похоже на громкий вой волка, призывающего свою стаю. Одиночка отчаянно взвизгивает и коротко подвывает. Так воет хищник, который чувствует, что его жертва вот-вот ускользнет. Лучше бы он охотился молча. Лучше бы поберег дыхание для бега. 
Он так далеко. Я сворачиваюсь плотнее в своем теплом логове. Я сыт и могу ничего не бояться, пока я здесь. Мне смутно жаль волка-одиночку. Я снова слышу его отрывистое подвывание и представляю, как холодный воздух царапает ему глотку, как волк скачет по глубокому снегу, вытягиваясь в прыжке, бросая свое тело сквозь ночь. Я хорошо помню, каково это, и на одно мучительное мгновение я сам становлюсь этим волком. 
«Брат, брат, приди ко мне, давай охотиться вместе!» – умоляет он. 
Он так далеко, что больше ничего я не могу разобрать. 
Но я лежу в тепле, сытый и усталый. Я проваливаюсь глубже в сон. 

Я проснулся спустя целую вечность с тех пор, как в последний раз охотился с волком. Некоторое время я лежал неподвижно, ощущая смутную тревогу: что меня разбудило? На кого нужно охотиться? Но потом мои ноздри уловили запах жареного бекона, горячих ореховых кексов и терпкого, бодрящего чая. Тут я мгновенно проснулся окончательно и сел в постели. Получается, Эш вошел, поставил поднос, разгреб угли в камине, подбросил дров, забрал мою грязную рубашку – и все это так тихо, что я даже не проснулся? При этой мысли меня пробрала дрожь. Когда я успел так расслабиться, чтобы не почувствовать, как кто-то входит в комнату? Такая безмятежность может дорого мне обойтись.
Ощупав спину, я обнаружил, что раны заживают, но кусачая шерстяная рубашка немного присохла к ним. Стиснув зубы, я отодрал ее, продолжая ругать себя за то, что так крепко спал. Ну ладно. Я просто слишком плотно поел, слишком много выпил и переутомился, исцеляя Силой, – тут кто угодно потеряет бдительность. Однако меня все равно грызла досада. Интересно, Эш доложит об этом Чейду? А старик, наверное, похвалит его… Может, они даже посмеются вместе…
Я встал, осторожно потянулся и велел себе отбросить детские обиды. Эш принес мне завтрак, а я и не заметил, только и всего. Глупо было бы просыпаться ради такого.
Я не думал, что сильно проголодаюсь к утру после вчерашнего пира, но стоило мне сесть за стол, как захотелось есть. Быстро управившись с завтраком, я решил проведать Шута, а потом еще немного поспать. Попытки приложить Силу для исцеления вымотали меня куда больше, чем любая другая работа, какую мне доводилось делать в последнее время. Интересно, Шут чувствует такое же изнеможение?
Закрыв на засов обычную дверь, я воспользовался потайной и двинулся вверх по лестнице, обратно в мир, освещенный лишь пламенем свечей и очага. На верхней площадке я постоял, прислушиваясь. Гудело пламя, что-то побулькивало в котелке, ровно дышал Шут. Войдя, я увидел, что все следы вчерашнего вечера убраны, только на дальнем конце стола Чейда приготовлены свежие бинты и баночки с мазями и болеутоляющими снадобьями. Там же были и четыре манускрипта. Чейд всегда выполнял свои обещания.
Я постоял у постели Шута, разглядывая его. Он лежал на животе, приоткрыв рот. Лорд Голден был настоящим красавцем. С чувством утраты я вспоминал точеные черты его лица, его длинные золотые волосы и янтарного цвета глаза. Теперь его щеки избороздили шрамы, кожа вокруг глаз набрякла. От роскошной шевелюры мало что осталось: короткие, ломкие, как солома, пряди. Лорда Голдена больше не было. Но мой друг был со мной.
– Шут? – тихонько окликнул я.
Он то ли вскрикнул, то ли застонал, резко открыв слепые глаза, и выставил перед собой руку, защищаясь.
– Это всего лишь я. Как ты себя чувствуешь?
Он хотел ответить, но сильно закашлялся. Отдышавшись, Шут хрипло проговорил:
– Лучше. Кажется. Где-то болит меньше, где-то по-прежнему сильно, так что я даже не уверен, правда ли мне полегчало, или я просто привык к боли и меньше ее чувствую.
– Есть хочешь?
– Немного. Фитц, я не помню, чем закончился вчерашний вечер. Мы сидели за столом и говорили, а потом я вдруг проснулся в кровати. – Он осторожно протянул руку и нащупал полотно на пояснице. – Что это?
– У тебя на спине лопнул нарыв. Ты потерял сознание, и, пока ты ничего не чувствовал, я промыл и перевязал рану. А заодно и еще несколько таких же.
– Они болят уже меньше. И их не так распирает изнутри, – признал он. Мне было больно смотреть, как он осторожно сползает на край кровати и встает, стараясь делать как можно меньше движений. – Ты не мог бы накрыть на стол? – тихо попросил Шут, и я понял, что он просит меня отвернуться, пока он приведет себя в порядок.
Под дребезжащей крышкой котелка оказался слой белых клецок на густом рагу из оленины и корнеплодов. Я узнал любимое блюдо Кетриккен. Неужели она лично выбирает, чем кормить Шута? Это было бы очень на нее похоже.
К тому времени, когда я накрыл на стол, Шут уже ковылял к своему креслу. Он двигался увереннее, чем накануне. Пусть он все еще ступал маленькими шаркающими шагами, опасаясь споткнуться, и ощупывал воздух перед собой дрожащей рукой, но моя помощь ему уже не требовалась. Он нашел кресло и опустился в него, стараясь не прислоняться к спинке. Пока его рука порхала над столом в поисках приборов, я тихо сказал:
– Когда поешь, хорошо бы обработать твои раны.
– Вряд ли тебе от этого будет так уж хорошо, да и мне оно вряд ли доставит удовольствие, но я уже не могу позволить себе отвергать такие предложения.
Его слова упали, словно камни в озеро молчания.
– Это верно, – сказал я. – Твоя жизнь по-прежнему висит на волоске, Шут.
Он улыбнулся. Улыбка больше не красила его – шрамы на лице сложились в гримасу.
– Если бы на кону стояла только моя жизнь, старый друг, я бы уже давно лег на обочине и помер.
Я ждал. Шут начал есть.
– Месть? – тихо спросил я. – Месть – не то, от чего стоит отталкиваться. Месть не отменит того, что с тобой сделали. Не восстановит разрушенного. – Я вернулся мысленно к тому, что было со мной много лет назад. Мне не очень хотелось делиться этим даже с Шутом, поэтому я говорил медленно, преодолевая сопротивление в себе. – Однажды я пил всю ночь, ворчал и кричал на тех, кто не мог меня слышать. – Я сглотнул тугой ком в горле. – А потом понял, что нельзя вернуться во времени назад и исправить то, что сделали с моей жизнью. Невозможно исцелить разбитое сердце. И простить тех, кто его разбил.
– Это совсем другое дело, Фитц. Молли и Баррич не хотели тебе зла. Они думали, что ты умер. А им надо было жить дальше.
Он откусил кусок клецки и тщательно прожевал. Отпил немного золотистого вина, прокашлялся.
– Как только корабль отошел достаточно далеко от берега, матросы сделали именно то, чего я опасался. Они забрали все, что показалось им ценным из нашего имущества. Прилкоп потерял все маленькие кубики из камня памяти, который так старательно отбирал. Матросы понятия не имели, зачем они нужны. Большинство из них не могло слышать песни и истории, запечатленные в кубиках, а те, кто мог, боялись этих голосов. Капитан приказал выбросить все за борт. А потом нас заставили трудиться, как рабов. Они и собирались продать нас в рабство, как только доберутся до ближайшего рынка.
Я слушал молча, не шевелясь. Обычно Шут был неразговорчив, но сегодня слова так и лились с его губ. Может быть, он мысленно составлял этот рассказ, когда был один. А может, из-за слепоты чувствовал себя более одиноким и ему хотелось поделиться своими переживаниями?
– Я был в отчаянии. Прилкоп, насколько я мог видеть, крепнул день ото дня, тяжелый труд шел ему на пользу. Но я лишь недавно умер и воскрес. И теперь стремительно терял силы. Ночью, ежась от холода на палубе, открытой ветрам и дождю, я смотрел на звезды и утешался тем, что мы плывем в нужном направлении. «Мы не похожи на Белых Пророков, – говорил я себе, – но стоит нам сойти на берег, люди увидят, кто мы такие на самом деле. Надо только потерпеть».
Он отпил еще вина. Я замер, ожидая продолжения. Шут немного поел, потом наконец заговорил снова:
– И вот мы приплыли. Прилкоп оказался почти прав. Едва мы прибыли в порт, его купили с торгов, а я… – Он умолк. – Ох, Фитц, этот рассказ так выматывает меня. Я не хочу вспоминать. Плохое время. Но Прилкопу удалось найти кого-то, кто ему поверил, и не так уж много дней спустя он вернулся за мной. Они выкупили меня по дешевке, и его покровитель помог нам с Прилкопом добраться туда, куда мы так стремились. В Клеррес и нашу школу.
Он пригубил вино. Я гадал, о чем он умолчал. Что могло произойти с ним такого ужасного, если Шут даже не хотел это лишний раз вспоминать?
Он будто прочел мои мысли:
– Лучше я закончу историю побыстрее. Нет сил вдаваться в подробности. Мы прибыли в Клеррес и, когда наступил отлив, переправились на Белый остров. Наш покровитель помог нам добраться до самых ворот школы. Слуги, которые открыли нам, остолбенели: они сразу поняли, кто перед ними. Нашего покровителя поблагодарили и вознаградили, а нас поспешно провели внутрь. Дежурным Слугой был сопоставитель Пьерек. Слуги проводили нас в Зал Записей и долго рылись в свитках и летописях, пока не нашли упоминания о Прилкопе. – Шут медленно покачал головой, словно заново переживая удивление. – Они пытались выяснить, сколько ему лет, но не смогли. Он был стар, Фитц, очень-очень стар – Белый Пророк, переживший свое время, время, когда он мог что-то изменить. Они были поражены. Но еще больше Слуги поразились, когда узнали, кто такой я.
Он слепо гонял еду по тарелке. Нашел и съел кусок клецки, затем ломоть оленины. Я думал, он нарочно растягивает паузу, чтобы усилить впечатление. Мне было не жаль подыграть ему.
– Я был Белым Пророком, которого они отвергли. Мальчиком, которому сказали, что он ошибся, что у нашего времени уже есть Белая Пророчица, отправившаяся на север, чтобы вызвать нужные перемены. – Шут вдруг шумно уронил ложку в тарелку. – Фитц, когда-то ты называл меня дураком, но я оказался еще хуже. Я был идиотом, бессмысленным, безмозглым… – Он сцепил пальцы и грохнул руками о стол, не в силах совладать со своим гневом. – Как мне могло прийти в голову, что они встретят меня иначе, чем с ужасом? После всех лет, что они держали меня в школе, запирали на замок, опаивали снадобьями, чтобы я преподносил им более ясные вещие сны… После того, как они долгие часы накалывали мне ее зловещие татуировки, чтобы я перестал быть Белым! После того, как они столько раз показывали мне десятки, сотни предсказаний, пытаясь убедить, что я не тот, кем твердо себя считал! Как после всего этого я мог вернуться туда в уверенности, что они охотно признают свою неправоту? С чего я взял, что обрадуются мне, увидев, как чудовищно ошибались?
Он начал всхлипывать, еще когда говорил, и наконец разрыдался. Слезы текли из его слепых глаз, прокладывая извилистые русла среди шрамов на щеках. Отстраненный наблюдатель во мне заметил, что сегодня слезы чище и прозрачнее, чем накануне, и задался вопросом, не означает ли это, что мне удалось снять какое-то воспаление. Другой я, не настолько безумный, тем временем ласково говорил:
– Шут! Шут, все хорошо. Ты здесь, со мной. Они больше не смогут сделать тебе больно. Ты в безопасности. О, Шут, здесь тебе ничего не грозит. Здесь ты – Любимый.
Он ахнул, когда я назвал его старым именем. Перед этим он привстал из-за стола, но теперь рухнул обратно в кресло Чейда и уронил руки на стол, а голову на руки, не замечая ни кубка с вином, ни липких пятен на столешнице. И разрыдался, как ребенок. На миг в нем вновь разгорелся гнев, и Шут выкрикнул: «Я был такой глупец!», а потом опять захлебнулся рыданиями. Я дал ему выплакаться. Чем можно утешить человека в таком отчаянии? Плечи его содрогались, словно в судорогах. Потом всхлипывания сделались реже и тише и наконец прекратились, но Шут так и не поднял головы, когда заговорил снова.
– Я-то думал, они ошибались. Что они просто не знали, как все на самом деле. – Он всхлипнул в последний раз, перевел дыхание и выпрямился. – Фитц, они все знали. Они с самого начала знали, кто я. Знали, что я и есть истинный Белый Пророк. Бледная Женщина была их созданием. Они вывели ее, как любители голубей умудряются вывести птицу с белыми перьями на голове и хвосте. Или как вы с Барричем приводили статного жеребца к смирной кобыле в надежде, что жеребенок унаследует их лучшие качества. Они вывели ее прямо там, в школе, и обучили ее, и скормили ей те предсказания и вещие сны, которые им подходили. Они вторгались в ее сны, подстраивая так, чтобы они служили им на пользу. А потом отослали ее в мир. А меня заперли в школе. – Шут снова уронил лоб на руки и затих.
Когда-то Чейд учил меня собирать целое из осколков. Он начинал с самого простого: бросал на пол тарелку, а я складывал ее, как мог. Постепенно задания усложнялись. Тарелка падала, и я должен был сложить осколки мысленно. Потом Чейд стал вручать мне глиняные черепки или обрезки кожи в мешке, и я должен был собрать из них миску или часть упряжи. Со временем он начал подбрасывать в мешок лишние, но похожие на нужные фрагменты. Все эти упражнения нужны были, чтобы я научился представлять целостную картину по нескольким разрозненным фактам и слухам.
Так что теперь мой разум привычно складывал мозаику из осколков сведений – кусочек за кусочком становился на место, и мне казалось, я слышу шорох, с которым черепки ложатся один к другому. Рассказ посланницы о том, что у нее забрали детей, подошел к словам Шута о том, что Слуги разводят Белых Пророков. Белый народ, наделенный способностью провидеть будущее, исчез много лет назад. Так сказал мне Шут, когда мы оба еще были детьми. По его словам, Белые начали создавать семьи с обычными людьми, их пророческая кровь становилась все жиже в каждом новом поколении, и в конце концов стали рождаться дети, вовсе не похожие на Белых и даже не подозревающие о своих предках. И лишь изредка волею случая на свет появляется ребенок, унаследовавший черты и способности Белых. Шут был одним из таких детей. Ему повезло – его родители сразу распознали в нем Белого. Они знали, что в Клерресе есть школа, где таких детей учат записывать свои сны и видения будущего. Там есть огромная библиотека с записями всевозможных пророчеств. Слуги школы изучают эти свитки, чтобы знать, как может сложиться будущее мира. И родители еще ребенком отдали Шута в эту школу, чтобы там его научили использовать свой пророческий дар на благо всех людей в мире.
Но Слуги не поверили, что он настоящий Белый Пророк. Об этой части его жизни мне было известно немногое. Шут и раньше говорил, что ему долгое время не давали покинуть школу, когда он почувствовал, что уже готов отправиться в большой мир и повернуть будущее в нужную сторону. В конце концов Шут сбежал, чтобы исполнить предназначение, в которое верил.
А теперь выясняется, что школа и вовсе была отвратительным местом. Я помогал Барричу скрещивать собак и лошадей, чтобы добиться нужных признаков у потомства. Я знал, как это делается. Жеребенок от кобылы белой масти и такого же жеребца не обязательно родится белым. Но если он все же будет белым, то можно случить его с белой кобылкой – возможно, даже от тех же родителей, – и их потомство уже почти наверняка будет белым. Поэтому король Шрюд при желании мог иметь сколько угодно светлых лошадей для своей стражи. Баррич следил, чтобы среди его табуна не было слишком тесного кровосмешения, иначе жеребята стали бы рождаться хромыми или уродливыми. Он бы стыдился, если бы такое случилось из-за его небрежности.
А Слуги – они настолько же щепетильны? Едва ли. Должно быть, они просто берут детей с белой кожей и бесцветными глазами, растят и получают от них потомство. У некоторых из родившихся от таких связей проявляется пророческий дар. Слуги используют этих детей, чтобы заглядывать в грядущее и понимать, как малые и большие события могут его изменить. Из рассказов Шута выходит, что они занимаются этим уже много поколений – вероятно, все началось еще до его рождения. Так что к сегодняшнему дню у Слуг накопилось немало сведений о том, каким может быть будущее. Будущее ведь можно изменять не только во благо всего мира, но и ради процветания самих Слуг. Гениальный замысел, ничего не скажешь. Гениальный и подлый.
Я сделал следующий логический ход:
– И как же бороться с теми, кто знает все твои шаги наперед?
– О! – Шут чуть ли не обрадовался моему вопросу. – Быстро ты ухватил самую суть. Я и не сомневался, что ты поймешь. Я еще не выдал тебе последние кусочки головоломки, а ты уже сложил ее. Однако ты ошибаешься: они не знают. Они не предвидели моего возвращения. Почему? Почему они опустились до пыток, чтобы вызнать, что мне известно? Потому что меня создал ты, мой Изменяющий. Ты сделал из меня человека, живущего за пределами любого когда-либо предсказанного будущего. Я покинул тебя, потому что знал, сколь много мы значим, будучи вместе. Мы и так оказались в мире, будущее которого скрыто от меня, и я боялся, что вдвоем мы можем навредить этому миру – не по своей воле, конечно. Вот почему я ушел, зная, что это оставит в твоем сердце рану не менее глубокую, чем та, что разверзлась в моем. Я был слеп и не понимал, что мы уже сделали то, чего я опасался.
Он поднял голову и обратил ко мне незрячее лицо:
– Мы ослепили их, Фитц. Я разыскал тебя, потерянного наследника Видящих. Почти во всех вариантах будущего, которые мне открывались, ты или не появлялся на свет, или погибал. А я знал, знал наверняка, что если мне удастся провести тебя невредимым через все опасности, ты станешь Изменяющим, который заставит судьбу мира свернуть на лучшую дорогу. И ты сделал это. Шесть Герцогств уцелели, каменные драконы поднялись в небо, злобная магия «перековки» осталась в прошлом, и настоящие драконы вернулись в мир. И все благодаря тебе. Каждый раз, когда я спасал тебя от гибели, мы меняли мир. Но Слуги знали, что все это может случиться, хотя, по их расчетам, вероятность такого будущего была ничтожна. И когда они послали Бледную Женщину в мир, а меня, настоящего Белого Пророка, заперли в Клерресе, то успокоились, решив, что теперь-то уж все точно обернется к их пользе.
Но мы переиграли их. А потом ты совершил немыслимое, Фитц. Я умер. Я знал, что умру. Все пророчества, которые я читал в библиотеке Клерреса, все вещие сны и видения предсказывали мою смерть на Аслевджале. И я умер там. Но нигде, ни в одном свитке из их кладезя пророчеств, никто и никогда не провидел, что меня вернут из-за порога смерти.
Это все изменило. Ты взял мир за шкирку и перебросил его в неисследованное будущее. Слуги бредут теперь ощупью, гадая, чем отзовется каждый их шаг. Они ведь планируют даже не на десятилетия, а на поколения вперед. Раньше они знали, когда и отчего могут умереть, и потому жили очень долго. А теперь мы лишили их большей части этого могущества. Лишь те Белые, кто родился после моей «смерти», иногда видят будущее. Раньше Слуги чувствовали себя хозяевами будущего, теперь оно темно для них. А больше всего на свете они боятся настоящего Белого Пророка этого нового поколения. Они не знают, где он, знают только, что он где-то есть и неподвластен им. И они хотят заполучить его как можно скорее, пока он не разрушил все, что они выстроили.
Он говорил страстно, звенящим от убежденности голосом. А я не смог скрыть улыбку:
– Выходит, ты изменил их мир. Теперь ты – Изменяющий, не я.
Лицо его застыло. Он уставился в пустоту – казалось, Шут видит сквозь бельма нечто далекое и недоступное мне.
– Неужели такое возможно? – проговорил он в изумлении. – Неужели это и есть то, что когда-то явилось мне во сне, то будущее, где я не был Белым Пророком?
– Этого я тебе сказать не могу. Может, я больше и не твой Изменяющий, но и пророком я точно не сделался. Идем, Шут. Пора обработать твои раны.
Несколько мгновений он сидел неподвижно и молча. Потом все же согласился:
– Хорошо.
Я проводил его на другой конец комнаты, к рабочему столу Чейда. Шут сел на лавку, и его руки запорхали, ощупывая стол и лекарства.
– Я помню это, – тихо промолвил Шут.
– За столько лет тут почти ничего не изменилось. – Я осмотрел его спину. – Из твоих ран все еще сочится гной. Я наложил кусок полотна, но он пропитался насквозь, и ночная рубашка присохла к коже. Я отмочу ткань теплой водой и заново всё промою. Пойду принесу тебе чистую рубашку и поставлю греться воду.
Когда я вернулся с тазом воды и сорочкой, то увидел, что Шут расставил мази на столе.
– Лавандовое масло, судя по запаху. – Он тронул первый горшочек. – А тут медвежье сало с чесноком.
– Хороший выбор, – одобрил я. – А вот и вода.
Шут зашипел, когда я смочил ему спину тряпицей. Дав свежим струпьям немного отмокнуть, я спросил:
– Быстро или медленно?
– Медленно, – сказал он.
И я начал с самой нижней гноящейся раны, в опасной близости от позвоночника. К тому времени, когда я с великой осторожностью отлепил ткань, по лбу Шута градом катился пот.
– Фитц, – сказал Шут. – Давай лучше быстро.
Его узловатые пальцы вцепились в край стола. Я не стал отрывать рубашку одним рывком, а сделал это постепенно, не обращая внимания на его крики и стоны. В какой-то момент Шут не выдержал, ударил кулаком по столу, уронил руку на колено и уперся лбом в каменную столешницу.
– Уже все, – сказал я, закатав рубашку ему на плечи.
– Как они выглядят? Плохо?
Я придвинул подсвечник с несколькими свечами поближе и внимательно осмотрел его спину. Как страшно он все-таки отощал – позвонки отчаянно выпирали из-под кожи. Раны зияли, но крови не было.
– Раны чистые, но пока не закрылись. Нам и не надо, чтобы они сейчас закрывались – пусть сначала заживут в глубине. Придется еще немного потерпеть.
Шут не издал ни звука, пока я втирал лавандовое масло. Когда я добавил к маслу медвежьего сала с чесноком, смесь получилась не самая благоуханная. Обработав все раны, я приложил к спине Шута чистый кусок полотна и прилепил его при помощи того же сала.
– Вот чистая рубашка, – сказал я. – Постарайся не потревожить ткань на спине, когда будешь переодеваться.
И я отправился на другой конец комнаты, где стояла кровать. Кровь и гной испачкали простыни. Надо будет оставить Эшу записку, чтобы принес чистое белье. Хотя умеет ли мальчик читать? Наверняка. Даже если мать не научила его, чтобы он помогал ей в делах, то Чейд уж точно первым делом позаботился, чтобы новый ученик освоил грамоту. А пока я сделал, что мог, – перевернул подушки и расправил простыни.
– Фитц? – окликнул меня Шут.
Он по-прежнему сидел у стола для опытов.
– Я здесь. Просто перестелил тебе постель.
– Из тебя вышел бы хороший слуга.
Я промолчал. Неужели он пытается насмехаться надо мной?
– Спасибо, – добавил он. И чуть погодя: – Чем займемся теперь?
– Ну, ты поел, раны мы обработали. Наверное, теперь ты хочешь немного отдохнуть?
– Честно говоря, я ужасно устал отдыхать. Так устал, что уже ни на что не способен, кроме как дойти до кровати.
– Тебе, наверное, очень скучно тут одному.
Я стоял, не двигаясь с места, и смотрел, как Шут, спотыкаясь, ковыляет к постели. Он не хотел, чтобы я помогал ему.
– Скучно… Ах, Фитц, знал бы ты, как это замечательно – скучать. Бывало, я долгими, бесконечными днями гадал, когда за мной явятся, какую пытку придумают на этот раз и сочтут ли нужным дать мне воды и еды до или после… Стоит вспомнить об этом, как скучный день становится желаннее самого веселого праздника. А по пути сюда я страстно мечтал, чтобы моя жизнь стала предсказуемой. Чтобы знать, добрый человек мне встретился или он на самом деле жесток, знать, будет ли чем утолить голод завтра, удастся ли найти сухое место для ночлега. Эх…
Шут уже подошел довольно близко и вдруг остановился. На его лице промелькнули такие чувства, что у меня защемило сердце. Он не хотел делиться этим со мной.
– Кровать тут, слева от тебя. Вот так, да, ты ее нащупал.
Он кивнул и ощупью двинулся вдоль постели. Я откинул одеяла, чтобы он мог лечь. Шут присел на краешек, мимолетно улыбнулся и сказал:
– Такая мягкая… Фитц, ты не представляешь, какое это утешение для меня – спать в мягкой постели.
Он стал укладываться, медленно и осторожно. Его манера двигаться напомнила мне Пейшенс на закате ее дней. Даже чтобы просто засунуть ноги под одеяло, у него ушло некоторое время. Свободные пижамные штаны задрались, открыв тощие икры и раздутые суставы. Мой взгляд упал на его левую ступню, и меня передернуло. Ее и ступней-то уже было не назвать. И как он сумел столько пройти?
– Я опирался на палку.
– Но я же ничего не сказал вслух!
– Ты издал такой еле слышный звук… Ты всегда так делаешь, когда видишь, как кому-то больно. Царапину на морде Востроноса. Или меня в тот раз, когда мне надели на голову мешок и избили.
Он повернулся на бок и неуклюже потянулся скрюченной рукой к одеялу. Ни слова не говоря, я помог ему укрыться.
Шут помолчал с минуту, потом сказал:
– Спина уже болит не так сильно. Что ты с ней сделал?
– Промыл и обработал раны.
– А еще?
«К чему увиливать?» – решил я.
– Когда я прикоснулся к тебе, чтобы очистить лопнувший нарыв, я… на время стал тобой. И подтолкнул твое тело к тому, чтобы оно быстрее исцелилось.
– Надо же, как… – Шут замялся, подбирая слово, – интересно.
Я думал, он разозлится. Я ждал грома и молнии. А увидел всего лишь осторожный интерес. Это заставило меня признаться:
– Не только интересно, но и немного страшно. Шут, раньше, когда я помогал кому-то исцелиться при помощи Силы, это всегда было очень трудно. Нелегко проникнуть в чужое тело и заставить его напрячься ради исцеления. Порой это невозможно сделать в одиночку, нужен весь круг магов. Поэтому меня пугает то, как легко я мысленно погрузился в тебя. Что-то тут не так. И еще странно, как легко мне удалось пронести тебя сквозь столп Силы. Ты ведь забрал связывающие нас отпечатки с моего запястья много лет назад. – Я изо всех сил постарался сказать это без упрека в голосе. – Сейчас я и сам не понимаю, как я мог быть настолько безрассудным, чтобы войти в камень с тобой на руках.
– Безрассудным… – тихо повторил он и засмеялся. – Наверное, жизнь моя висела на волоске.
– Да. Я думал, что вычерпал всю силу Риддла, чтобы пронести тебя сквозь камень. Но потом, когда мы оказались здесь и я увидел, как сильно ты исцелился, это заставило задуматься. Возможно, силы Риддла ушли не только на дорогу.
– Не только, – твердо сказал он. – Я не могу это доказать, но чувствую, что прав. Фитц, много лет назад ты вернул меня с того света. Ты отыскал мою душу и поместил ее в себя, а сам проник в мое мертвое тело и безжалостно заставил его вернуться к жизни. Так возница нахлестывает лошадей, чтобы они вытащили увязшую в болоте повозку. И почти столь же бесцеремонно ты поставил под угрозу не только наши с тобой жизни, но и жизнь Риддла, чтобы принести меня сюда.
Я опустил голову, понимая – он говорит это, не чтобы похвалить меня.
– Когда мы вернулись каждый в свое тело, мы прошли друг сквозь друга. Ты помнишь это? – спросил Шут.
– Немного, – уклончиво ответил я.
– Немного? Когда это произошло, мы на миг отчасти смешались.
– Нет. – На сей раз лгал Шут. Настало время сказать правду. – Я запомнил это иначе. Это неправда, что между нами просто на время исчезла грань и мы отчасти смешались. Я помню, что мы стали едины. Мы были не два независимых существа, между которыми немного размылась граница. Мы были части единого целого, наконец-то слившиеся, занявшие свое место. Ты, я и Ночной Волк. Мы были одним.
Он не видел меня и все же отвернулся, словно я заговорил о чем-то слишком интимном. Потом чуть наклонил голову, сдержанно подтверждая мою правоту.
– Так бывает, – тихо проговорил он. – Слияние сущностей. Ты видел, что из этого может выйти, хотя, возможно, не понимал, что к чему. Я так точно не понимал. Помнишь гобелен с Элдерлингами в твоей комнате?
Я покачал головой. Впервые я увидел этот гобелен еще ребенком. Он у кого угодно мог бы вызвать ночные кошмары. На нем король Вайздом, правитель Шести Герцогств, торжественно принимал Элдерлингов – высоких и стройных созданий, чьи глаза, волосы и кожа были окрашены в странные, неестественные цвета.
– Не думаю, что это как-то связано с тем, о чем сейчас речь.
– Еще как связано! Элдерлинги – это то, какими могли бы стать люди, если бы долго жили рядом с драконами. Точнее, обычно так выглядят их потомки – те из них, кому удается выжить.
Я не понял, к чему он клонит.
– Когда-то давно ты пытался убедить меня, что я сам отчасти дракон.
Сквозь усталость на его лице проступила улыбка.
– Это ты так сказал, не я. Ты подобрал не самые точные слова, но в целом правильно понял, что я хотел сказать. Дело в том, что, размышляя о некоторых свойствах Силы, я заметил в них много общего со способностями драконов. Что, если талант к определенной магии проявляется в людях, на чьих предках лежал, так сказать, отпечаток драконов?
Я вздохнул и отказался от попыток что-то понять.
– Не знаю. Я даже не очень понимаю, о каком «отпечатке» ты говоришь. То есть, может быть, ты и прав, но какое это отношение имеет к нам с тобой?
Шут заворочался в постели.
– Вот странно: я страшно устал, а сна ни в одном глазу…
– Вот странно: ты сам начал разговор, а теперь пытаешься уйти от него.
Он зашелся в приступе кашля. Я решил, что он прикидывается, но все равно принес ему воды. Помог сесть и подождал, пока Шут напьется. Когда он закончил, я взял кружку и стал ждать. Просто молча стоял у постели с кружкой в руках и ждал. Потом не выдержал и вздохнул.
– Что? – с напором спросил Шут.
– Ты сам-то знаешь то, о чем отказываешься говорить со мной?
– Еще как знаю.
Это было почти как в старые добрые времена, и тон у Шута был таким довольным, что я почти не обиделся. Почти.
– Я имел в виду то, о чем мы говорили только что. То, что нас связывает. Почему я могу пронести тебя сквозь камни Силы и почти без усилий проникнуть в твое тело, чтобы исцелить его?
– Почти?
– После этого я почувствовал себя очень усталым, но, думаю, дело в исцелении. Это на него ушли мои силы, а не на то, чтобы объединиться с тобой.
Про то, что стало с моей спиной, я решил пока умолчать. Я думал, Шут заподозрит, что я недоговариваю, но он медленно произнес:
– Возможно, это потому, что мы и так едины. Мы всегда были одно.
– Ты говоришь про то, как нас связывает Сила?
– Нет. Ты не слушаешь меня. – Он вздохнул. – Вспомни об Элдерлингах. Если человек долгое время живет в обществе драконов, он рано или поздно начинает перенимать некоторые их черты. Мы с тобой, Фитц, делили общество друг друга долгие годы. Мы были очень близки. А когда ты исцелил, а точнее, вырвал меня из когтей смерти, мы растворились друг в друге. Мы перемешались. И возможно, ты прав, мы на время стали единым существом. И возможно также, что мы так до конца и не разделились. Мы не стали снова каждый сам по себе, как тебе показалось тогда. Возможно, мы с тобой обменялись сущностями.
Я глубоко задумался над этим:
– Сущностями? То есть кровью? Плотью?
– Да не знаю я! Может быть, мы обменялись чем-то куда более важным, чем кровь.
Некоторое время я молчал, стараясь выделить из его слов главное.
– Ты понимаешь, почему это произошло? – спросил я. – Это нам чем-то грозит? Стоит ли пытаться исправить то, что случилось? Шут, мне нужно знать.
Он повернулся ко мне, набрал полную грудь воздуха, собираясь заговорить, но потом передумал и выдохнул. Я видел, что он погрузился в размышления.
Потом Шут заговорил нарочито простыми словами, словно с ребенком:
– Если человек долго живет рядом с драконом, то сам становится похож на дракона. Если посадить рядом белые и красные розы, на красном розовом кусте появятся белые бутоны. Возможно, Изменяющий, сопровождая Белого Пророка, перенимает некоторые его черты. Может быть, и Белый Пророк, как ты сказал, перенимает что-то от Изменяющего.
Я вглядывался в его лицо в поисках шутовской усмешки. Я ждал, что он вот-вот сострит насчет моего легковерия.
Наконец я не выдержал и взмолился:
– Объясни же!
Он снова глубоко вздохнул:
– Я устал, Фитц. Я рассказал тебе о своих предположениях так ясно, как мог. Как я понял, ты думаешь, что мы становимся или были когда-то «одним», как ты изящно выразился. Я же думаю, что наши сущности просочились друг в друга, образовав мост между нами. Или, может быть, это все отголоски той Силы, что когда-то связывала нас. – Он опустил свою бедную голову на подушки. – Мне не спится. Я устал до полного изнеможения, а спать не могу. Зато страдаю от скуки. Мне так наскучили эта боль, темнота и ожидание…
– Ты ведь только что говорил, что скука…
– Прекрасна. До ужаса.
Что ж, по крайней мере, он постепенно становился похож на себя прежнего.
– Если бы я только мог развеять твою скуку… Увы, тут я мало чем могу тебе помочь.
– Ты уже немало помог. Моя спина теперь болит гораздо меньше. Спасибо тебе.
– А сейчас, боюсь, мне придется на время оставить тебя одного, Шут. Я должен явиться к Кетриккен в обличье лорда Фелдспара из Высокой Кручи.
– Тебе нужно идти прямо сейчас?
– Да, надо ведь еще переодеться, чтобы выглядеть, как положено лорду, удостоившемуся личной аудиенции. А ты постарайся пока отдохнуть.
И я скрепя сердце отвернулся от него, понимая, как мучительно будет тянуться для Шута время в одиночестве. Он всегда был непоседливым, никогда не сидел на месте. Жонглер, акробат, фокусник с проворными пальцами, столь же ловкий, сколь и смекалистый, он волчком вертелся при дворе короля Шрюда, всегда оставаясь в самой гуще веселья, которое кипело в Оленьем замке, когда я был ребенком. Теперь его лишили зрения, ловкости и гибкости, оставив лишь неизбывную боль и мрак.
– Благодетель Прилкопа выкупил меня у «хозяина» – по оскорбительно низкой, надо сказать, цене. Обращался он с нами очень хорошо. Это был не аристократ, но весьма состоятельный землевладелец. Нам невероятно повезло, что он знал, кто такие Белые Пророки.
Шут умолк. Он знал, что я остановился, заинтригованный его рассказом. Интересно, который уже час? В вечных сумерках этой комнаты без окон легко потерять счет времени.
– Мне надо идти, – напомнил я.
– Правда? – насмешливо протянул он.
– Да.
– Ладно.
Я повернулся, чтобы уйти, но Шут продолжил:
– Десять дней мы провели в его доме, восстанавливая силы. Нас хорошо кормили. Наш покровитель дал нам новую одежду, а потом сам отправился в Клеррес, став нашим возницей. Путешествие на повозке заняло около месяца. Иногда мы ночевали под открытым небом, иногда попадались постоялые дворы. Мы с Прилкопом очень переживали из-за того, что наш благодетель не жалеет ради нас ни денег, ни времени, но он всегда отвечал, что почитает за честь помочь нам. Мы преодолели горный перевал, где было почти так же холодно и ветрено, как зимой в Баккипе, а за ним дорога шла все вниз и вниз. Запах деревьев, росших в этих краях, был знаком мне, как и названия цветов на обочинах. Когда же мы прибыли в Клеррес, оказалось, что он очень вырос с тех пор, как я покинул его. Прилкоп и вовсе был поражен тем, что деревушка, которую он помнил, превратилась в величественный город с башнями и садами, окруженный высокими стенами.
Школа процветала и несла процветание городу: ее служители за деньги изучали пророчества, давая советы торговцам, девушкам на выданье и корабелам. Отовсюду стекались желающие встретиться с Главным Слугой и рассказать ему свою историю. Они платили пошлину, и если Главный Слуга считал их достойными, им дозволялось переправиться на Белый остров. А один из младших служителей старался разыскать среди пророчеств упоминания чего-либо, касающегося именно той сделки, свадьбы или поездки, о которой проситель желал посоветоваться… Но я забегаю вперед.
Я скрипнул зубами. Оставалось только признать, что Шут победил.
– На самом деле ты вернулся назад в своем рассказе, и сам это знаешь. Шут, мне ужасно интересно, что было дальше, но я должен идти. Нельзя опаздывать на прием.
– Как скажешь. – А когда я сделал несколько шагов к двери, он добавил: – Главное, чтобы к тому времени, когда ты вернешься, у меня еще оставались силы говорить.
– Шут! Ну зачем ты так со мной?
– Тебе правда интересно зачем? – В голосе его снова послышались знакомые насмешливые нотки.
– Да.
Он ответил, и голос его прозвучал уже мягче и серьезнее:
– Затем, что, когда я поддразниваю тебя, тебе становится легче.
Я обернулся к нему, чтобы возразить… Но свет от пламени в очаге так упал на его лицо, что я прикусил язык. Шут в эту минуту нисколько не походил на друга моей юности. Скорее, на грубо вырезанную деревянную куклу, изображавшую Шута, которого я знал когда-то. На потрепанную и исцарапанную, но по-прежнему любимую игрушку. Свет выхватил из полумрака шрамы на его лице, глаза, будто нарисованные серой краской, соломенные волосы. Я не смог вымолвить ни слова.
– Фитц, мы оба знаем, что я иду по лезвию ножа. И вопрос не в том, упаду я или нет, а в том, раньше я упаду или позже. Ты помогаешь мне удерживать равновесие и оставаться в живых. Но когда я умру, а это, боюсь, будет уже скоро, то умру не по твоей вине. И не по своей. Ни тебе, ни мне не обмануть этой судьбы.
– Я останусь, если хочешь.
Я выбросил из головы все мысли об аудиенции, о долге вежливости перед Кетриккен и долге благодарности перед Чейдом. Кетриккен поймет, а Чейд переживет.
– Нет. Нет, спасибо. Мне вдруг наконец-то захотелось поспать.
– Я вернусь, как только смогу.
Глаза Шута были закрыты – возможно, он уже спал. Я тихо вышел из комнаты.

Глава 6. Одаренная

Удалившись во внутренние герцогства, Регал Претендент бросил прибрежные на произвол судьбы. Сил герцогов Бернса, Шокса и Риппона хватало лишь на то, чтобы оборонять собственные земли от нападений красных кораблей; о том, чтобы сообща противостоять врагу, они и не помышляли. Герцог Бакка, кузен Регала, не обладал подлинной властью. Назначенный Регалом хранить трон на время его отсутствия, этот марионеточный правитель не мог стать вождем, который объединил бы знать. 
Именно тогда стало расти влияние леди Пейшенс, вдовы наследного принца Чивэла. Сначала она продала драгоценности, чтобы заново оснастить и починить корабли Бакка, а после и вовсе истратила почти все свое состояние на помощь крестьянам и горнякам. Кроме того, леди Пейшенс призывала младшую знать собирать собственные армии для борьбы с захватчиками. 
Так обстояли дела в Шести Герцогствах перед возвращением королевы Кетриккен. Огромный дракон принес ее и менестреля королевы, Старлинг Бердсонг, прямо на башню Оленьего замка. Королева была тогда беременна будущим наследником трона, и король Верити препроводил ее в безопасные земли Элдерлингов, после чего вновь присоединился к своему драконьему войску. Вместе с воинами-Элдерлингами, восседающими верхом на могучих драконах, он отправился обратно на битву с красными кораблями. Мало кто видел возвращение короля, и если бы сама королева Кетриккен не рассказала, как все произошло, а менестрель Старлинг Бердсонг не подтвердила бы клятвенно истинность ее слов, то появление королевы могло бы показаться чудом. Когда в небесах над Бакком закружились сверкающие драконы, это зрелище повергло людей в ужас. Однако королева заверила подданных, что бояться не нужно: это истинный король Верити привел драконов, чтобы защитить народ Шести Герцогств от врага. 
В тот же день драконы прогнали красные корабли от берегов Бакка и разлетелись по всему побережью. И прежде чем настало второе полнолуние после возвращения короля, они полностью очистили наши земли от захватчиков. Многие воины и отважные мореплаватели рассказывали, как драконы появлялись в небесах сверкающими искрами, искры эти быстро росли, и вскоре уже огромные создания обрушивались на врага, обращая красные корабли в бегство. 
Так и получилось, что Кетриккен из принцессы Горного Королевства превратилась в законную королеву, вернувшуюся, чтобы занять трон. Леди Пейшенс оставалась рядом с ней до конца войны, помогая советом. За эти месяцы ей удалось полностью передать бразды правления новой королеве. К тому времени, когда родился наследный принц, в правах королевы Кетриккен на трон уже никто не сомневался. 
Краткая история королевской власти в Шести Герцогствах

Спустившись по лестнице, я закрыл за собой потайную дверь, выглянул в щелку между ставнями – и ужаснулся. Оказывается, пока я говорил с Шутом, утро давно миновало. Я все еще был в ночной рубашке, неумытый и небритый, а между тем, возможно, уже пропустил время аудиенции у Кетриккен. К вящей моей досаде, в комнате опять успел побывать Эш – поворошил дрова в камине и разложил на стуле новый наряд лорда Фелдспара. Каштановый паричок был бережно расчесан, к нему прилагалась новая шапка. Похоже, за время жизни с матерью-куртизанкой Эш успел научиться по крайней мере исполнять обязанности слуги. Я помнил, что запер дверь. Интересно, Чейд дал мальчишке ключ или тот воспользовался отмычкой? Замок в этой комнате был не из тех, что легко открыть без ключа. Стараясь поменьше отвлекаться на подобные мысли, я быстро умылся, побрился и обработал царапины от поспешного бритья.
Когда я снимал рубашку, на одной из ранок у меня на спине треснула корка. Я облачился в длинную блузу и кричаще-яркий жилет лорда Фелдспара. Оставалось надеяться, что все эти разноцветные полосатые ткани знать носит только по случаю Зимнего праздника. Подумать страшно, если теперь так ходят каждый день. Рейтузы оказались относительно удобными, а в жилете я обнаружил не меньше шести потайных карманов с разными зловещими приспособлениями. На то, чтобы нацепить парик с пришпиленной к нему нелепой шапчонкой, ушло больше времени, чем мне бы хотелось, однако я понимал, что дать маху с ними нельзя. Я несколько раз ущипнул себя за нос и потер его, чтобы добиться нужной красноты, а немного сажи из камина и капля воды помогли сделать брови чернее. А вот с дурацкими остроносыми туфлями на высоком каблуке оказалось сложнее – стоило мне надеть их, как ноги свело жестокой судорогой. Разувшись, я походил по комнате, пока мышцы не расслабились, снова надел ненавистные туфли, тихо помянув Чейда недобрым словом, вышел из комнаты и запер за собой дверь.
Пока я спускался по лестнице, ногу сводило еще дважды. Ценой героических усилий я не сбился с шага и ничем не выдал, как мне хочется запрыгать на одной ноге. В комнате, которая теперь служила залом для аудиенций Кетриккен, раньше была гостиная королевы Дизайер, где она проводила время со своими фрейлинами. Я знал об этом с чужих слов – эта женщина не желала меня видеть, тем более в своих личных покоях. Постаравшись выбросить из головы остатки детских страхов, я приблизился к высоким дубовым дверям. Двери были закрыты. Рядом на скамьях ожидали страждущие добиться внимания короля, подольстившись к его матери. Я устроился на краешке мягкой скамьи и стал ждать. Вот двери открылись, и юная аристократка вышла, а девочка, одетая в белую с пурпуром ливрею пажа, со скучающим видом проводила внутрь следующего в очереди. Когда она вернулась, я назвал ей свое имя и стал ждать дальше.
Вообще-то, я надеялся, что меня допустят вне очереди, однако Кетриккен оставалась верна традициям Горного Королевства: каждого в свой черед принимали, выслушивали и провожали обратно. Я сидел, удерживая вежливую и полную надежды мину, а стопу тем временем вновь и вновь стискивали спазмы. Когда девочка-паж наконец пригласила меня пройти в зал, мне стоило немалых усилий последовать за ней, не хромая. Но вот дубовые двери закрылись за моей спиной, и я позволил себе улыбнуться. В зале был уютный камин, несколько удобных кресел и низкий стол с разложенными вокруг него подушками. Кроме него, тут и там красовались разномастные столики, заставленные дорогими и причудливыми вещицами из всех Шести Герцогств и даже из дальних стран. Кто-то мог бы подумать, что Кетриккен выставила их напоказ, желая похвастаться своим богатством, но я-то знал, что она не видит никакого проку в обладании вещами. Кетриккен считала, что было бы неправильно просто выбросить все эти дары от многочисленных аристократов королевства и посланцев чужих земель. Поэтому она хранила их в этом зале, расставив в беспорядке на видных местах, хотя ей, выросшей в Горном Королевстве, было бы привычнее и спокойнее в строгой обстановке, лишенной всяких излишеств. Бегло оглядев это собрание диковин, я склонился в поклоне перед Кетриккен.
– Можешь идти, Каридж. Скажи поварам, что можно подавать закуски мне и моим гостям. И еще передай мастеру Дара Уэбу, что я готова встретиться с ним, когда ему будет удобно.
Я стоя дождался, пока девочка покинет зал. Потом Кетриккен устало махнула мне рукой в сторону кресел, и я с благодарностью опустился в одно из них. Бывшая королева, поджав губы, внимательно оглядела меня и поинтересовалась:
– Это ты сам решил так вырядиться, Фитц, или опять пляшешь под дудку Чейда?
– Лорд Чейд позаботился обо всем, но я охотно согласился, поскольку решил, что это будет благоразумно. Под личиной лорда Фелдспара, вашего гостя на Зимнем празднике, я могу спокойно ходить по Оленьему замку, и никто при виде меня не упадет в обморок.
– За все эти годы я должна была бы привыкнуть к подобным уловкам. Но чем дальше, тем больше мне хочется открыть миру правду. Я мечтаю, как однажды, Фитц Чивэл Видящий, мы расскажем всем, кто ты такой, и воздадим тебе почести за долгие годы верной службы. Однажды ты по праву займешь место подле Дьютифула как его наставник и защитник.
– Прошу вас, только не это! – взмолился я.
Кетриккен снисходительно улыбнулась и придвинула свое кресло чуть ближе ко мне.
– Ну хорошо. А как поживает твоя дочка? Умница Би?
– Умница Би… – повторил я, онемев от изумления.
– Так пишет Лант в своих отчетах для Неттл. Последняя весточка от него пришла пару дней назад. Для Неттл было большим облегчением узнать, как хорошо идет учеба у ее сестренки. Лант пишет, что в некоторых науках, например в чтении и письме, ему почти что нечему учить Би.
– По-моему, Би очень талантливая. Но ведь все отцы так говорят о своих дочерях, – добавил я, наступив на горло родительской гордости.
– Некоторые отцы и правда гордятся своими дочерьми. Надеюсь, ты один из них. Успехи сестры очень удивили Неттл – она-то опасалась, что Би будет отставать от сверстников. Меня тоже порадовали эти вести. И заинтересовали. Я боялась, что бедное дитя не протянет долго, и уж совсем не ожидала от нее таких успехов. Думаю, нам стоит привезти ее в замок, чтобы я могла сама взглянуть на нее.
Кетриккен сплела пальцы, положила на них подбородок и стала ждать моего ответа.
– Может быть, в следующий раз, когда соберусь в Олений замок, я возьму ее с собой? – предложил я.
Про себя я молился, чтобы бывшая королева не уловила ужаса в моем голосе. Би слишком маленькая, слишком непохожая на других, чтобы везти ее ко двору! Я опасался быть полностью откровенным с Кетриккен.
– Так ты не собираешься задерживаться у нас надолго?
– Только до тех пор, пока Шут не окрепнет достаточно, чтобы можно было попробовать исцелить его Силой.
– По-твоему, это произойдет так скоро, что твоя малышка не успеет соскучиться по папе?
Ох уж эта Кетриккен! Я боялся встречаться с ней взглядом.
– Вряд ли настолько скоро, – признал я.
– Тогда надо послать за Би прямо сейчас.
– Но погода уж больно неподходящая для путешествия…
– Что верно, то верно. Однако в удобной карете и в сопровождении моей личной стражи твоя девочка, думаю, доедет благополучно. Даже несмотря на вьюги и метели. Уверена, они смогут останавливаться на ночь в приличных гостиницах.
– Вижу, вы все продумали.
Кетриккен так посмотрела на меня, что я понял: возражений она не потерпит.
– Да, продумала. – И, поставив точку в этом разговоре, она сменила тему: – Как поживает лорд Голден?
Я хотел было покачать головой, но спохватился и только пожал плечами. Если у Кетриккен были планы на Би, то и я кое-что задумал, пусть и растерялся, когда она заговорила о моей малышке.
– Уже лучше. Он вымылся, согрелся и наконец-то смог поесть вдоволь. Некоторые из его недугов, те, что полегче, уже понемногу отступают. Однако он по-прежнему ближе к порогу смерти, чем к выздоровлению.
На миг на лице Кетриккен отразился ее истинный возраст.
– Я едва узнала его. Если бы ты не сказал, что это он, я бы не догадалась. Фитц, что с ним произошло? Кто его так искалечил?
Стоит ли делиться с ней историей Шута? Хотел бы он этого?
– Я все еще пытаюсь разговорить его, – ответил я.
– Когда мы с ним расстались много лет назад, он собирался вернуться туда, где его учили.
– Так он и сделал.
– И его учителя ополчились на него.
Проницательность Кетриккен не переставала меня удивлять.
– Насколько я знаю, да. Леди Кетриккен, вы же помните, каким скрытным всегда был Шут.
– Он таким и остался. Теперь ты, конечно, предложишь мне навестить его самой. Так я и сделаю. На самом деле я уже несколько раз приходила к нему, но он спал. Однако мне было бы гораздо легче, если бы вы с лордом Чейдом не запрятали его в ваше старое логово. Я уже старовата, чтобы пробираться по тайным норам. Да и ему было бы лучше в комнате, где светло и можно проветрить.
– Он боится, что враги найдут его даже здесь, в стенах Оленьего замка. Думаю, Шуту спокойнее спится там, где он теперь. Что же касается света, то в нынешнем состоянии он не отличает свет от тьмы.
Кетриккен содрогнулась, словно мои слова пронзили ей сердце, и отвернулась, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.
– Не могу выразить, как горько мне это слышать, – проговорила она сдавленным голосом.
– Я понимаю.
– Если ли надежда, что Сила?..
Я и сам хотел бы это знать.
– Не могу сказать. Он очень слаб. Если в попытке вернуть ему зрение мы слишком истощим его, он может умереть. Надо действовать очень осторожно. Сейчас он спит и ест вдоволь, набирается сил, и его здоровье уже пошло на поправку. Когда он окрепнет, можно будет попытаться его исцелить.
Она резко, с силой кивнула:
– Да, прошу тебя! Но, Фитц, что произошло? Зачем кому-то понадобилось так мучить его?
– Они думали, он пытается что-то утаить от них.
– Но что?
Я молчал, не в силах решить, стоит ли быть с ней до конца откровенным.
Кетриккен снова обратила лицо ко мне. Слезы редко добавляют женщинам красоты. Ее нос и глаза были красными, голос звучал хрипло.
– Фитц, я имею право знать. Перестань изображать лорда Чейда. Что за тайну он хранил так преданно, что вытерпел такие муки?
Я уставился себе под ноги, сгорая от стыда. Она действительно имела право.
– Шут не хранил никакой тайны. Ему нечего было ответить своим мучителям. Они допытывались, где его сын. Мне он сказал, что и не подозревал ни о каком сыне.
– Сын… – Странное выражение промелькнуло на лице Кетриккен, словно она не могла решить, плакать ей или смеяться. – Означает ли это, что ты наконец-то разрешил загадку, которой когда-то озадачилась Старлинг? Выходит, Шут все-таки мужчина?
– Он тот, кто он есть. Очень скрытный человек.
Она посмотрела на меня, чуть склонив голову к плечу:
– Ну, если бы Шут родил ребенка, он бы это точно запомнил. Значит, он все-таки стал отцом, а не матерью.
Я чуть было не сказал, что стать отцом тоже можно по-разному. В голове у меня вихрем пронеслось воспоминание о том, как Верити позаимствовал мое тело, чтобы лечь с Кетриккен и зачать наследника, а сам я провел ночь в его старческом естестве. Но я прикусил язык и отвел глаза.
– Я приду повидаться с ним, – тихо сказала Кетриккен.
Я с облегчением кивнул. Кто-то постучал в дверь.
– Мне пора, – сказал я. – Должно быть, следующий гость уже заждался.
– Нет, останься. Следующий гость пришел не только ко мне, но и к тебе.
Я не слишком удивился, когда девочка-паж провела в зал Уэба. Он остановился у дверей, а две юные служанки, обойдя его, внесли подносы с закусками. Пока они расставляли блюда и приборы на низком столике, мы молча смотрели друг на друга. Уэб нахмурился было, увидев мой наряд, – теперь-то он понял, почему гость, виденный мельком на празднике, показался ему знакомым. Ему было не впервой видеть меня под чужой личиной. Пока он привыкал к моему облику, я, со своей стороны, рассматривал его.
Уэб сильно изменился со времени нашей последней встречи. Много лет назад умерла его чайка, Рииск, и он долгое время оставался один, не спеша обзаводиться новым побратимом в Даре. Потеря оставила на нем глубокий след. Когда умер мой волк, мне казалось, что я лишился половины своей сущности. И в теле, и в душе образовалась зияющая пустота. И ту же пустоту я чувствовал в Уэбе, когда они со Свифтом, братом Неттл, приезжали навестить нас с Молли в Ивовом Лесу. Птичий блеск исчез из его глаз, Уэб ходил, словно придавленный к земле. За считаные месяцы он постарел на несколько лет.
Но сейчас он вошел, расправив плечи, и его взгляд заметался по залу, подмечая каждую мелочь. Перемена была явно к лучшему, Уэб словно вновь почувствовал, что значит быть молодым. Я невольно улыбнулся и спросил вместо приветствия:
– Кто она?
Уэб встретился со мной взглядом:
– Не она, а он. Его зовут Соар, он почти совсем еще птенец. Пустельга.
– Пустельга – хищник. Должно быть, непривычно для тебя.
Он покачал головой и ответил с той гордостью, с какой родители рассказывают о своих чадах:
– Нам обоим еще предстоит многому научиться друг у друга. Мы вместе всего несколько месяцев. Я словно начал новую жизнь, Фитц. Его зоркие глаза! А аппетит! А охотничий азарт! – И Уэб громко рассмеялся.
Я видел, что у него едва дух не перехватывает от восторга. Пусть в его волосах прибавилось седины, а на лице – морщин, его смех был юношеским.
На миг я позавидовал ему. Я еще помнил, какое это бесшабашное счастье, когда у тебя появляется новый зверь-побратим. Еще ребенком я без колебаний открыл свою душу щенку по кличке Востронос и провел то лето, воспринимая мир обостренными чувствами молодого пса. Потом был Кузнечик, щенок, с которым я связал себя узами Дара вопреки строгому запрету Баррича и здравому смыслу. Он умер, защищая моего друга. Оба этих пса были мне ближайшими товарищами, но лишь Ночной Волк по-настоящему проник в мою душу, окутал ее своей. Мы вместе охотились и вместе убивали – зверей на охоте, людей в бою. Он научил меня превозмогать как охотничий азарт, так и боль, разделенную с жертвой.
Стоило мне вспомнить о Ночном Волке, и зависти как не бывало. Никто не заменит мне его. Разве может появиться в моей жизни женщина, которая будет значить для меня столько же, сколько значила Молли? Разве сможет кто-нибудь стать мне другом, который будет знать меня так же близко, как знает Шут? Нет. Такое случается только раз в жизни.
– Рад за тебя, Уэб, – сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. – Ты прямо стал другим человеком.
– Я и есть другой. И я сопереживаю твоему горю не меньше, чем ты – моему счастью. Как печально, что рядом с тобой не было побратима, чтобы разделить горечь потери.
Что тут скажешь?
– Спасибо, – тихо ответил я. – Это было тяжело.
Кетриккен не вмешивалась в наш разговор, но и не сводила с меня пытливых глаз. Мастер Дара опустился на подушку возле стола. Широко улыбнувшись бывшей королеве, он стал с интересом разглядывать кушанья.
Кетриккен улыбнулась в ответ:
– Прошу вас, давайте без церемоний. Чувствуйте себя как дома, друзья мои. Мне радостно видеть, как Уэб воспрянул духом. Жаль, ты пока не знаком с Соаром, Фитц. Я не утверждаю, что он заставит тебя задуматься о новом побратиме, но я после встречи с ним задумалась о собственном добровольном одиночестве. – Она сдержанно покачала головой. – Глядя, как ты страдаешь после гибели Ночного Волка, я говорила себе, что ни за что не хотела бы пережить подобную боль. И когда Уэб потерял Рииск, я уверилась, что эта доля не для меня. Я не смогла бы связать свое сердце с птицей или зверем, зная, что рано или поздно родная душа уйдет, а мне придется жить дальше. – Кетриккен говорила, глядя, как Уэб наливает нам чай, потом подняла глаза на меня. – Но теперь я вижу, как счастлив Уэб с Соаром, и думаю… Я так долго была одна. Годы идут, я не молодею. Неужели я сойду в могилу, сожалея, что так и не испробовала магию, живущую во мне?
Она умолкла, и между нами повисло молчание. Когда Кетриккен посмотрела мне прямо в глаза, я прочел в ее лице потаенную, перегоревшую уже обиду.
– Да, я Одаренная. И ты знал об этом, Фитц. Разве нет? Ты знал еще задолго до того, как я сама заподозрила у себя Дар. И ты знал, что это от меня Дьютифул унаследовал Дар, из-за которого в юности подвергся такой опасности.
Я заговорил, тщательно подбирая слова:
– Госпожа, по моему разумению, ваш сын мог унаследовать Дар как от вас, так и от отца. Да и так ли это важно, от кого он получил способности к этой магии? Даже в наши дни быть Одаренным может означать…
– Для меня это было важно, – глухо сказала она. – И важно по сей день. Это означает, что мне не мерещилось тогда, когда мы жили в горах… Что я и впрямь слышала Ночного Волка и могла говорить с ним. Если бы я знала, я бы дала ему понять, как много значила для меня его дружба…
– Он знал, – перебил я, бросившись в омут головой. – Не волнуйтесь, он все понимал.
Кетриккен глубоко вздохнула, едва сдерживая охватившие ее чувства. Лишь воспитание, полученное в Горном Королевстве, не позволило ей выругать меня на чем свет стоит.
Она тихо сказала:
– Иногда тому, кто благодарен, нужнее высказать благодарность, чем другому – услышать ее.
– Простите, – сказал я, понимая, как беспомощно это звучит. – Но у нас тогда было столько других тревог, и я почти не понимал природу Дара, да и на что способна Сила, представлял весьма плохо… Если бы я признался, что вы, может быть, обладаете магией Дара, чем бы это нам помогло? Я ведь не мог научить вас направлять Дар – я и сам этого тогда толком не умел.
– Понимаю, – отозвалась Кетриккен. – И все же, думаю, если бы ты признался, моя жизнь была бы полнее. И менее одинокой. – Последние слова она произнесла едва слышно.
Мне нечего было ответить на это. Она была права. Я знал, как жестоко страдает от одиночества Кетриккен с тех пор, как король Верити воплотился в каменного дракона и навсегда покинул ее. Может быть, если бы она связала себя узами Дара со зверем или птицей, ей было бы легче терпеть это одиночество? Возможно. Но мне никогда и в голову не приходило признаться, что я чувствую в ней тихое биение Дара. Мне казалось, магия эта в Кетриккен так слаба, что вовсе не имеет значения. Не то что у меня – с самого детства Дар настоятельно заявлял о себе, вынуждая меня искать родную душу среди зверей.
Я пересек зал и сел на пол у низкого столика. Кетриккен подошла и села рядом с нами. Взяв чашку, она заговорила уже более спокойным тоном:
– Уэб считает, мне еще не поздно попробовать. Но и спешить не стоит.
Я кивнул и тоже отпил чаю. Неужели она для того и позвала меня, чтобы поговорить о Даре? Я не имел представления, куда эта беседа нас заведет.
Уэб поднял глаза на бывшую королеву:
– Дар должен приносить радость обоим. – Он взглянул на меня и продолжил: – Обязанности леди Кетриккен не позволяют ей часто покидать замок. Свяжи она себя узами с крупным или диким животным, им придется подолгу пребывать в разлуке. Вот я и посоветовал ей подумать о ком-то, кто сможет жить с ней рядом. Собака подошла бы. Или кошка.
– А может быть, хорек? Или попугай? – подхватил я, обрадовавшись, что разговор свернул на безопасную тему.
– Кстати, я хочу попросить тебя об одолжении, Фитц, – сказал Уэб. – Знаю, ты не согласишься, но все равно не могу не спросить. Кроме тебя, никто не сможет ей помочь.
Я испуганно покосился на Кетриккен – что такого могло ей от меня потребоваться?
– Нет, не леди Кетриккен, – уточнил Уэб.
Сердце мое упало.
– Тогда кто она и что ей от меня нужно?
– Она ворона. Если вы сможете прийти с ней к взаимопониманию, она скажет тебе, как ее зовут.
– Уэб, я…
Но он перебил меня, не дав возразить:
– Она осталась одна около шести месяцев назад. Ее прислали ко мне в надежде, что я смогу помочь. У нее врожденный изъян: когда она оперилась, оказалось, что кончики некоторых маховых перьев у нее белые. Собственная семья набросилась на нее и едва не заклевала насмерть. Ее нашел и выходил старый пастух. Восемь лет они были вместе. Недавно он умер, но перед смертью успел связаться со мной и отослать птицу ко мне.
Уэб умолк, ожидая вопроса, который неминуемо должен был возникнуть у меня.
– Она покинула своего человека, того, с кем была связана в Даре? – недоверчиво спросил я. Неужели такое предательство вообще возможно?
Уэб покачал головой:
– Старик не был Одаренным. У него просто было доброе сердце. И хвала Видящим, он смог отыскать людей Древней Крови и попросить, чтобы они позаботились о его подруге, нашли ей новый дом. Нет, не спеши с ответом, я еще не все рассказал. Вороны по своей природе нуждаются в обществе. Если ей придется жить в одиночестве, это сведет ее с ума. А из-за полосок на крыльях она не может прибиться к стае. Сородичи тут же ополчатся на нее за то, что она не такая, как все. И наконец, ей не нужен побратим-Одаренный, ей нужен всего лишь друг среди людей. Чтобы говорил с ней и защищал ее.
Я молчал, и Кетриккен добавила:
– Нам обоим кажется, что вы прекрасно поладите.
Я набрал было побольше воздуха для решительного ответа, но передумал. Я вдруг понял, почему Уэб не взял птицу с собой. И почему леди Кетриккен не смогла бы ходить по замку с вороной на плече. Вороны – падальщики, они кружат над полями брани; увидеть ворону считается дурной приметой. Это не та птица, что подойдет матери короля. Надо будет найти другого спутника для осиротевшей души.
Но вместо того, чтобы решительно отказаться от этой затеи, я сказал:
– Хорошо, я подумаю.
– Подумай, – одобрительно отозвался Уэб. – Даже простая дружба с птицей – уже радость. А вороны живут подолгу, некоторые даже доживают до тридцати лет. И, познакомившись с этой птицей, я сразу подумал, что вы с ней очень схожи характерами.
Вспомнив мнение Уэба относительно моего характера, я еще больше уверился, что не хочу иметь дела с этой птицей. Я найду ей спутника. Может, Толлермен Орясина будет не против, чтобы в его конюшне Ивового Леса поселилась ворона. И я молча кивнул.
Кетриккен и Уэб решили, что я сдался, и бывшая королева налила нам по чашке чая. Еще час мы говорили о старых временах. Уэб, возможно, чересчур увлекся, рассказывая про Соара, но мы с Кетриккен поняли и простили его слабость. А от этих историй разговор самым естественным образом перешел на Древнюю Кровь, на то, почему Дар Кетриккен так слаб и что это может означать. Что означал Дар для нее самой прежде, она за чаем рассказала нам более подробно, – когда-то Кетриккен потянулась при помощи магии к моему волку, и он услышал ее слабый зов. Его дружба поддерживала ее в те дни куда больше, чем я думал.
Потом, столь же естественно, как о чем-то обыденном, Кетриккен спросила, наделена ли Би Даром или Силой. Мне стало неуютно от ее вопроса, сам не знаю почему. Вообще-то, от Кетриккен и Уэба у меня почти не было секретов, однако Би почему-то сама по себе казалась секретом, которым я не хотел ни с кем делиться. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить честно: насколько я знаю, моя дочь не обладает талантом ни к той, ни к другой магии; возможно, она способна, самое большее, улавливать мою Силу и Силу Неттл, однако в самой Би я Силы не ощущаю. И добавил, что в ее возрасте еще трудно сказать наверняка.
Уэб недоверчиво поднял бровь:
– Обычно Дар довольно рано проявляется в детях. Ты не замечал за ней попыток связать себя узами с каким-либо животным? Или что она особым образом понимает их?
Я покачал головой:
– Хотя, признаться честно, я постарался оградить ее от таких опасностей. Я-то знаю, что бывает, если свяжешь себя Даром в слишком юном возрасте, не имея наставника.
Уэб нахмурился:
– Неужели она никогда не сталкивалась с животными?
Я заколебался, пытаясь угадать, какой ответ ему хотелось бы услышать, но заставил себя сказать правду:
– Она учится ездить верхом на лошади. Когда-то, когда она была совсем крохой, я уже пытался учить ее, но тогда сама мысль об этом, похоже, напугала Би. Однако недавно она снова стала учиться, и дела у нее идут хорошо. Не то чтобы она избегала животных. Кошек она любит. И овчарке нашего пастуха Би нравится.
Уэб слушал меня и медленно кивал. А потом сказал, глядя на Кетриккен:
– Когда девочка приедет, я бы хотел поговорить с ней. Если она унаследовала от отца Древнюю Кровь, то чем раньше мы начнем учить ее обращению с этой магией, тем лучше.
Кетриккен с серьезным видом кивнула, словно в ее власти было принимать такие решения. У меня возникло дурное предчувствие, но я решил до поры до времени промолчать. Только отметил про себя, что Уэбу известно о желании Кетриккен привезти Би в Олений замок. Интересно, с кем еще она это обсуждала? Надо будет потихоньку разузнать, кто подбросил ей эту идею…
Я непочтительно сменил тему беседы:
– А как обстоят дела с магией у принцев? Проявились ли у Проспера или Интегрити Дар или Сила?
Гладкий лоб Кетриккен пересекли морщины. Она глубоко вздохнула и заговорила, тщательно подбирая слова:
– Мы считаем, что у обоих принцев есть Сила, наследная магия Видящих. Однако талант к ней, судя по всему, у обоих невелик. – Она посмотрела на меня и каким-то странным образом – не подмигиванием, но едва заметным движением глаз – дала понять, что не хочет обсуждать эту тему в присутствии мастера Дара. Как видно, моя бывшая королева научилась быть осмотрительной и хранить свои тайны. Возможно, Олений замок заставил ее измениться не меньше, чем она сама изменила его.
Она перевела разговор на другое, и я не стал настаивать. Уэб, как всегда, говорил много, но и слушал внимательно. Я старался придерживаться безопасных тем, болтая о наших овцах, оранжереях и ремонте в доме, но он наверняка узнал из моих рассказов куда больше, чем я хотел сказать. Мы давно прикончили все закуски и остатки чая остыли в наших чашках, когда Кетриккен с улыбкой напомнила, что за дверью ожидают другие желающие поговорить с ней.
– Передай лорду Голдену, что я зайду к нему сегодня вечером. Боюсь, даже скорее ночью, потому что сегодня празднование поворота на весну продолжится. Но я приду, как только смогу, и надеюсь, он не очень расстроится, если я разбужу его. Если же он против, оставь мне записку, что лорд Голден хочет побыть один.
– Ему ужасно скучно лежать без сил. Думаю, он обрадуется вашему обществу.
Я решил, что Шуту будет полезно поговорить с Кетриккен.
Тут вмешался Уэб:
– Фитц, а когда ты сможешь заглянуть ко мне? Я хотел бы представить тебя птице. Не то чтобы меня тяготило ее общество, но Соар не очень доволен таким соседством…
– Понимаю. Я приду завтра утром, если только лорд Чейд не даст мне новых поручений. Возможно, мне придется провести весь день в Баккипе.
Я мысленно отругал себя за то, с какой неохотой согласился помочь Уэбу. Я приду к нему. И ворона наверняка сочтет меня неподходящим спутником.
Уэб улыбнулся в ответ:
– Великолепно! Я ей много о тебе рассказывал и делился мысленными образами при помощи Дара. Через пару дней мне пора будет в обратный путь – хорошо бы, чтобы вы с ней определились до этого. Ей уже не терпится с тобой познакомиться.
– Мне тоже, – вежливо ответил я.
На этом я раскланялся и покинул покои леди Кетриккен, гадая, задумывался ли когда-нибудь Риддл над тем, чтобы завести ручную птицу.

Глава 7. Тайна и ворона

Красные у берегов наших стоят корабли,
А Шрюд, наш славный король, телом и разумом слаб.
Юный бастард не зевал – предал он короля.
Злой силой и колдовством отнял он у людей
Владыку, в ком так нуждались они.
И Регала-принца лишил он отца, наставника, мудрой опоры.
Дорого же обошлась принцу его доброта.

И смеялся бастард. Убийца торжествовал,
Кровью покрытым мечом крепость он осквернил,
Что приютила его, жалкую жизнь сохранив.
Не было дела ему до великих сердец,
Что взрастили, вскормили и защищали его.
Лишь кровопролитие любо ему, но неведома верность —
Ни королю, ни стране.

В сердце сыновняя скорбь, бремя военных забот на плечах,
Принц, ныне король, всходит на отчий престол.
Братья погибли в бою или бежали;
Лег на чело Регала тяжкий венец.
И горевать, и защищать равно досталось ему.
Шрюда последний сын, верный и храбрый,
Стал королем разоренной врагами страны.

«Прежде отмщенье!» – усталый воскликнул король.
Герцоги и бароны под кровом его собрались
И дружно взмолились: «В темницу бастарда!»
И Регал
Честно исполнил свой долг.
В оковах коварный бастард, Хитроумный, Цареубийца.
Приняли холод и тьма ледяное сердце его.

«Узнайте, в чем сила его», – верным король повелел. И они расстарались.
Словом и делом, дубьем и железом, тьмою и хладом сломили предателя дух.
Ни благородства души, ни ума не явил он,
Лишь кровожадность и жалость собачью к себе.
И погиб он, Предатель, носитель Нечистого Дара,
Жизнью своей никому радости не принеся.
Смерть же его избавила нас от позора ходить с ним одною землей.

Келсу Искусные Пальцы, менестрель из Фарроу, «Тяжкий жребий короля Регала»

Я ковылял в свою комнату, тихо проклиная неудобные туфли, от которых ноги так и болели. Сейчас проведаю Шута, думал я, и придется снова надеть маску лорда Фелдспара. Сегодня вечером опять будет пир с музыкой и танцами. Тут я ощутил укол совести, вспомнив о Би. В попытке утешиться я напомнил себе: «Ревел непременно позаботится, чтобы Зимний праздник в Ивовом Лесу состоялся как полагается. И Шун уж точно не допустит, чтобы обошлось без пиршественного стола и гуляний». Вот только не забудут ли они позвать на праздник мою дочь? Я снова задумался о том, сколько еще ей придется обходиться без меня. Может, Кетриккен права и лучше послать за Би, чтобы ее привезли сюда?
Размышляя об этом, я прикусил губу. Лестница как раз привела меня на нужный этаж, я свернул в коридор и увидел, что возле моей двери стоит Риддл. Сердце мое радостно забилось при виде старого друга. Но когда я подошел ближе, оно упало: лицо Риддла было серьезным, а глаза – непроницаемы, словно он старательно скрывал свои чувства.
– Лорд Фелдспар, – с мрачным видом приветствовал он меня.
Я поклонился ему в ответ, постаравшись, чтобы поклон походил скорее на небрежный кивок – чуть дальше по коридору двое слуг добавляли масла в светильники.
– Что привело вас ко мне, любезный? – спросил я, подпустив в голос приличествующие моей роли нотки презрения к посыльному.
– Я принес вам приглашение. Позвольте зайти в ваши покои, чтобы зачитать его?
– Разумеется. Минуту.
Похлопав по карманам, я нашел ключ, отпер дверь и первым вошел в комнату. Риддл плотно закрыл за нами дверь. С облегчением сняв шапку и парик, я повернулся к нему, думая увидеть перед собой друга, сбросившего маску. Но он так и стоял у двери, словно и правда был всего лишь посыльным, и на лице его застыло мрачное выражение.
Я заставил себя сказать то, что должен был сказать, как бы неприятно это ни было:
– Прости, Риддл. Я понятия не имел, что делаю. Я думал, что делюсь с Шутом собственным здоровьем, и не собирался отнимать силы у тебя. Ты уже поправился? Как ты себя чувствуешь?
– Я здесь не из-за этого, – без выражения сказал он.
Сердце мое упало пуще прежнего.
– Тогда что случилось? Садись же! Хочешь, позову слугу, чтобы нам принесли поесть или выпить? – предложил я.
Я старался говорить с ним дружески, но видел по лицу, что Риддл запретил себе откликаться на мои любезности. Его трудно было винить.
Он пошевелил губами, потом набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.
– Прежде всего, – начал он, и в голосе его, невзирая на дрожь, звучала решимость, – я должен сказать, что это не имеет к тебе никакого отношения. Ты имеешь право считать себя оскорбленным. Возможно, ты захочешь убить меня – что ж, можешь попытаться. Но ни ты, ни твое самолюбие, ни твое место при дворе, ни то, кто такая Неттл, ни мое низкое происхождение тут ни при чем.
По мере того как он говорил, маска бесстрастия таяла, голос его звучал все более пылко, лицо наливалось румянцем. Гнев и боль проступили в его глазах.
– Риддл, я…
– Помолчи! И послушай. – Он снова глубоко вздохнул. – Неттл беременна. Я не допущу, чтобы пострадала ее честь. Я не допущу, чтобы наш ребенок родился в бесчестье. Говори, что хочешь, делай, что хочешь, но Неттл – моя жена, и я не позволю, чтобы политика и тайны отравили нашу радость.
Тут я не выдержал и сел. Хорошо, что кровать была прямо у меня за спиной. Если бы Риддл со всей силы врезал кулаком мне под дых, и то было бы легче. Эхо его слов перекатывалось у меня в голове.
Беременна. Бесчестье. Жена. Отравили. Тайны.
Ребенок.
Наконец дар речи вернулся ко мне.
– Я стану…
Риддл скрестил руки на груди и с вызовом заявил, раздувая ноздри:
– Мне все равно, что ты станешь делать. Заруби это себе на носу. Делай, что хочешь, это ничего не изменит!
– …дедушкой, – хихикнул я.
Риддл уставился на меня с недоверием. Я помедлил, стараясь привести мысли в порядок, и заговорил не слишком гладко:
– Деньги у меня отложены. Можете взять их все. Отправляйтесь как можно скорее, потом Неттл будет трудно путешествовать. Думаю, вам надо вовсе уехать из Шести Герцогств. Неттл – мастер Силы, ее слишком хорошо знают, чтоб вы могли…
– Мы никуда не поедем! – Его лицо окаменело от гнева. – Мы отказываемся уезжать! Мы поженились по закону…
Быть того не может…
– Но король же запретил!
– Король может запрещать все, что ему вздумается, но если мужчина и женщина поклялись друг другу в верности у Камней-Свидетелей в присутствии по меньшей мере двоих…
– Один из свидетелей должен быть менестрелем. И свидетели должны знать обоих супругов.
– Уж королева-то Шести Герцогств неплохо нас знает, – тихо сказал Риддл.
– Кетриккен? Я думал, Кетриккен – одна из тех, кто стоял за запретом вашего брака…
– Кетриккен – не королева Шести Герцогств. Королева – Эллиана. И там, где она выросла, женщина может стать супругой того, кого пожелает.
– Но вторым свидетелем должен быть менестрель… – Тут я осекся. Потому что вдруг понял, кто это был.
– Нед Счастливое Сердце, – негромко подтвердил мою догадку Риддл. От ухмылки его прямо перекосило. – Слыхал о таком?
Мой пасынок. Он всегда был счастлив звать Неттл сестрой… Я поймал себя на том, что сижу, зажимая рот обеими руками. Я пытался думать. Итак. Они поженились. Законно и в то же время тайно. Да, это вполне в духе Эллианы. Возможно, она сама не понимает, что, нарушив указ мужа, сделала нечто большее, чем просто утвердила свою веру в право женщины самой решать, за кого ей выходить. Или с кем ей спать, не заключая брака.
Я заставил себя оторвать руки от лица. Риддл стоял, подобравшись, будто ждал, что я вот-вот наброшусь на него с кулаками. Я заглянул себе в душу – хочется ли мне этого. Нет. Я не хотел поколотить его. Вообще не чувствовал гнева. Один лишь ужас.
– Король никогда не признает этого. И Кетриккен с Чейдом тоже. Ох, Риддл… О чем вы только думали? – В моем голосе горечь мешалась с радостью.
Ребенок… Ребенок, о котором так мечтала Неттл. Ребенок, который навсегда изменит их жизнь. Мой внук. И внук Молли.
– Дети случаются. Много лет мы были осторожны. И наверное, нам просто везло. А потом вдруг и осторожность, и удача оставили нас. И когда Неттл поняла, что беременна, она сказала мне, что твердо решила быть счастливой матерью. Любой ценой. – Риддл вдруг заговорил совсем другим тоном, и я наконец услышал голос своего старого друга. – Фитц… Мы с ней оба уже не молоды. Должно быть, это наша последняя возможность.
Любой ценой. Я очень живо представил, как Неттл произносит эти слова. Глубоко вздохнув, я попытался переосмыслить новости. Итак… Все уже решено. Они поженились и ждут ребенка. Что толку теперь говорить, что рожать безрассудно, что безрассудно идти наперекор королю. Будем исходить из того, что есть.
А есть у нас двое своенравных глупцов, которым грозит страшная опасность.
– Что Неттл намерена делать? Пойти к королю и заявить ему, что она замужем и беременна?
Поймав взгляд Риддла, я прочитал в его темных глазах нечто вроде сожаления.
– Она рассказала только королеве Эллиане. Только мы четверо теперь знаем, что Неттл ждет ребенка. И лишь пять человек во всем белом свете знают, что мы с ней законные муж и жена. Неттл не поделилась новостью ни с кем, даже с братьями. Но королеве Эллиане она открылась. Королева вне себя от радости. У нее большие виды на ребенка. Она погадала Неттл, поводила над ее ладонью иглой, подвешенной на нити, и сказала, что будет девочка. В материнском доме Видящих наконец-то появится девочка. Настоящая нарческа.
Повисло долгое молчание.
– Ничего не понимаю, – признался я наконец.
– Еще бы. Я и сам сначала ничего не понял, когда они мне сказали. Прежде всего пойми, насколько близки сделались Неттл и королева Эллиана за эти годы. Они примерно ровесницы. Обе чувствовали себя чужими, когда прибыли в Олений замок – Эллиана приехала с Внешних островов, а Неттл была деревенской девчонкой, в одночасье сделавшейся придворной дамой. Когда Эллиана поняла, что твоя старшая дочь – троюродная сестра ее мужа, то объявила Неттл своей родственницей.
– Троюродная сестра мужа?
Риддл покачал головой:
– Женщина из ее нового материнского дома. – Увидев, что мое недоумение ничуть не рассеялось, он добавил: – Попробуй посмотреть на это глазами Эллианы. На Внешних островах род ведется по женской линии. Для нее было огромной жертвой приехать сюда и стать королевой Шести Герцогств. На родине она была бы нарческой своего материнского дома. Это то же самое, что королева. Но Эллиана отказалась от этой судьбы, чтобы спасти свою мать и младшую сестру и чтобы Внешние острова наконец заключили мир с Шестью Герцогствами. То, что они с Дьютифулом еще и полюбили друг друга, – просто удача. И ты ведь знаешь, как Эллиана горюет из-за того, что родила только двух сыновей. Что не родила дочери, которую могла бы послать на Внешние острова, чтобы та стала нарческой после того, как ее мать больше не сможет править.
– А как же Косси? Разве титул не должен был перейти к младшей сестре Эллианы?
Риддл снова покачал головой:
– Нет. Мы спасли жизнь Косси, однако здоровье ее так и не восстановилось. Она ведь провела почти два года в плену у Бледной Женщины. Два года голода, холода и издевательств. С возрастом она стала хрупкой, ломкой, как сухой прутик. И она явно не любит общество мужчин. У нее никогда не будет детей.
– Кажется, у Эллианы была еще двоюродная сестра…
– Которую и она, и ее мать сильно недолюбливают. Это еще одна причина, почему Эллиана так отчаянно хочет послать наследницу в свой материнский дом.
– Но ребенок Неттл вовсе не родня Эллиане!
– Если Эллиана говорит, что родня, значит так и есть. У них существует поговорка: «Мать сама признает свое истинное дитя». Поэтому на генеалогическом древе, нарисованном Эллианой, ты был бы сыном Пейшенс.
Тут уж я окончательно запутался.
– А это-то тут при чем?
Риддл улыбнулся.
– Вы, Видящие, – та еще порода, – сказал он. – Однако с точки зрения островитян вас можно только пожалеть. Вот уже много поколений в правящей семье не рождались девочки. Поэтому Эллиана задумалась о том, сохранились ли вообще потомки истинного материнского дома Видящих? В отчаянных попытках проследить родство по женской линии она заставляла самых дряхлых менестрелей до хрипоты петь родословные. Ты знаешь, кто такая королева Адаманта Непреклонная?
– Нет.
– Первым Видящим, кто заявил права на утесы Бакка, стал Тейкер Завоеватель. Сам он был с Внешних островов, но его считали там отщепенцем, поскольку он покинул свой материнский дом, чтобы основать новый здесь, на этой земле. Он выбрал себе жену из народа, который завоевал. Ее звали Адаманта. В истории она осталась королевой Адамантой Непреклонной.
– Допустим. – Я по-прежнему не понимал, к чему он ведет.
– По мнению Эллианы, Чивэл и Пейшенс были дальними кузенами. И он, и она вели свой род от королевы Адаманты, про которую в самых древних балладах поется, что у нее были «блестящие, словно медь, волосы и фиалковые глаза». Таким образом, ты по обоим родителям происходишь из материнского дома Видящих. А значит, Неттл можно считать полноправной нарческой Видящих. Дома, ставшего материнским домом Эллиане. То есть они теперь родня. И Неттл может родить наследницу для Эллианы.
Ее очень тревожит, – продолжал он, – что на протяжении многих поколений не рождалось ни одной девочки, чтобы освежить род. И в то же время успокаивает. Эллиана пришла к выводу, что во всем виноваты мужчины-Видящие – они не способны зачинать девочек в утробах своих жен. Много лет она винила себя в том, что смогла родить лишь двух сыновей. Много лет она знала и о том, кто настоящие родители Неттл. И теперь увидела возможность исправить несправедливость, взрастив ее дочь как нарческу. После того как дом Видящих столько лет не мог породить ни одной женщины, наконец-то появилась на свет Неттл – и что же? Вместо того чтобы чествовать, ее заставляют прятаться в тени. Ее не допускают к королевскому двору. Ее происхождение скрывают. Ее вообще привезли в Олений замок лишь тогда, когда в ней возникла нужда.
Я молчал. Возразить мне было нечего. Горько было слышать все это от мужа Неттл и моего друга. Я-то думал, что защищаю ее… Точно так же, как думал, что защищаю Би, не подпуская ее ко двору? От этой мысли мне стало неуютно.
Я попытался оправдать свой выбор:
– Неттл – внебрачная дочь внебрачного сына отрекшегося наследника престола, Риддл.
Он вспыхнул от гнева:
– Здесь – может быть. Но на Внешних островах наша дочь вполне может стать законной наследницей правящей семьи.
– И что же, вы с Неттл готовы пойти на это? Оставить Олений замок, королевский двор и уехать на Внешние острова?
– Чтобы моя дочь не росла бастардом? Да, я готов уехать.
Я поймал себя на том, что согласно киваю:
– А если родится мальчик?
Риддл тяжело вздохнул:
– Тогда и будем думать, что делать. Фитц, мы с тобой стали друзьями задолго до того, как я полюбил твою дочь. Я чувствую себя виноватым, что не пришел к тебе раньше. Что не рассказал о нашей свадьбе.
Я не колебался. За последние несколько дней у меня было достаточно времени, чтобы вспомнить, сколько раз судьба все решала за меня.
– Я не держу на тебя зла, Риддл.
Я встал и протянул руку. Мы схватили друг друга за запястья, и Риддл обнял меня свободной рукой.
Я шепнул ему на ухо:
– Я-то думал, ты пришел, чтобы отругать меня за то, как я вычерпал твою силу по пути сюда через камни.
Он отошел на шаг:
– О, я решил, пусть Неттл сама разбирается. Если она еще не спустила с тебя шкуру одними только словами, то еще спустит. Не знаю, чем все это закончится, Фитц, но хочу сказать: я всегда старался поступать по совести.
– Знаю. Сколько тебя помню, ты был таким, Риддл. И как бы ни повернулось дело, я буду на вашей с Неттл стороне.
Он напряженно кивнул, потом глубоко вздохнул, подошел к стулу, который я предложил ему в самом начале разговора, опустился на него, переплел пальцы и уставился на них.
– Ты хотел поговорить еще о чем-то, и разговор ожидался трудный, – догадался я.
– Би. – Выдавив ее имя, Риддл снова тяжело вздохнул и надолго умолк.
Я снова сел на кровать:
– Я помню, что ты сказал в таверне, Риддл.
Он вдруг резко вскинул на меня глаза:
– И с тех пор ничего не изменилось, Фитц. И выводы все те же. Неттл говорит, это не моя забота, она хочет сама поговорить с тобой. Но это и моя забота. Даже не будь я твоим зятем, я все равно твой друг и как друг должен сказать: Фитц, ты должен перестать держать ее при себе. Ее надо привезти сюда, в Олений замок, где за ней будут как следует присматривать, будут учить ее. Так надо, и ты сам это понимаешь.
Может, он прав? Прикусив язык, чтобы сдержать резкий ответ, я стал перебирать в памяти события прошедшего месяца. Сколько раз я обещал себе, что впредь буду лучшим отцом для Би? И каждый раз у меня ничего не получалось. Сколько раз мне приходилось оставлять Би, чтобы заняться делами, которые грозили обернуться катастрофой? Я заставил свою девятилетнюю дочь вместе со мной прятать тело и скрывать следы убийства – пусть она и не знала, что это я убил посланницу. Впервые я задумался о том, насколько опасно для Би, если преследователи до сих пор разыскивают бледную девушку. А что, если наемные убийцы явятся по душу Шун или Фитца Виджиланта? Чейд доверил мне заботу об этих двоих, считая, что я сумею защитить их. А я без раздумий бросил всех, чтобы отнести Шута в Олений замок. Мне даже в голову не пришло, что, если убийцы проникнут в мой дом, Би окажется в опасности. В прошлый раз Шун пытались отравить – тогда вместо нее погиб поваренок. Неуклюжая попытка. А если следующая будет умнее? В Зимний праздник двери Ивового Леса распахнутся для самого разного люда. Вдруг убийца, чтобы уж наверняка отравить Шун, решит подсыпать яд не в одно блюдо?
Почему я до сих пор не задумывался об этом?
– Я потерял хватку, – тихо сказал я. – Я не могу защитить ее.
Риддл посмотрел на меня удивленно:
– Я говорю о том, каков из тебя отец, Фитц, а не стражник. Не сомневаюсь, что ты способен защитить жизнь Би. Но кто-то должен позаботиться о том, чтобы она вела нормальную жизнь, которую ты так стараешься сохранить. Дать твоей дочери образование и возможности, приличествующие ее положению. Научить ее манерам, научить одеваться, ввести в общество. Она – дочь леди Молли и помещика Баджерлока. Будет совершенно правильно, если она приедет ко двору и некоторое время поживет со своей сестрой.
Он был прав. Но…
– Я не могу отослать ее.
Риддл встал, расправил плечи и заговорил со всей твердостью:
– Так не расставайся с ней. Приезжайте вместе, Фитц. Возьми себе новое имя и возвращайся в Олений замок. Би суждено быть здесь, и тебе тоже. И ты сам это знаешь.
Я молча смотрел в пол. Не дождавшись моего ответа, Риддл заговорил мягче:
– Прости, Фитц. Но ты и сам знаешь, что мы правы.
Он тихо вышел, и, когда за ним закрылась дверь, я задумался о том, чего ему стоило решиться на этот разговор. Мы были знакомы так давно… Сначала Риддл был кем-то вроде шпиона Чейда и телохранителем, когда требовалось прикрыть мне спину. Постепенно он стал верным товарищем, мы через многое прошли вместе. Потом он стал ухаживать за моей дочерью. Скоро он станет отцом моей внучки или внука. Как странно… Я не раз доверял ему собственную жизнь. И теперь у меня нет выбора, мне придется доверить ему не только счастье моей дочери, но и судьбу их будущего ребенка. Я сглотнул. А Би? Ведь я оказался ей плохим отцом.
Если я позволю Неттл и Риддлу заботиться о Би, я смогу отправиться в путь, чтобы отомстить за Шута.
От этой предательской мысли меня чуть не вырвало.
Я вскочил. Не было сил думать об этом сейчас. Я старался как мог, но не хватало времени. Или не хватало меня. Стараться – это одно, а делать – совсем другое. «Ах, Молли…» – произнес я вслух и тут же прикусил язык. Я понимал, что ответ существует, но не мог его найти. Пока не мог.
Пора проведать Шута. Я подошел к окну и выглянул наружу. По моим ощущениям, близился вечер. Какой насыщенный вышел день! Кетриккен оказалась Одаренной. Она проявляет интерес к Би. Уэб хочет, чтобы я взял под свою опеку ворону. Я скоро стану дедушкой, возможно даже, дедушкой нарчески. А Риддл считает, что я плохой отец, и хочет забрать у меня мое дитя.
Когда я уже повернулся к лестнице, то ощутил мысленное присутствие Неттл – она словно потянула меня за рукав.
Риддл мне рассказал,  – признался я. Изображать неведение не было смысла – она все равно уже почувствовала течение моих мыслей.
Так я и знала, что расскажет. Лучше бы он предоставил это мне, но у него свои понятия о чести. И что, ты накричал на него? Сказал, что он опозорил твою дочь и тем самым тебя самого? 
Конечно нет!  – Ее язвительность больно ранила меня. – Или ты забыла, что я сам бастард и на собственной шкуре знаю, что это такое, когда тебя считают свидетельством бесчестья твоего отца? 
А-а! Так вот почему ты всегда делал вид, будто я не твоя дочь. 
Что?! Ты все неправильно поняла! 
Или она права? Неуверенность окрасила мои мысли. Да, в словах Неттл была своя горькая правда.
Я просто пытался защитить тебя,  – возразил я. – Времена тогда были суровые. Если бы стало известно, что ты не просто дочь бастарда, но дочь того самого Бастарда-колдуна, что ты могла унаследовать мою «грязную магию»… Тебя могли и убить. 
И ты позволил Барричу зваться моим отцом. 
С ним ты была в безопасности. 
Это правда,  – откликнулась она безжалостным тоном. – И ты был в безопасности, позволив всем поверить, что умер. И династия Видящих была в безопасности. Никакие бастарды не путаются под ногами законных наследников. Все в безопасности. Можно подумать, безопасность важнее всего на свете. 
Я воздвиг между нами крепкую преграду, чтобы она не прочитала мои мысли. Я мог только догадываться, к чему клонит Неттл, но почему-то не сомневался, что мне это не понравится.
Так вот, моя дочь будет знать, кто ее родители! И кто ее дедушки и бабушки! Я позабочусь об этом, я сделаю это ради нее. И никто никогда у нее этого не отнимет! 
Неттл, я… 
Но она уже отстранилась, разорвала связь, и я не смог докричаться до нее.
Для старшей дочери я тоже оказался плохим отцом. Я позволил другому человеку вырастить ее и звать себя ее папой. Я позволил, чтобы Молли и Баррич считали меня мертвым. Все эти годы я твердил себе, что делаю это ради безопасности Неттл. А она чувствовала себя брошенной.
Я задумался о своем собственном отце, хотя редко вспоминал его. Мне даже ни разу не довелось посмотреть ему в глаза. Что я чувствовал, когда он бросил меня в Оленьем замке, предоставив заботам главного конюшего? Я уставился в пустоту. Почему я сам много позже обошелся со своей старшей дочерью точно так же?
Би… Еще не поздно стать хорошим отцом хотя бы для нее. Я знаю, где она теперь, и, если воспользоваться камнями Силы, я смогу добраться туда еще до сумерек. Да, это опасно, но ведь, когда я нес Шута, опасность была куда больше. Пройдет еще много дней, прежде чем он поправится достаточно, чтобы можно было снова попробовать исцелить его Силой. А пока я пойду домой, возьму Би и вернусь с ней в Олений замок. Нет, я не передам ее заботам Неттл, и сам я не останусь здесь насовсем. Просто, пока я вынужден торчать тут, заботясь о Шуте, Би должна быть рядом. Да, так правильно. Так я и поступлю.

В комнате наверху было темно, единственный свет исходил от пламени в очаге. Возле очага сидел в кресле Шут. Я чуть не спросил, почему он не зажжет свечи, но вовремя прикусил язык.
Услышав мои шаги, он повернулся ко мне:
– Тебе письмо. Лежит на столе.
– Спасибо.
– Его принес мальчик. Боюсь, когда он вошел, я как раз задремал. Я вскрикнул. Не знаю, кто из нас испугался больше.
– Мне жаль, что так вышло, – сказал я, стараясь обуздать мысли о собственных бедах. Совершенно ни к чему делиться ими с Шутом. Помочь он ничем не сможет, только почувствует себя виноватым, что из-за него мне пришлось оставить свою дочь одну.
Я заставил себя сосредоточиться на его словах, полных тревоги.
– А теперь я боюсь заснуть снова, – говорил Шут. – Раньше я не задумывался, что здесь бывают чужие люди. Они приходят и уходят. Я понимаю, что это необходимо. Но не могу перестать думать о них. Что, если они кому-нибудь расскажут? Станет известно, что я здесь. Это место сделается небезопасным.
– Я зажгу свечи, – сказал я. На самом деле я хотел получше разглядеть его лицо: говорит он всерьез или шутит? Запалив первую свечу, я спросил: – Как ты себя чувствуешь? Лучше, чем вчера?
– Не могу сказать, Фитц. Я не могу сказать, когда было вчера, а когда – сегодняшнее утро. Когда – утро, а когда – ночь. Ты приходишь и уходишь. Я ем, испражняюсь, сплю. И я боюсь. Наверное, это значит, что мне стало лучше. Раньше я мог думать только о том, как сильно болит все тело. Теперь боль немного отступила, освободив место для страха.
Я зажег вторую свечу от первой и воткнул обе в подсвечник на столе.
– Ты не знаешь, что сказать, – заметил Шут.
– Не знаю, – признался я и постарался на время забыть о собственных страхах, чтобы помочь Шуту. – Я знаю, что здесь тебе бояться нечего. Но знаю и то, что никакие слова не убедят тебя в этом. Шут, чем я могу помочь тебе? Что я могу сделать, чтобы тебе стало легче?
Он отвернулся и надолго замолчал. Потом сказал:
– Прочти письмо. Мальчишка выпалил, что оно важное, прежде чем удрать.
На столе лежал маленький свиток, скрепленный печатью Чейда для шпионских дел. Я сломал ее и развернул послание.
– Фитц… Неужели я правда выгляжу так ужасно? Когда я выпрямился в кресле и вскрикнул, мальчишка тоже закричал. Он орал, будто увидел полчище мертвецов, лезущих из могил с дикими воплями.
Я отложил свиток:
– Ты выглядишь как человек, который очень болен. Как человек, которого долго пытали и морили голодом. И у тебя… странный цвет кожи. Не смугло-золотистый, как во времена, когда ты был лордом Голденом, и не белый, как когда ты служил шутом у короля Шрюда. Ты стал серым. И из-за этого трудно поверить, что ты живой.
Он молчал так долго, что я вернулся к письму. Вечером ожидается еще одно празднование, последнее, а потом знать наконец разъедется по своим герцогствам. Королева Эллиана настоятельно зовет всех надеть свои лучшие наряды и прийти, чтобы отпраздновать поворот на весну. Лорд Чейд предлагает лорду Фелдспару отправиться в город и приобрести по такому случаю новый костюм. Он рекомендовал портного, из чего я заключил, что заказ уже сделан и наряд будет спешно сшит к моему приходу.
– Ты честный человек, Фитц. – Голос Шута звучал монотонно и глухо.
Я вздохнул. Может, напрасно я был с ним настолько откровенен?
– С чего бы я стал лгать тебе, Шут? Ты выглядишь ужасно. У меня сердце кровью обливается, когда я вижу тебя таким. Я утешаюсь только тем, что еда и сон помогут тебе окрепнуть. А когда ты окрепнешь, мы воспользуемся Силой, чтобы заставить твое тело исправить все, что в нем сломано. Ни тебе, ни мне другой надежды не дано. Но это потребует времени. И терпения. Спешка до добра не доведет.
– У меня нет времени, Фитц. Точнее, у меня-то есть время поправиться или умереть. Но где-то, я в этом уверен, живет сын, которого мы должны защитить, прежде чем до него доберутся Слуги Белых. С каждым днем, с каждым часом угроза, что они уже завладели им, становится все больше. И каждый день, каждый час я думаю о сотнях людей, которых все еще держат в плену там, в далеком краю. Конечно, может показаться, что все это не имеет значения, это ведь так далеко, а мы здесь, в Оленьем замке, в Шести Герцогствах. Но это очень важно. Слуги используют этих людей не задумываясь, как мы запираем в курятнике птиц или сворачиваем шею кроликам. Они скрещивают их ради видений будущего, которые нужны им, чтобы знать все обо всем. Их совершенно не волнует, если дети рождаются слепыми или не могут ходить. Лишь бы были белыми и видели пророческие сны. Власть Слуг простирается и на эти земли, искажая время и меняя мир по их воле. Их необходимо остановить, Фитц. Ты должен отправиться в Клеррес и убить их всех.
Я ответил, не покривив душой:
– Всему свое время, друг. Всему свое время.
Он уставился на меня слепыми глазами так, будто я сказал что-то невыносимо жестокое. Потом подбородок его задрожал, Шут спрятал лицо в искалеченных ладонях и разрыдался.
Я ощутил сперва раздражение и почти сразу же – горькое чувство вины за эту досаду. Я ведь знал, какую муку переживает Шут. Я знал это на собственном опыте. Сколько раз кошмар, пережитый в темнице Регала, обрушивался на меня из прошлого, как девятый вал, стирая все, что было хорошего и благополучного в моей жизни, унося обратно в царство хаоса и боли…
Я помнил. Я пытался забыть это, и за последние десять лет у меня почти получилось. Досада на Шута на самом деле была потаенной болью.
– Не надо. Не заставляй меня вспоминать. – Слова предательски сорвались у меня с языка.
В ответ Шут разрыдался еще громче, как ребенок, потерявший последнюю надежду. Ничто не могло утешить его – он оплакивал время, которое не вернуть, и самого себя, каким больше не станет.
– Слезами горю не поможешь, – сказал я и сам удивился: зачем произнес эту бессмыслицу?
Я разрывался между желанием обнять друга и страхом. Страхом, что прикосновение лишь встревожит его, что оно заставит еще глубже сопереживать Шуту, разбередив мои собственные раны. Но я все-таки взял себя в руки и сделал те три шага, что были нужны, чтобы обойти стол и оказаться рядом с ним.
– Шут… Тебе нечего бояться. Знаю, тебе пока трудно поверить в это, но все страшное уже позади. Ты в безопасности.
Я погладил его по волосам, спутанным и жестким, как шерсть больного пса, прижал голову к своей груди. Шут схватился за мое запястье руками-клешнями и прижался еще сильнее. Я дал ему выплакаться. Больше я ничем не мог ему помочь. А я ведь собирался сказать ему, что отлучусь на несколько дней, чтобы забрать Би…
Нет. Не сейчас.
Шут успокоился очень не скоро, и даже когда рыдания его стихли, он долго еще дышал прерывисто и напряженно.
Наконец он неуверенно похлопал меня по запястью и сказал:
– Думаю, мне уже лучше.
– Пока нет. Но скоро станет.
– Ах, Фитц… – Он отстранился от меня и выпрямился в кресле, насколько мог. Покашлял, прочищая горло. – Ну, так что было в письме? Мальчишка сказал, оно важное. Это правда?
– И да и нет… Королева хочет, чтобы мы явились на последний пир в честь Зимнего праздника, разряженные в пух и прах, и мне придется отправиться в Баккип, разжиться новой одеждой.
Я невесело усмехнулся, представив, как пойду в город в облике и костюме лорда Фелдспара. Но только не в его туфлях. Ни за что! Не буду я ковылять в этих туфлях по обледенелой брусчатке, не дождетесь.
– Тогда тебе нужно идти.
– Да.
Мне не хотелось оставлять Шута одного в его темноте, но не хотелось и задерживаться рядом с ним, чтобы не заразиться отчаянием. Когда я поднимался по лестнице, то рассчитывал поделиться с ним новостями о Неттл – Шуту я мог доверить этот секрет. Но теперь эти слова не шли у меня с языка. Еще один потомок Видящих, появления которого Шут не предсказывал. От его рассказов о детях-уродах пробирала дрожь. Как после такого обсуждать с ним, что я скоро стану дедом? От таких новостей он только глубже погрузится в тоску. И уж совсем немыслимо было оставить его на шесть-восемь дней, чтобы съездить за Би. Но я могу согласиться, чтобы кто-нибудь привез ее сюда ко мне. Надо будет завтра поговорить об этом с Кетриккен. Вместе мы все уладим.
Долг дружбы есть долг дружбы. Сколько раз Ночной Волк сидел рядом со мной, когда я пытался потерять себя в напрасных попытках овладеть Силой? Как часто Нед приводил меня в нашу хижину и нарочно давал мне меньше одурманивающих снадобий, чем я требовал? И уж вовсе не хочется вспоминать о неделях и месяцах, когда Баррич помогал мне из волка вновь стать человеком. Мои друзья не бросили меня в беде. Я тоже не брошу Шута.
Но он может бросить меня. Он уже бросил. Шут с усилием встал из-за стола.
– Тебя ждут дела, Фитц. – Он повернулся и побрел к кровати так уверенно, словно к нему вернулось зрение.
Глядя, как он забирается в постель и натягивает на себя одеяла, я спросил:
– Ты точно хочешь побыть один?
Он ничего не ответил. Спустя какое-то время я понял, что ничего не дождусь, и почему-то расстроился. Десятки колкостей рвались у меня с языка. Шут представления не имел, чем я пожертвовал ради него. Но потом гнев ушел, и я порадовался, что промолчал. Я всегда старался, чтобы Шут не догадывался, от чего мне пришлось отказаться ради него.
Я мог лишь выполнять свой долг. Я спустился вниз, привел себя в порядок, нацепил личину лорда Фелдспара и, ощущая себя мятежником, переобулся в свои старые сапоги.
Зимний праздник знаменовал поворот на весну, дни становились длиннее, однако пока это еще вовсе не чувствовалось. Вчерашние тучи вывалили на землю все запасы снега. Небо было глубокого синего цвета, как юбки баккских красавиц, но у горизонта уже громоздились новые облака. Праздничные гирлянды на фасадах лавок и магазинов прихватило инеем. Утоптанный снег скрипел под ногами. Мороз отчасти развеял праздничное веселье, однако то тут, то там на улицах торговцы праздничными сладостями и игрушками громко нахваливали свой товар, пытаясь завлечь спешащих мимо прохожих. Мне попался унылый ослик с ледяными «усами» на морде, запряженный в тележку торговца жареными каштанами. Тот с трудом поддерживал огонь в жаровне и грел руки. Я купил дюжину каштанов, просто чтобы согреть замерзшие пальцы. В небе, как во все времена, с криками носились чайки. Вороны всей стаей пытались заклевать припозднившуюся сову. К тому времени, когда я добрался до улицы, где была портновская мастерская, нос у меня был таким красным, что Чейд бы залюбовался. Щеки задубели, а веки смерзались каждый раз, стоило мне моргнуть. Я поплотнее завернулся в плащ и понадеялся, что новый наряд окажется не таким нелепым, как тот, что на мне.
Как раз когда я нашел нужный дом, чей-то голос окликнул:
– Том! Том! Том!
Я вовремя вспомнил, что меня теперь зовут лорд Фелдспар, и не обернулся. Но тут какой-то мальчик у меня за спиной крикнул приятелям:
– Смотрите, говорящая ворона! Она сказала «Том»!
Под предлогом, что меня взяло любопытство от его слов, я обернулся и посмотрел, куда показывал мальчишка. На вывеске на другой стороне улицы сидела неряшливая ворона. Она посмотрела на меня и снова пронзительно каркнула:
– Том! Том!
Не успел я ничего придумать, как на ворону спикировала другая, крича и норовя ударить клювом. И словно по команде, откуда-то появился еще десяток птиц, спеша присоединиться к травле. Несчастная жертва взлетела, и я увидел на ее крыльях белые перья среди черных. К моему ужасу, один из соплеменников набросился на нее прямо в воздухе. Бедная птица перекувырнулась и в отчаянии забилась под свес крыши у ближайшей лавки. Двое противников попытались добраться до нее там, но не смогли. Остальные расселись на карнизах и стали ждать. Чутье любителей затравить слабого подсказывало им, что рано или поздно жертве придется покинуть убежище.
И тогда, как это заведено у них, они заклюют ее за то, что она не такая, как все.
«Ох, Уэб, во что ты меня втянул?» Я никак, ну совсем никак не мог взять на себя опеку над еще одной сиротой. Ей придется самой постоять за себя. Вот и все. А я буду надеяться, что она сумеет найти обратную дорогу. Только бы не оказалось, что Уэб послал птицу на мои поиски. Ожесточив свое сердце, я зашел в портновскую мастерскую.
Первой обновкой, представленной мне, оказался очень короткий плащ с капюшоном, отделанный несколькими слоями кружева в виде снежинок. Я подумал было, что портниха по ошибке достала женскую накидку, но она с мужем стала уговаривать меня примерить плащ и начала поправлять завязки. Потом они принесли манжеты для рукавов и штанов. При виде моих вызывающе немодных сапог портниха скорчила гримасу, но согласилась, что для такой погоды они, пожалуй, подходят. Я заверил ее, что надену кружевные манжеты на праздник со своими лучшими туфлями с бубенчиками на мысках, и сердце портнихи смягчилось. Мальчишка, которого прислали сделать заказ, оставил и деньги за него, так что мне оставалось лишь забрать обновки и откланяться.
Когда я вышел из мастерской, короткий зимний день уже начинал меркнуть. Мороз крепчал, и народу на улицах стало меньше. Я старательно не смотрел в сторону птицы, забившейся под свес крыши, и ее мучителей. Я зашагал в сторону Оленьего замка.
– Том! Том! – крикнула она мне вслед, но я сделал вид, будто не слышу.
И тут птица вдруг пронзительно каркнула:
– Фитц! Фитц!
Против собственной воли я замедлил шаги. Я смотрел только перед собой и видел, что прохожие начали оборачиваться. За спиной у меня раздалось отчаянное хлопанье крыльев, а потом:
– Фитц – Чивэл! Фитц – Чивэл!
Тощая матрона рядом со мной схватилась за сердце руками с опухшими суставами:
– Он вернулся! Он вернулся в обличье вороны!
Тут уж мне пришлось обернуться, иначе все бы удивились, почему такая страшная новость не заинтересовала меня.
– Да ладно, это просто чья-то ручная ворона! – презрительно заявил какой-то прохожий.
Мы все посмотрели на небо. Несчастная птица летала так высоко, как только могла, а стая пыталась догнать ее.
– Я слышал, если рассечь вороне язык вдоль, можно научить ее говорить, – поделился соображениями торговец жареными каштанами.
– Фитц – Чивэл! – закричала птица снова, когда одна крупная ворона ударила ее клювом.
Жертва замедлилась, перекувырнулась в воздухе, выправилась и отважно замахала крыльями, но было поздно – она потеряла высоту, теперь вся стая оказалась выше и набросилась на нее. По двое, по трое они обрушивались на несчастную, били клювами, вырывали перья. Она изо всех сил старалась удержаться в воздухе, где уж ей было защищаться…
– Дурной знак! – крикнул кто-то.
– Это Фитц Чивэл в обличье вороны! – снова завизжала женщина. – Бастард-колдун вернулся!
И вот тут-то ужас пробрал меня до костей. Недавно я думал, что вспомнил, как сам пережил то же, через что пришлось пройти Шуту. Нет, ничего я не вспомнил. Я накрепко забыл ту ледяную уверенность, что все на свете против меня, что добрые граждане Бакка в своих праздничных нарядах с радостью разорвут меня голыми руками – в точности как сейчас вороны рвут одинокую птицу-изгоя. Мне стало так дурно, что подвело живот и затряслись колени. Я пошел прочь, страшась, что вот сейчас кто-нибудь заметит мою дрожь в коленях и бледность. Вцепившись в сверток с одеждой, я старался сделать вид, что меня, единственного из всех прохожих, не волнует битва в небе.
– Она падает! – крикнул кто-то, и мне пришлось остановиться и запрокинуть голову.
Но птица не падала. Прижав крылья, словно сокол, она стремительно пикировала к земле. Прямо на меня.
– Я спасу вас, господин! – заорал торговец каштанами и ринулся ко мне, воздев над головой щипцы.
Птица запуталась в моем плаще и затрепыхалась. Я расправил плечи и повернулся так, чтобы принять на себя предназначавшийся ей удар, а сам тем временем завернул ее в плащ.
Замри. Притворись мертвой!  – Я заговорил с ней на языке Дара, надеясь только, что она услышит меня.
Птица замерла, едва я обернул ее тканью плаща – словно и правда умерла. Что мне тогда скажет Уэб? Тут я заметил, что мой парик и шапка валяются на мостовой. Я подобрал их, придерживая птицу локтем и притворяясь, что прижимаю к груди только свой сверток.
– С чего это вы решили наброситься на меня? – возмущенно обернулся я к продавцу каштанов, напяливая обратно на голову парик и шапку. – Да как вы смеете! Это оскорбительно!
– Господин, я не хотел ничего дурного! – Торговец испуганно отпрянул от меня. – Та ворона…
– Правда? Тогда зачем вы налетели на меня, чуть не сбили с ног и выставили на посмешище?
Я потянул за локоны как бы пытаясь поправить парик, но в результате сделал так, что тот перекосился совсем по-дурацки. Какой-то мальчишка засмеялся, и женщина одернула его, сама с трудом сдерживая хихиканье. Я сердито зыркнул в их сторону и одной рукой снова поправил парик, придав себе безнадежно нелепый вид. За спиной у меня раздался хохот. Я обернулся так резко, что парик и шапка чуть снова не слетели у меня с головы.
– Грубияны! Невежи! Я уж постараюсь, чтобы стража Оленьего замка узнала, что творится на здешних улицах! Нападают на людей среди бела дня! Насмехаются над гостями короля! Да чтоб вы знали, я двоюродный брат самого герцога Фарроу, и уж я расскажу ему все! – Щеки мои раздувались, верхняя губа тряслась от наигранного гнева. Дрожи в голос мне подпускать не пришлось – он и так дрожал. Меня тошнило от страха, что кто-то узнает меня. Эхо моего имени, казалось, продолжало перекатываться по улице.
Я развернулся на каблуках и, старательно изображая оскорбленное достоинство, зашагал прочь по улице.
Какая-то девочка спросила:
– А куда подевалась птица?
Я не стал задерживаться, чтобы послушать, ответит ли ей кто-нибудь. Уповал я лишь на то, что, выставив себя дураком из-за парика, я развеселил толпу и отвлек ее внимание. Пока зеваки могли видеть меня, я еще несколько раз тщетно пытался поправить парик и шапку. И только удалившись достаточно, я свернул в переулок и накинул на голову капюшон. Птица лежала в складке моего плаща так неподвижно, что я вновь испугался, не умерла ли она. Пикируя, ворона ударила меня с такой силой, что могла себе и шею сломать. Но Дар сказал мне, что птица, может, и лишилась чувств, но жива. Переулок вывел меня на извилистую улицу Лудильщиков, я прошел по ней немного, потом свернул в другой переулок, еще у́же первого. Там я наконец решился развернуть плащ и рассмотреть неподвижное черное тело.
Ее глаза были закрыты. Крылья плотно прижаты к телу. Меня всегда поражало, как птицы умудряются так аккуратно складывать крылья, что их становится почти незаметно и человек, никогда прежде их не видевший, может подумать, будто у птиц есть только лапы. Я коснулся гладкого черного клюва.
Она открыла блестящий глаз. Я провел ладонью вдоль ее спины, прижимая крылья к телу.
Еще рано, подожди. Сначала уйдем туда, где безопасно. 
Птица не ответила на языке Дара, но послушалась, и я уверился, что она поняла меня. Укрыв ее и сверток плащом, я поспешил к Оленьему замку. За дорогой теперь лучше ухаживали, ходили и ездили по ней больше, чем в прежние времена, однако кое-где идти вверх по обледенелому крутому пути все равно было непросто. Смеркалось, ветер дул все сильнее. Он подхватывал с земли мелкие и колючие, как песчинки, кристаллики снежинок, издевательски швыряя их мне в лицо. Меня обгоняли повозки и телеги с едой для завершающего пиршества праздничной недели. Я опаздывал.
Ворона у меня под плащом вдруг забеспокоилась. Извернувшись, она вцепилась мне в рубашку когтями и клювом. Я потянулся погладить и успокоить ее, но она бешено забила крыльями, и когда я отдернул руку, кончики моих пальцев были в крови.
Тогда я коснулся птицы Даром:
Тебе больно? 
Мысленный вопрос отскочил обратно, словно камушек, брошенный о стену, но при этом боль птицы захлестнула меня и прокатилась по хребту. Я заговорил вслух, очень тихо:
– Оставайся под плащом. Вскарабкайся мне на плечо. Я постою неподвижно, пока ты туда не заберешься.
Несколько мгновений она не двигалась, потом ухватила меня за рубашку клювом и полезла вверх, перебирая лапами. Время от времени она бралась клювом повыше, чтобы подтянуться, и наконец забралась на плечо, а оттуда – на загривок, так что у меня под плащом образовался небольшой горб. Почувствовав, что ворона устроилась на новом месте, я осторожно выпрямился.
– Думаю, все будет хорошо, – сказал я птице.
Пастух-ветер собрал над нами стадо облаков, и теперь из них на землю обрушился новый поток снега. Густые хлопья кружились и танцевали вокруг нас. Я натянул капюшон и с трудом побрел вверх по крутому участку дороги, поднимаясь на холм, где стоял замок.
Обратно меня впустили без вопросов. Из Большого зала доносились музыка и голоса. Уже так поздно! История с затравленной вороной задержала меня куда больше, чем я думал. Я поспешил навстречу слугам, шествовавшим в зал с полными подносами еды, и гостям, припозднившимся не так сильно, и поднялся по лестнице. Капюшон я не снимал, глаз не поднимал и ни с кем не здоровался. Едва оказавшись в комнате, я первым делом сбросил засыпанный снегом плащ. Ворона запуталась когтями в локонах моего парика. Едва я разделся, как птица попыталась взлететь, но под тяжестью парика и шапки тут же шлепнулась на пол.
– Не дергайся, я помогу тебе, – сказал я.
Несколько минут она все же трепыхалась, потом легла на бок, наполовину развернув одно крыло. Я впервые смог ясно рассмотреть белые кончики перьев, перемежающиеся с черными. Из-за этих перьев любая встречная ворона попытается убить ее.
– А теперь лежи тихо, я помогу тебе, – повторил я.
Клюв вороны был открыт, она тяжело дышала. Блестящий глаз смотрел на меня в упор. Я не делал резких движений. И как ей удалось так быстро и так безнадежно запутаться когтями в парике? На полу темнели брызги птичьей крови.
– Ты ранена? – спросил я, пока распутывал лапы.
Птица закрыла клюв, посмотрела на меня, потом вдруг прокаркала:
– Пер-рья! Пер-рья выдергали!
– Понятно.
Интересно, сколько слов она знает? Впрочем, главное, она смогла рассказать, что с ней. Ворона – не волк. Я улавливал чувства птицы, но истолковать их было непросто. От нее исходили боль, страх и сильная злость. Будь это волк, я бы сразу понял, ранен ли он и насколько серьезно. А с этой страдалицей мы как будто говорили на разных языках.
– Дай мне помочь тебе освободиться. Для этого мне нужно положить тебя на стол, там больше света. Можно я подниму тебя с пола и перенесу?
Птица моргнула:
– Пить. Пить. Пить.
– И воды тебе дам.
Я старался не думать о том, как стремительно летит время. Словно в ответ на мою тревогу, Чейд мысленно поинтересовался, где я. Королева попросила Дьютифула сделать так, чтобы я непременно пришел. Очень необычная просьба с ее стороны.
Я скоро,  – пообещал я, отчаянно надеясь, что смогу выполнить обещание.
Открыв потайную дверь, я подобрал птицу и стал подниматься с ней по темной лестнице, держа ее легко, но надежно.
– Фитц? – напряженно спросил Шут еще до того, как я встал на последнюю ступеньку.
Я видел только его силуэт в кресле у огня. Свечи давно догорели. От тревоги в голосе Шута у меня защемило сердце.
– Да, это я. У меня тут раненая ворона, она запуталась в моем парике. Я сейчас все объясню, только сначала положу ее, зажгу свет и напою водой.
– В твоем парике запуталась ворона? – переспросил Шут, и на удивление в его голосе сквозили веселье и издевка. – Ах, Фитц, я и не сомневался, что ты сумеешь влипнуть в какую-нибудь нелепую историю, чтобы развеять мою скуку.
– Ее прислал Уэб.
Я положил птицу на стол. Она попыталась встать, но волосы парика так оплели ее лапы, что она тут же свалилась на бок.
– Полежи спокойно, птичка. Мне нужно зажечь свечи. Тогда, надеюсь, я смогу тебя освободить.
Она не двигалась, но дневные птицы вообще часто замирают, оказавшись в темноте. Я ощупью побрел по комнате на поиски свечей. К тому времени, когда я нашел их и вставил в подсвечник, Шут уже был у рабочего стола, на который я положил птицу. К моему изумлению, своими узловатыми пальцами он распутывал пряди волос вокруг ее лапок. Я поставил подсвечник на дальний край стола и стал смотреть. Птица лежала тихо, только иногда моргала. Пальцы Шута, когда-то такие длинные, красивые и ловкие, теперь были похожи на сухие сучья. Он тихонько говорил с вороной, пока работал. Рукой со срезанными подушечками пальцев он ласково поглаживал ее лапы, чтобы она не шевелилась, а пальцы другой его руки тем временем ловко поднимали и отцепляли пряди волос.
Его голос журчал, как ручей, перекатывающийся по камням:
– Так, сначала вот эту… А теперь выпутаем коготок из петли. Ну вот, одна лапка почти свободна. Ох, надо же, как туго затянулось… Погоди, дай я поддену здесь… Вот так, эту лапу мы выпутали.
Птица тут же дернула освобожденной лапой, но Шут положил руку ей на спину, и она затихла.
– Потерпи немного, через минуту ты будешь свободен. А пока не дергайся, а то путы затянутся туже. Когда ты связан, от любой борьбы только хуже.
Когда ты связан… Усилием воли я промолчал. Шуту понадобилось куда больше минуты, чтобы освободить вторую лапу. Я уже хотел предложить ему воспользоваться ножницами, но он был так поглощен делом, что забыл на время о собственных бедах. И я запретил себе думать о времени и своих заботах и молча ждал.
– Ну вот, теперь все хорошо, – сказал он, отодвигая в сторону растрепанный парик.
Мгновение птица лежала неподвижно. Потом встрепенулась, извернулась и вскочила на лапы. Шут не пытался погладить ее.
– Он хочет пить, Фитц. Страх всегда вызывает жажду.
– Это она, – поправил я.
Я сходил к ведру с водой и наполнил чашку. Чашку поставил на стол, обмакнул туда пальцы, показал птице, как с них капает вода, и отошел. Шут взял в руки мою шапку и по-прежнему пришпиленный к ней парик. Ветер, дождь и вороньи когти сделали все, что могли: некоторые пряди безнадежно спутались, другие висели мокрыми сосульками.
– Не думаю, что его легко будет привести в порядок, – сказал Шут и снова положил парик на стол.
Я взял его и провел пальцами по волосам в тщетной надежде придать им хоть сколько-нибудь приличный вид.
– Расскажи мне об этой птице, – попросил Шут.
– Уэб хочет, чтобы я о ней позаботился. Раньше у нее был… ну, не хозяин… Скорее друг. Не Одаренный побратим, а просто человек, который о ней заботился. У нее на крыльях некоторые перья белые.
– Белые! Белые! Белые! – вдруг каркнула птица.
Она вприпрыжку, как все вороны, подбежала к чаше, глубоко окунула туда клюв и принялась жадно пить.
– Она разговаривает! – удивленно воскликнул Шут.
– Просто повторяет слова, которым ее научили, как все «говорящие» птицы. Я так думаю, – сказал я.
– Но ты же можешь общаться с ней через Дар?
– Не совсем. Я улавливаю ее чувства, волнение, боль. Но мы не связаны Даром, Шут. Я не читаю ее мысли, она не слышит мои. – Я тряхнул париком.
Ворона испуганно вскрикнула и шарахнулась в сторону, едва не опрокинув чашку.
– Прости. Не хотел тебя пугать, – сказал я. С тоской посмотрев на парик и шапку, я признал, что им уже ничто не поможет. – Извини, Шут. Мне надо поговорить с Чейдом.
И я потянулся к старику Силой.
Мой парик безнадежно испорчен. Не думаю, что смогу появиться на празднике в образе лорда Фелдспара. 
Тогда приходи как хочешь, только побыстрее. Что-то назревает, Фитц. Королева Эллиана явно что-то затевает. Сначала я подумал, что она зла на меня, такой у нее был ледяной взгляд, когда я подошел поздороваться. Но она выглядит на удивление возбужденной, так весело танцует, подавая пример гостям… Словно какое-то ликование охватило ее. Никогда ее такой не видел. 
Ты спрашивал Дьютифула, что это может означать?  – спросил я.
Дьютифул не знает. 
Я почувствовал, как Чейд раскинул сети Силы шире, чтобы включить и короля в нашу беседу.
Возможно, Дьютифул не видит ничего странного в том, что его королева искренне веселится на празднике,  – с усмешкой заявил король.
Я чувствую, что-то будет! Это носится в воздухе!  – возразил Чейд.
Не допускаешь, что я разбираюсь в переменах настроения своей жены лучше, чем ты?  – ощетинился Дьютифул.
Я не мог больше выносить их перепалку.
Я спущусь в зал, как только смогу, но, увы, не в облике лорда Фелдспара. Боюсь, мой парик пропал. 
По крайней мере, оденься по моде,  – раздраженно велел Чейд. – Если ты заявишься в зал в рубахе и штанах, на тебя все уставятся. Но и костюм лорда Фелдспара надевать уже нельзя. Среди вещей, приготовленных для него, должно быть что-то, чего ты еще не надевал. Выбери из них, и побыстрее. 
Хорошо. 
– Тебе надо идти, – произнес Шут, едва я закончил беззвучные переговоры.
– Да. Как ты узнал?
– Фитц, я много лет назад научился толковать то, как ты едва заметно вздыхаешь от досады.
– Парик пропал. А без него я уже не смогу изображать лорда Фелдспара. Придется спуститься в мою комнату, порыться в гардеробе и отправиться на праздник совсем другим человеком. Для меня это несложно, хотя я не получаю никакого удовольствия. В отличие от Чейда.
– И от меня в былые времена. – Теперь была очередь Шута тяжело вздохнуть. – Как бы я хотел, чтобы мне выпало такое поручение! Выбрать наряд и спуститься вниз во всем блеске, с перстнями на пальцах и серьгами в ушах, благоухая духами. Влиться в толпу из сотни гостей, пробовать вкусное угощение, пить, и танцевать, и сыпать остротами… – Он снова вздохнул. – Жаль, я не могу снова стать живым, прежде чем умереть.
– Ах, Шут… – Я потянулся было погладить его по руке, но остановился.
В прошлый раз он испуганно дернулся от прикосновения, и это причинило боль нам обоим.
– Тебе уже пора. Иди, я посижу с птицей.
– Спасибо, – сказал я с искренней благодарностью.
Оставалось только надеяться, что ворона не ударится в панику и не станет биться о стены. Поскольку в комнате почти темно, наверное, все будет в порядке.
Когда я уже подошел к лестнице, меня догнал вопрос Шута:
– Как она выглядит?
– Это ворона, Шут. Взрослая ворона. Черный клюв, черные лапы, черные глаза. Единственное, что отличает ее от тысяч таких же, это белые отметины. Они у нее от рождения, точнее, с того дня, как она вылупилась из яйца.
– Где они расположены?
– У нее белые кончики некоторых маховых перьев. Когда она расправляет крылья, они выглядят почти полосатыми. И еще было несколько отметин на спине или голове. Эти перья вырвали другие вороны.
– Вырвали, – повторил Шут.
– Белые! Белые! Белые! – прокричала птица в темноте. А потом проворковала тихонько, так что я едва расслышал: – Ах, Шут…
– Она знает, как меня зовут! – радостно воскликнул он.
– И меня, к сожалению. Именно так ей удалось заставить меня остановиться и взять ее. Она стала кричать: «Фитц – Чивэл! Фитц – Чивэл!» посреди Портновской улицы.
– Умничка, – одобрительно проговорил Шут.
Я ворчливо хмыкнул и пошел вниз.

Глава 8. Видящие

К спине спиною братья встав,
Прощались с жизнью без речей,
А волки красных кораблей
Теснили их стеной мечей.

Но рев и топот нарастал,
И в пелене кровавых брызг
Явился бешеный Бастард,
Что щит свой как краюху грыз.

Он бился, словно лес валил,
Держа секирой страшный ритм.
По пояс в собственной крови
Враги склонились перед ним.

Средь многих рыцарей один,
Чей гордый взор горит огнем,
Чивэлу он достойный сын,
А кровь не ведает имен.

Сын Видящего, пусть его
Он не наследует года,
На чье кровавое чело
Венец не ляжет никогда.

Старлинг Бердсонг, «Гимн острова Антлер»

Раздеваться я начал еще на лестнице. Войдя через потайную дверь в свою комнату, я запрыгал на одной ноге, спешно стаскивая сапог. Ни один из предметов гардероба, в котором я успел показаться на людях, надевать было нельзя – а то, чего доброго, какой-нибудь помешанный на нарядах болван вспомнит, что видел в этом лорда Фелдспара.
Я бросился было вытаскивать одежду из шкафа, но заставил себя остановиться и успокоиться. Закрыв глаза, я стал вспоминать, как выглядели гости на вчерашнем пиру. В чем щеголяли эти франты по такому торжественному случаю? Что они теперь носят? Долгополые камзолы. Множество пуговиц, больше для украшения, чем для застежки. Пышные кружева на воротнике, манжетах, плечах. И яркие, плохо сочетающиеся друг с другом цвета. Я открыл глаза.
Алые брюки с рядами голубых пуговиц по внешнему шву. Белая рубашка с таким высоким воротником-стойкой, что я едва не задохнулся, когда застегнул его. Длинный синий жилет с кружевными воланами у плеч и алыми пуговицами вдоль обоих бортов, похожими на соски поросой свиньи. И массивное серебряное кольцо на большой палец. Нет, все не так. Попробуем иначе… Штаны, в которых я прибыл из Ивового Леса – стараниями Эша, уже выстиранные. Самая простая из модных рубашек, светло-зеленого цвета. Коричневый жилет, длинный и с пуговицами, но вырезанными из рога. Все, снова переодеваться уже нет времени.
Я оглядел себя в зеркало и провел рукой по влажным волосам. Они легли гладко, но это ненадолго. Я выбрал самую простую из имеющихся шляп – явиться вовсе без головного убора означало бы привлечь всеобщее внимание. Ладно, сойдет. Я понадеялся, что буду выглядеть настолько небогатым, что никто не пожелает со мной знакомиться. Обувшись в туфли, которые показались мне наименее неудобными, я вспомнил науку юности и быстро переложил в потайные карманы нового наряда все оружие, яд и отмычки. При этом я гнал от себя мысли о том, что буду делать, если Чейд прикажет использовать что-то из моего арсенала. Вот дойдет до этого, тогда и буду думать, решил я, отодвинув этот болезненный вопрос на будущее.
Уже иду!  – сообщил я Чейду коротко и аккуратно, чтобы больше никто не услышал.
Кто ты?  – спросил он, напомнив про нашу старую игру: мгновенно, на ходу придумать себе образ.
Рейвен Келдер, третий сын мелкого аристократа из Тилта. Вырос в деревне. Никогда раньше не был при дворе. Приехал только вчера вечером и глазею по сторонам, разинув рот. Одет просто и не по моде. У меня постоянно будут возникать дурацкие вопросы. Мой отец прожил долгую жизнь, старший брат только недавно унаследовал поместье. Брат выгнал меня взашей, велев искать свою дорогу в жизни. И я радостно бросился навстречу приключениям, соря деньгами из своей скромной доли наследства. 
Неплохо. Что ж, спускайся. 
Рейвен спустился вниз по широкой парадной лестнице и смешался с толпой гостей в Большом зале. Это была Последняя ночь Зимнего праздника. Мы праздновали, что отныне день будет становиться все длиннее, и пользовались возможностью повеселиться напоследок, прежде чем укрыться в домах от зимних бурь и морозов. Еще одна ночь веселья, разговоров, песен и танцев, а завтра знать Шести Герцогств разъедется из Оленьего замка обратно по своим имениям. Обычно этот вечер был немного грустным – все надолго прощались с друзьями, зная, что суровая зима скоро перекроет дороги. Когда я был ребенком, по завершении Последней ночи люди редко выходили на улицу: сидели в тепле под крышей, делали стрелы, ткали, вырезали по дереву и шили. Младшие писцы брали свою работу к камину в Большом зале, чтобы писать под пение менестрелей.
Я ожидал, что на празднике будут слушать длинные баллады, пить подогретое вино с пряностями и разговаривать вполголоса. Однако зал встретил меня веселой круговертью: все гости щеголяли в лучших нарядах и украшениях, менестрели играли залихватские мелодии, от которых ноги сами пускались в пляс. Как раз когда я вошел, посреди зала танцевали король и королева Шести Герцогств. Нашествие пуговиц не пощадило и наряды правящей четы: платье королевы украшали сотни пуговок из серебра, кости и перламутра. Они весело звенели и шуршали друг о друга, когда она танцевала. Костюм Дьютифула был расшит множеством роговых, костяных и серебряных пуговиц – выглядели они не столь легкомысленно, но звенели не хуже, чем у королевы. Я стоял в задних рядах толпы и любовался. Дьютифул не сводил глаз с лица Эллианы – похоже, ее очарование не померкло для него с тех пор, когда они еще только готовились к свадьбе. Щеки Эллианы раскраснелись, рот слегка приоткрылся, она чуть запыхалась от быстрого танца. Когда мелодия напоследок взлетела вверх, Дьютифул подхватил жену и закружил ее, а она уронила руки ему на плечи. Гости хлопали им долго и искренне. Дьютифул сверкал белозубой улыбкой в темной бороде, щеки Эллианы горели румянцем. Весело смеясь, они вернулись к тронам, стоявшим на возвышении в конце зала.
Я болтался в толпе, как обрывок водоросли, подхваченный прибоем. Чейд был прав, решил я. Какое-то радостное предвкушение чувствуется в воздухе, какое-то терпкое любопытство витает в зале. Все гости прислушались к просьбе королевы надеть лучшие наряды. Было ясно, что этим вечером случится нечто особенное. Возможно, кого-то будут чествовать и награждать. Зал так и бурлил от нетерпения.
Пока музыканты настраивали инструменты для следующего танца, я успел наведаться к бочонку. Разжившись стаканчиком вина, я расположился так, чтобы видеть королевскую чету на тронах, в то же время оставаясь вдалеке от их возвышения. Дьютифул сказал что-то королеве. Она улыбнулась и покачала головой. Потом встала и дала менестрелям знак замолчать. Тишина волнами стала расходиться по залу, пока наконец все собрание не замерло в почтительном молчании, глядя на королеву. Дьютифул, сидя на троне, смотрел на нее искоса и с подозрением. Эллиана улыбнулась и успокаивающе коснулась его плеча.
Набрав побольше воздуха, она обратилась к гостям:
– Дамы и господа Шести Герцогств, у меня для вас чудесные новости. И я смею надеяться, что они вызовут в ваших сердцах такое же ликование, как в моем. – После стольких лет, прожитых в Шести Герцогствах, акцент уроженки Внешних островов в ее речи смягчился и теперь лишь добавлял ей очарования.
Дьютифул смотрел на жену, вскинув бровь. За столиком неподалеку от тронов сидел лорд Чейд, и выражение его лица выдавало легкую озабоченность. Кетриккен, похоже, напряженно размышляла. Мастер Силы сидела по левую руку от Чейда. Неттл выглядела серьезной и задумчивой. Может, она и вовсе пропустила мимо ушей слова Эллианы, взвешивая предстоящий ей выбор? Королева помолчала, оглядывая собравшихся. Никто не проронил ни звука. Даже слуги замерли.
Она дала молчанию продлиться еще немного, потом прочистила горло и заговорила снова:
– Много лет меня терзала мысль, что за время моего правления в роду Видящих не появилось принцессы. Да, я подарила моему королю наследников, я горжусь нашими сыновьями и верю, что они будут править достойно своего отца. Но моей родной земле нужна была принцесса. А я не смогла ее выносить. – На последних словах голос у нее перехватило.
Дьютифул посмотрел на жену с сочувственным беспокойством, герцогиня Фарроу в толпе гостей прижала руку к губам, и по щекам у нее потекли слезы. Очевидно, не только у Эллианы ребенок родился до срока и не выжил. Может, она собирается объявить, что снова беременна? Но тогда королева точно первым рассказала бы Дьютифулу, и они не стали бы говорить об этом во всеуслышание, пока беременность не подтвердится.
Эллиана подняла руку и посмотрела на мужа, словно пытаясь успокоить его и поделиться своей уверенностью.
– Но дело в том, что в роду Видящих уже есть принцесса. Много лет она живет среди нас, оставаясь непризнанной герцогами и герцогинями. И два дня назад она сообщила мне замечательную новость. Она ждет ребенка. Я сама взяла иголку и нить и подержала их над ее ладонью. И сердце мое возликовало, когда кружение иглы сказало мне, что в ее утробе зреет девочка! Дамы и господа, скоро боги подарят вам еще одну принцессу Видящих!
Если, пока она говорила, в толпе раздавались приглушенные ахи и охи, то теперь поднялся настоящий ропот. Мне стало дурно. Неттл, белая как снег, смотрела прямо перед собой. Чейд с застывшей улыбкой изображал непонимание. Дьютифул смотрел на королеву в ужасе, челюсть у него отвисла. А Эллиана перевела взгляд на Неттл и тем выдала ее с головой.
Сама королева, похоже, в упор не замечала, какая катастрофа разразилась из-за нее.
Как ни в чем не бывало, она засмеялась и сказала:
– Так давайте же признаем, мои дорогие друзья и гости, то, что многие из нас и так давно знали. Мастер Силы Неттл, Неттл Видящая, дочь Фитца Чивэла Видящего, троюродная сестра моего дорогого супруга, принцесса династии Видящих – прошу тебя, подойди к нам.
Я стоял, скрестив руки на груди. При упоминании подлинного имени моей дочери и меня самого у меня перехватило дыхание. Шепот в зале стал оглушительным, как стрекот насекомых летним вечером. Я оглядывал лица гостей. Две девушки переглянулись в явном восторге. Какой-то седой господин чуть не лопался от возмущения, его супруга в ужасе прижимала ладони к щекам. Но большинство гостей просто остолбенели от потрясения и ждали, что будет дальше. Глаза Неттл были широко распахнуты, рот приоткрыт. Лицо Чейда сделалось мертвенно-бледным. Кетриккен деликатно прикрыла рот рукой с тонкими пальцами, но в глазах ее притаилась радость. Я перевел взгляд на короля. В первое мгновение Дьютифул растерялся. Но теперь он поднялся с трона, встал рядом со своей королевой и протянул руку Неттл.
Дрожащим голосом, но с искренней улыбкой он сказал:
– Сестра, прошу тебя.
Фитц, Фитц, пожалуйста… Что…  – донесся до меня сквозь Силу почти бессвязный шепот Чейда.
Спокойствие. Пусть они сами все уладят. 
В конце концов, что нам еще оставалось? Если бы на кону стояла жизнь чужого мне человека, если бы чья-то чужая тайна раскрылась, я бы даже залюбовался картиной в зале. Королева, с пылающими от восторга щеками и сияющими глазами, радостно чествует Неттл. Король замер, предлагая сестре опереться на его руку в самую страшную минуту ее жизни. А Неттл, приоткрыв рот не то чтобы в улыбке, неподвижно сидит за столом.
Тут же был и Риддл. Он всегда обладал редким даром незамеченным просачиваться сквозь толпу. Сейчас он шел среди гостей, словно акула сквозь морские волны. Если толпа набросится на Неттл, он положит жизнь ради нее. По тому, как чуть приподнято плечо Риддла, я понял, что его рука лежит на рукояти кинжала. Чейд тоже заметил его приближение и украдкой дал знак: подожди! Но тот не остановился.
Леди Кетриккен грациозно поднялась, встала за спиной моей дочери и что-то шепнула ей. Я видел, как Неттл резко втянула воздух. Она встала, с шумом отодвинув стул, и бывшая королева с почтением проводила ее к тронам. Перед возвышением они, как требовал этикет, присели в глубоком реверансе. Кетриккен осталась внизу, а Неттл через силу заставила себя одолеть все три ступени к тронам. Дьютифул взял ее руки в свои. На мгновение их склоненные головы оказались очень близко, и я уверен, что король что-то шепнул ей. Потом они выпрямились, и Эллиана обняла Неттл.
Неттл накрепко закрыла ото всех свои мысли, мне не удалось пробиться к ней и поддержать. Что бы она ни чувствовала в эти минуты, лицо ее выражало лишь радость. Неттл вежливо поблагодарила королевскую чету за поздравления в связи с тем, что она скоро станет матерью. Она ни словом не обмолвилась о собственном происхождении. Вообще-то, Эллиана была права, когда сказала, что эта тайна – далеко не тайна. В лице Неттл были отчетливо заметны черты Видящих, а многие господа и дамы постарше помнили скандальные слухи о Фитце Чивэле и горничной леди Пейшенс. То, что Пейшенс подарила леди Молли Ивовый Лес якобы в благодарность за заслуги Баррича, послужит лишним подтверждением, что отцом дочери Молли был я. О муже Неттл и отце ее ребенка не было сказано ничего. Завтра весь замок будет гудеть догадками.
Неттл повернулась, чтобы возвратиться на свое место, но Кетриккен остановила ее, положив руки ей на плечи. Риддл, побледнев, смотрел снизу вверх из толпы, как его возлюбленную провозглашают принцессой. Словно он тут ни при чем. Я от всей души сочувствовал ему.
Теперь заговорила Кетриккен, и голос ее перекрыл приглушенное бормотание гостей:
– Долгие годы многие люди продолжают считать Фитца Чивэла предателем. Несмотря на то что я поведала о событиях той роковой ночи, когда мне пришлось бежать из замка, на его имени все это время остается пятно позора. И поэтому я спрашиваю вас, менестрели: знает ли кто-то из вас балладу, лишь однажды прозвучавшую в этом зале? Балладу Тагссона, сына Тага, сына Ривера. Там рассказывается вся правда о деяниях Фитца Чивэла, о том, как он пришел на помощь своему королю в горах. Знает ли кто-нибудь из вас эту балладу, о менестрели?
Во рту у меня пересохло. На протяжении моей жизни обо мне успели написать две баллады. Одна называлась «Башня Оленьего Рога», там рассказывалось о том, как я сражался с пиратами красных кораблей, когда, опираясь на предателей, они сумели прорваться к крепости на острове Олений Рог, защищавшей берега страны. Ее сложила во время войны честолюбивая девушка-менестрель по имени Старлинг Бердсонг Певчий Скворец. У этой песни была приятная мелодия и запоминающийся припев. Услышав ее впервые, обитатели Оленьего замка готовы были поверить, что в моих жилах бастарда течет благородная кровь Видящих. Они даже готовы были считать меня героем или кем-то вроде героя. Но это было еще до того, как принц Регал убедил всех в моем предательстве. До того, как меня бросили в темницу, обвинив в убийстве короля Шрюда. До того, как я, по мнению большинства, умер там и навсегда исчез из Оленьего замка и с людских глаз.
А вот во второй балладе не только превозносилась кровь Видящих, текущая во мне, и мой магический Дар, но и утверждалось, что я восстал из мертвых, чтобы последовать за королем Верити, когда тот отправился искать помощи Элдерлингов для защиты Шести Герцогств. Как и в балладе об Оленьем Роге, правда переплеталась в этой песне с поэтическими преувеличениями. Насколько мне было известно, она лишь однажды звучала в стенах Оленьего замка – ее спел менестрель Древней Крови, чтобы доказать, что и среди Одаренных встречаются благородные герои. Но многие из слушателей в тот день не пожелали с ним согласиться.
Кетриккен вопросительно оглядывала галерею, где сидели музыканты. К моему великому облегчению, они лишь переглядывались и пожимали плечами. Один менестрель скрестил руки на груди и покачал головой, словно ему была противна сама мысль петь хвалу Бастарду-колдуну. Какой-то лютнист перегнулся через перила поговорить с седобородым музыкантом. По его кивку я догадался, что тот вроде бы слышал балладу однажды. Потом он, как и все прочие, пожал плечами, дав понять, что не помнит ни слов, ни музыки, ни кто сочинил эту песню. У меня понемногу отлегло от сердца, а на лице Кетриккен отразилось разочарование, но тут сквозь толпу стала пробираться немолодая женщина в вызывающем сине-зеленом платье. Пока она с достоинством шла к свободному от гостей пространству перед королевским возвышением, тут и там раздались аплодисменты и кто-то выкрикнул:
– Ну конечно! Старлинг Певчий Скворец!
Если бы не этот голос, я мог бы и не узнать мою былую возлюбленную. Годы изменили ее, талия сделалась шире, изгибы заметнее. В пышном многослойном платье, расшитом пуговицами, она была совсем не похожа на ту своенравную и деловитую девушку-менестреля, которая когда-то отправилась с Верити в Горное Королевство, чтобы пробудить Элдерлингов. Теперь она отрастила длинные волосы, и седые пряди в них были не белыми, а серебряными. Она щеголяла в серьгах, ожерелье, браслетах и кольцах, но, идя к трону, сняла все украшения с рук.
Разочарование на лице Кетриккен сменилось радостью.
– О, а вот и менестрель, голос которого нам не доводилось слышать уже много лет! Дорогая Старлинг Бердсонг, ныне супруга лорда Фишера. Помнишь ли ты песню, о которой я говорю?
Невзирая на почтенный возраст, Старлинг с изяществом присела в реверансе. Голос ее с годами изменился, но не растерял мелодичности.
– Леди Кетриккен, король Дьютифул, королева Эллиана. Если вам так угодно, я однажды слышала эту песню. Однако, хотя то, о чем в ней поется, почти сплошь правда, не сочтите, что мной движет зависть менестреля, если я скажу, что слова ее неуклюжестью своей режут ухо, а мелодия позаимствована из старинной баллады. – Она поджала губы и покачала головой. – Даже если бы мне удалось запомнить ее до последнего слова, было бы жестоко мучить вас таким пением.
Она умолкла, почтительно склонив голову. Несмотря на все свои тревоги, я едва удержался от улыбки. Старлинг! Она отлично знала, как заставить слушателей с нетерпением предвкушать ее песни. Выждав ровно до того мгновения, когда Кетриккен набрала воздуху, чтобы заговорить, она подняла голову и предложила:
– Но я могу вам спеть песню гораздо лучше, если желаете, моя госпожа и некогда моя королева. Только кивните, и я, с дозволения короля и королевы, нарушу многолетнее добровольное молчание и спою вам – спою песню, где поведаю все, что знаю об Одаренном Бастарде. О Фитце Чивэле Видящем, сыне Чивэла, хранившем верность королю Верити, о Фитце Чивэле, который до конца своих дней оставался истинным Видящим, невзирая на свое недостойное происхождение.
Голос ее мелодично взлетал и затихал – Старлинг настраивала его, как инструмент. Я заметил в задних рядах толпы ее мужа, лорда Фишера: он горделиво улыбался. Его плечи были все так же широки, седеющие волосы завязаны в хвост, как это делают воины. Ему всегда нравилось купаться в лучах славы жены-менестреля. Вот и сейчас он искренне радовался ее триумфу. Она пришла на праздник не в качестве менестреля, но как леди Фишер, однако именно об этой минуте она мечтала долгие годы. Старлинг не собиралась упускать свою удачу, и муж торжествовал вместе с ней. Она обвела слушателей глазами, словно спрашивая: «Так хотите ли вы, чтобы я спела?»
О, как они хотели! Дамы и господа Шести Герцогств уже готовы были ловить каждое ее слово. Как мог Дьютифул запретить ей петь, когда его королева только что представила всем внебрачную дочь внебрачного сына Видящих, выросшую в неизвестности и возвысившуюся до мастера Силы? Леди Кетриккен переглянулась с сыном и его женой. Король развел руками, разрешая, и Кетриккен кивнула.
– Мою арфу принесли? – спросила Старлинг, обратившись к мужу.
Тот в ответ широко взмахнул рукой. Двери Большого зала отворились, и два крепких детины внесли огромную арфу. Тут я все-таки улыбнулся: должно быть, Старлинг распорядилась доставить инструмент сразу же, как Кетриккен заговорила о менестрелях. И что это была за арфа! Не скромный инструмент бродячего менестреля. Слуги аж потом обливались, пока тащили ее. Интересно, как далеко им пришлось волочить это чудовище? Когда они поставили ее перед Старлинг, стало видно, что арфа высотой ей по плечо. Старлинг вскинула глаза на галерею менестрелей, но кто-то уже принес ей стул. Вот тут-то и случился единственный конфуз за весь вечер: платье Старлинг шили не для того, чтобы играть в нем на арфе, прислонив ее к плечу. Тогда она, презрев условности, приподняла юбки, приоткрыв все еще стройные лодыжки в зеленых чулках и изящные синие туфельки без задников, украшенные серебряными пуговками. Она пробежалась пальцами по струнам, те еле слышно зажурчали в ответ, словно шепнули ей, что настроены и только ждут ее прикосновений.
Старлинг тронула одну за другой три струны – словно обронила золотые монеты на дорогу, предлагая нам следовать за ней. Звуки слились в аккорд, и другой рукой она стала перебирать струны, выводя мелодию. А потом запела.
Я знал: всю свою жизнь она ждала возможности спеть эту песню. Всегда, всегда Старлинг мечтала о том, чтобы спеть песню, которая останется в памяти Шести Герцогств навеки, которую будут петь снова и снова. Когда мы только познакомились, она сообщила мне свои честолюбивые планы: как она пойдет за мной следом, чтобы записывать мои подвиги и воочию наблюдать поворотные события в истории Шести Герцогств. И она действительно стала их свидетельницей, однако на уста ее легла печать, ибо королевским указом было велено хранить все, что произошло в горах, в строжайшей тайне. Я считался мертвым и не должен был возвращаться к жизни, пока трон Видящих не станет непоколебим, как прежде.
И вот я стою и слушаю историю собственной жизни. Как долго оттачивала Старлинг слова, сколько раз играла эту мелодию, что теперь льется из-под ее пальцев легко и гладко, без единого огреха? Это ее лучшая песня. Я понял это уже на второй строке. Мне доводилось слышать, как Старлинг поет чужие песни и как поет свои собственные, как играет свою музыку. Старлинг талантлива. Никто не может оспорить это.
Но эта песня была чем-то большим, чем просто талантливым произведением. Даже тот менестрель, что скорчил гримасу при упоминании моего имени, даже он слушал Старлинг как зачарованный. Такова была магия музыки, такова была магия слов, которым она придала совершенную форму, словно умелый резчик. Я знал заранее все, что услышу, ведь это была история моей собственной жизни, и большинству придворных она была известна хотя бы отчасти. Но Старлинг пела, как я рос одиноким, всеми брошенным бастардом, как вырос героем, как умер позорной смертью в темнице, как вылез из забытой могилы, – и наконец подошла к той минуте, когда я стоял перед каменным драконом, впитавшим жизнь короля Верити, и смотрел на Старлинг и королеву Кетриккен у него на спине.
Некоторое время она молча перебирала струны, давая слушателям обдумать услышанное. Раньше эти события описывали совсем иначе, и на лицах у многих застыло непонимание. А потом Старлинг вдруг повела воинственную мелодию и поведала, чем закончилась история. Я сам рассказал ей, что случилось после того, как дракон, в котором жила душа короля, принес их обратно в Олений замок. Верити-дракон отправился в одиночку сражаться с захватчиками с Внешних островов, чтобы спасти свою королеву, своего будущего ребенка в ее чреве и всю страну от безжалостных поработителей на красных кораблях. Слезы текли по щекам Кетриккен, пока Старлинг пела. Дьютифул слушал, восхищенно приоткрыв рот.
А потом я и мой побратим в Даре, мой волк, разбудили остальных драконов. Мы выстояли в бою со злокозненным Кругом Силы принца Регала и их жалкими учениками, и окровавленными руками пробудили к подобию жизни каменные изваяния, чтобы послать их в помощь Верити. Старлинг посвятила три куплета описанию полудюжины различных драконов и тому, как они летели следом за королем, а потом перешла к рассказу о бегстве врага под натиском армии драконов прочь от наших берегов. Верити повел за собой остальных драконов, они преследовали красные корабли до самых Внешних островов, где произошла их последняя битва. Королева Эллиана, выросшая в тех краях, кивала с серьезным видом, словно подтверждая: все так и было.
И вновь Старлинг сделала долгий проигрыш, мелодия стала плавной, аккорды – более низкими. И тогда она запела о том, как бастард и его волк, зная, что имя Фитца Чивэла Видящего навеки покрыто позором, что все считают его предателем и трусом, навсегда скрылись в лесах Горного Королевства. Никогда больше, пела она, не охотиться им на зеленых холмах Бакка. Никогда не вернуться домой. Никто никогда не узнает, что совершили они. Никогда, никогда, никогда. Мелодия текла все медленнее, задумчивым ручейком перекатывалась по камням. Все тише и тише… И смолкла.
Не знаю, как долго длилась песня. Я очнулся в Большом зале среди благороднейшего собрания Шести Герцогств, словно вернулся из долгого путешествия. Старлинг сидела перед своей высокой арфой, прислонившись лбом к ее раме. Лицо ее блестело от пота. Она дышала так тяжело, словно только что бежала по холмам. Я уставился на нее во все глаза. Она успела побывать для меня незнакомкой, любовницей, врагом, предательницей. Теперь она стала моим летописцем.
Хлопки начинались как робкий шелест, но быстро превратились в гром. Старлинг подняла голову, и я вслед за ней оглядел слушателей. Одни лица были мокры от слез, другие перекошены от гнева. Какая-то леди жестоко насмехалась над своей расчувствовавшейся соседкой. Незнакомый мне господин покачал головой и что-то прошептал своей спутнице. Две молодые женщины обнялись от избытка переживаний. Герцогиня Бернса стиснула руки перед грудью и склонила голову. Герцог Риппона говорил всем вокруг: «Я знал это! Я всегда знал!» – и громко хлопал широкими ладонями.
А я? Как описать то чувство, что охватило меня теперь, когда мое имя было очищено от позора? Я стоял в толпе, неузнанный и невидимый, но мне казалось, что мы наконец вернулись домой – мой волк и я. Меня кольнуло острое сожаление о том, что Шут не слышал всего этого. А еще меня била дрожь, как будто я только что зашел с мороза в тепло и постепенно оттаивал, возвращаясь к жизни. Я не разрыдался, но глаза мои наполнились слезами, так что я почти ничего не видел.
Дьютифул внимательно оглядывал гостей, и я понял, что король ищет меня. Но он высматривал меня в образе лорда Фелдспара. Лорд Чейд встал из-за своего места за высоким столом и куда-то медленно пошел. Я думал, он хочет подойти к Кетриккен, но он почему-то стал пробираться сквозь толпу. Я долго смотрел на него, ничего не понимая, а потом с ужасом осознал, что он разглядел меня и идет прямо ко мне.
Нет,  – попытался передать я ему через Силу, но Чейд закрылся ото всех наглухо – не потому, что не хотел меня слышать, а чтобы никто не прочел его чувств.
Оказавшись рядом, он крепко взял меня за руку.
– Чейд, пожалуйста, не надо, – взмолился я.
Неужели разум старика помутился?
Он посмотрел на меня. Щеки его были мокры от слез.
– Пора, Фитц. На самом деле давно уже пора. Пойдем. Пойдем со мной.
Люди, стоявшие поблизости, все видели и слышали. Я заметил, как озадаченность на лице какого-то гостя сменилась потрясением, глаза его полезли на лоб. Мы были в самой гуще толпы. Если они сейчас бросятся на меня, то просто разорвут на куски. Отступать некуда. Я смирился и позволил Чейду увести меня. Я шел за ним на подгибающихся ногах, бессильный, словно тряпичная кукла.
Никто такого не ожидал. Королева Эллиана радостно улыбнулась нам, но с лица Неттл сбежали все краски. Губы Кетриккен задрожали, а потом она вдруг разрыдалась, словно к ней шел сам король Верити. Когда мы проходили мимо Старлинг, она подняла голову, увидела меня – и зажала себе рот. Глаза ее расширились, и такая алчность мелькнула в них, что я отстраненно подумал: она уже прикидывает, какую песню напишет об этом.
Свободное пространство между толпой гостей и возвышением, на котором стояли троны короля и королевы, мы пересекали, словно пустыню. Дьютифул был суров и бледен.
Что вы делаете? Что вы делаете?  – настойчиво вопрошал он, но Чейд его не слышал, а мне нечего было ответить.
Возбужденные шепотки и ропот позади нас переросли в рев. Глаза Неттл были черными на высеченном изо льда лице. Когда мы встали перед королем, я опустился на колени больше от слабости, чем от верноподданнических чувств. В ушах у меня звенело.
Дьютифул спас нас обоих.
– Никогда не бывает слишком поздно! – провозгласил он гостям.
Потом опустил глаза и посмотрел на меня. А я смотрел на него – снизу вверх. И видел короля Шрюда и короля Верити. Мои короли взирали на меня с горячим сочувствием.
– Фитц Чивэл Видящий, слишком долго ты жил среди Элдерлингов, слишком долго спасенный тобою народ проклинал тебя. Слишком много времени провел ты там, где месяцы пролетают как дни. Слишком долго ты жил среди нас тайно, отказавшись от своего имени и причитающихся тебе почестей. Поднимись же. Обернись и предстань перед народом Шести Герцогств, твоим народом. С возвращением!
Он наклонился и протянул мне руку.
– Ты дрожишь, как осиновый лист, – прошептал Дьютифул. – Встать сможешь?
– Думаю, да.
Но без его поддержки я бы не смог.
Я встал. Обернулся. Посмотрел на них, а они – на меня.
Приветственные крики обрушились, как гигантская волна.

Глава 9. Корона

Надеюсь, за эти сведения вы заплатите мне более щедро, ведь ради них мне пришлось рисковать жизнью! Когда вы впервые заговорили со мной о своих «небольших поручениях» там, в Оленьем замке, я и не догадывался, чем мне придется заниматься. Но я держу свое слово и буду и впредь поставлять вам интересные сведения, если только это не будет ставить под угрозу мои дружеские связи. 
Кельсингра и впрямь полна чудес, какие и вообразить нельзя. Почти каждый камень здесь являет собой хранилище знаний. Но говорят, это ничто по сравнению с недавно обнаруженными архивами Элдерлингов. Увы, меня туда пока не звали, а я не хочу рисковать доверием своих друзей, напрашиваясь. Очень многое об Элдерлингах, или, как их тут называют, Старших, можно узнать на старой рыночной площади – сами стены там хранят сведения, и, даже просто прогуливаясь по ней, любой невольно впитывает их. Если вы желаете получить ответы на определенные вопросы, то за вознаграждение я могу дать вам их, но есть вопросы, на которые я отвечать не буду. Пока я могу крутить брашпиль, я проживу и без ваших денег. В любом случае хочу напомнить, что у меня есть собственная гордость. Возможно, вы считаете меня простым матросом, но и у нас имеются свои представления о чести. 
Однако вернусь к тому, о чем вы так настоятельно спрашиваете. Нет, мне не доводилось видеть никаких «серебристых рек или ручьев». Мой корабль поднимался высоко по течению реки Дождевых чащоб и ее притоков, так что могу заверить вас, что повидать мне их пришлось немало. Все они серые от ила. Возможно, при определенном освещении они могут показаться серебристыми. 
Но кажется, мне удалось узнать о том, что вас интересует. Это не река, а колодец. Он наполняется серебристой жидкостью, от которой драконы, похоже, пьянеют. Само существование этого колодца и уж тем более его расположение хранится в тайне. Но тот, кто способен слышать драконов, может с легкостью найти его по шуму и гвалту, который устраивают они у колодца. Иногда, насколько я понимаю, приходится поднимать жидкость со дна колодца ведрами, чтобы дать драконам напиться. Расспрашивать о колодце прямо было бы рискованно. Однако двое юных хранителей имеют слабость к бренди, и мы с ними славно поболтали, пока не пришел их главный, Рапскаль. Он выбранил хранителей и стал угрожать мне разными карами, если снова увидит, что я спаиваю его людей. Слов на ветер этот неугомонный человек не бросает. Он потребовал, чтобы я покинула Кельсингру. На следующее утро за мной пришли и посадили на корабль, который вскоре отчаливал. Рапскаль не запретил мне впредь появляться в Кельсингре, как некоторым путешественникам и деловым людям, однако мне кажется, что лучше выждать время, прежде чем снова появиться там. 
С нетерпением жду вознаграждения и новых вопросов. Слать можно в гостиницу «Расщепленная свайка», где я обычно и останавливаюсь. 
Йек

Уже светало, когда я без сил повалился на кровать. Перед этим я вскарабкался по тайной лестнице, сгорая от мальчишеского нетерпения рассказать обо всем Шуту – но он крепко спал и похрапывал. Я немного посидел рядом с ним, мечтая, как было бы здорово, если бы он был в Большом зале со мной. Но потом стал задремывать прямо на стуле и сдался – спустился в спальню и лег. Закрыл глаза и уснул. Провалился в сладостное забытье и вдруг проснулся – резко, словно меня укололи булавкой. Меня охватило чувство, будто что-то случилось. Что-то очень-очень нехорошее.
Заснуть снова я уже не смог. «Опасность, опасность, опасность!» – звенел каждый нерв. На меня редко накатывала такая тревога без причины. Много лет назад мой сон всегда стерег волк, его острый нюх, слух и зоркие глаза предупреждали меня о подкрадывающихся чужаках или наблюдателях, пытающихся остаться невидимыми. Мой волк умер много лет назад, однако в этом смысле по-прежнему оставался со мной. Я привык доверять этому колкому ощущению опасности.
Я лежал на кровати, не шелохнувшись, и прислушивался. Звуки вокруг были только самые обычные – вой ветра за окном, тихое потрескивание поленьев в камине, мое дыхание. Чужих запахов я тоже не чувствовал. Тогда я чуть приоткрыл глаза и, притворяясь спящим, как мог оглядел комнату. Ничего. Я ощупал все вокруг при помощи Силы и Дара. Снова ничего подозрительного. Но тревога не желала оставлять меня. Я закрыл глаза. Спать… Спать…
Я заснул, но так и не отдохнул. Мой дух волком мчался по заснеженным холмам, в поисках не добычи, но своей потерянной стаи. Я бежал, бежал и бежал. Выл от тоски в ночи. И снова бежал, бежал, бежал… Я проснулся весь в поту, одетый. Мгновение я прислушивался и наконец расслышал тихий шорох у двери. После сна все мои чувства оставались по-волчьи острыми. Я пересек комнату и открыл дверь, застав Эша с отмычкой в руках.
Без малейшего смущения он вынул отмычку из замка, отступил на шаг, взял поднос с завтраком и внес его в комнату. Точными, экономными движениями он сервировал стол. Потом пододвинул маленький столик, стоявший у кровати, снял с плеча сумку, достал оттуда бумаги и разложил их на столике ровными рядами.
– Что это? Это все Чейд прислал?
Эш стал объяснять, показывая на ряды писем:
– Поздравления. Приглашения. Просьбы воспользоваться вашим влиянием. Я не читал все, только те, что казались дельными. Думаю, теперь вам каждый день будет приходить куча таких писем.
Разобравшись с почтой (глаза б мои ее не видели!), он оглядел комнату на предмет того, что еще нужно сделать. Я стоял столбом, пытаясь свыкнуться с мыслью, что этот мальчишка полагает чтение адресованных мне писем своей обязанностью. Лишь тень неодобрения промелькнула в его глазах, когда Эш коснулся моей скомканной одежды.
– Желаете отдать что-нибудь в стирку, мой лорд? Я буду рад отнести вашу одежду прачкам.
– Постирать, пожалуй, есть что. Но я не думаю, что прачки замка обстирывают гостей. И я не твой лорд.
– Господин, я абсолютно уверен, что минувшей ночью все изменилось. Принц Фитц Чивэл, я сочту за честь отнести ваше белье прачкам.
– Насмехаешься? – Я был полон недоверия.
Он опустил глаза и тихо проговорил:
– Я не насмехаюсь, господин. Разве не может бастард радоваться счастью другого низкорожденного и мечтать, что однажды и ему улыбнется удача? – Он посмотрел на меня, чуть склонив голову к плечу. – Чейд заставил меня назубок выучить историю Шести Герцогств. Вы знали, что незаконнорожденный сын наследницы трона однажды действительно стал королем страны?
– Не совсем так. Ты, должно быть, говоришь о Принце-Полукровке. Он плохо кончил. Двоюродный брат убил его за то, что Полукровка обладал Даром, и захватил трон.
– Возможно. – Эш взглянул на мой поднос с завтраком и расправил салфетку. – Но ему выпала удача, пусть и недолгая, верно? Вот и мне она однажды выпадет. Разве это справедливо, что на нас всю жизнь смотрят сверху вниз из-за того, как мы появились на свет? Почему я до конца дней своих должен оставаться сыном шлюхи, мальчиком на побегушках в борделе? Несколько клятв и кольцо – и вы могли бы стать королем. Вам это не приходило в голову?
– Нет, – солгал я. – Это был один из первых уроков Чейда, который я усвоил. Думай о том, что есть, и не позволяй несбывшемуся отвлекать тебя.
Эш кивнул:
– Когда я стал учеником леди Розмари, мое положение сделалось на ступень выше, чем прежде. И если появится возможность подняться еще выше, я постараюсь не упустить ее. Я уважаю лорда Чейда, однако если бы человеку суждено всю жизнь оставаться тем, кто он есть… – Он искоса, с любопытством посмотрел на меня.
Его слова болезненно кольнули меня.
– Что ж, я не хотел тебя обидеть, Эш. Уверен, если ты будешь продолжать учиться у своей наставницы, то, безусловно, добьешься многого.
– Спасибо, господин. Итак, ваша одежда?
– Минуту.
Пока я стаскивал с себя потную рубашку и мятые штаны, он подошел к дорожному сундуку лорда Фелдспара, чтобы выбрать для меня свежий наряд.
– Это не подойдет, – бормотал он. – И это тоже, и это… А это что? Да, пожалуй…
Но когда я повернулся к мальчишке, чтобы взять у него чистую одежду, то увидел, что он смотрит на меня, вытаращив глаза:
– Господин, что с вашей спиной? На вас напали? Мне сказать, чтобы вам дали телохранителя? Пусть сторожит вашу дверь?
Я потрогал болезненные места на спине. К моему удивлению, они не полностью зажили. Одна ранка все еще немного кровоточила, к двум другим было больно прикасаться. И я не смог с ходу изобрести подходящее объяснение, откуда у меня на спине множество колотых ран.
– Никто на меня не нападал, это был несчастный случай. Рубашку, пожалуйста.
Я старался держаться так, словно привык, что меня обслуживает личный слуга. Без единого слова Эш встряхнул рубашку и подал ее мне, держа за плечи. Обернувшись, я попытался поймать его взгляд, но он отвел глаза. Мальчишка понял, что я солгал. Но так ли велика была моя ложь? Это ведь в самом деле был несчастный случай. Я молча взял из рук Эша чистое белье, чулки и брюки. К счастью, он выбрал куда более практичную одежду, чем та, в которой щеголял лорд Фелдспар. Пуговок на ней все равно было множество, но хотя бы не смехотворно много. Эш успел даже вычистить и приготовить мои сапоги. Я сел и с некоторым облегчением обулся.
– Спасибо, – сказал я. – Ты хороший слуга.
– Я годами прислуживал своей матери и другим женщинам.
Сердце мое упало. Я сомневался, что хочу узнать подробности жизни этого ученика. Однако он явно хотел рассказать о себе, и я не мог отказать ему.
– Да, я слышал.
– Лорд Чейд никогда не был клиентом моей матери, так что можете не опасаться, что я его сын. Однако он всегда был ко мне добрее, чем большинство людей. Я начал выполнять его поручения, когда мне было десять. Когда моя мать… когда ее убили, мне пришлось бежать. А лорд Чейд послал своего человека разыскать меня. И этим спас мне жизнь.
Кусочки мозаики в моей голове складывались в целостную картинку. Чейд посещал публичный дом, где работала мать Эша, просто не уединялся именно с ней. Достаточно было толики доброты, чтобы мальчишка стал шпионить для него – возможно, даже не подозревая, чем занимается. Пара монет, несколько брошенных вскользь вопросов – и Чейд узнавал о других клиентах все, что ему нужно. Может, из-за этого жизнь мальчишки и оказалась в опасности, когда его мать умерла? Тут явно целая история. И пожалуй, не одна. Сын какого благородного семейства слишком далеко зашел в своих извращениях? Я не хотел этого знать. Чем больше знаешь, тем больше запутываешься в чужих делах. Прошлой ночью меня поймали в сети, словно рыбу. И любые попытки выпутаться из них приведут только к тому, что сеть затянется туже.
– Я устал, – сказал я, дополнив слова утомленной улыбкой. – Я так устал, хотя день еще только начинается. Пойду проведаю своего товарища. Если тебе снова придется бежать, Эш, знай, что можешь обращаться ко мне как к другу.
Он с серьезным видом кивнул. Еще одна ниточка паутины затянулась вокруг меня.
– Я отнесу вашу одежду в стирку, а ближе к вечеру принесу обратно. У вас есть еще поручения для меня?
– Спасибо. Пока всё.
В собственных словах мне послышался голос Верити. Я вспомнил, как он отпускал слугу, который всегда прислуживал ему. Чарим. Так звали слугу. Как давно это было… Я опасался, что Эш обидится на то, как я отослал его, но тот лишь коротко поклонился и вышел, перекинув мою грязную одежду через руку. Я сел завтракать тем, что он мне принес. Интересно, сегодняшний завтрак вкуснее вчерашнего? Может быть, Фитцу Чивэлу Видящему подали яства более изысканные, чем приносили лорду Фелдспару? И если да, что это говорит о том, чего от меня ожидают при дворе, будь то аристократы или слуги? Начнут ли благородные господа искать моего расположения? Объявятся ли простолюдины, желающие наняться ко мне в услужение? Я просмотрел несколько писем из тех, что принес Эш. Попытки заслужить мое расположение, раболепные приглашения, преувеличенно любезные поздравления… Я зажмурился, потом снова открыл глаза. Груда писем никуда не делась. Надо будет как-то с ними разобраться. А может, это входит в обязанности Эша? Не зря же он даже не извинился за то, что читал их.
Каково теперь мое место при дворе Дьютифула? Как бы его покинуть? Что будет с Би? У меня не было времени сказать Кетриккен, чтобы она послала за моей дочерью, но теперь я понял: это непременно нужно сделать. Ведь те, кто узнал во мне Тома Баджерлока, вскоре поймут, что в роду Видящих есть еще одна дочь, дочь, которую держат в тайне. Да принадлежит ли мне моя жизнь по-прежнему хоть в какой-то мере? Та жизнь, которую я вел последние сорок лет, внезапно разлетелась вдребезги. Вся ложь осталась в прошлом. Впрочем, нет, не вся. Надо будет поговорить с Чейдом и состряпать историю о том, чем я занимался все эти годы. Признаться ли, что я причастен к освобождению черного дракона Айсфира? Открыть ли, как я спас Дьютифула, когда его похитили Одаренные, и помог ему остаться наследником трона? Как вообще увязать Тома Баджерлока и Фитца Чивэла Видящего? Я вдруг понял, что говорить правду так же опасно, как и лгать. Крошечный кусочек истины может потянуть за собой другие разоблачения. И чем все кончится?
Я сосредоточился на еде, не позволяя себе погрузиться в это море вопросов. Лучше будет не выходить сегодня из комнаты, если только кто-то не обратится ко мне при помощи Силы или не пришлет записку. Не стоит шагать в бурный поток, жонглируя множеством шаров.
Поэтому, когда кто-то тихо постучал в дверь, я тут же отставил чашку и встал. Стук повторился. Но шел он не от двери в коридор, а из-за потайной двери, ведущей к старому логову Чейда.
– Шут? – тихо окликнул я, но ответа не последовало.
Я встал и открыл дверь.
За ней оказался не Шут, а ворона. Повернув голову, она уставилась на меня глазом-бусинкой. А потом с поистине королевским достоинством преодолела вприпрыжку последние несколько ступенек и вышла на середину комнаты.
Многие, лишенные Дара, думают, будто мы, люди Древней Крови, способны общаться с любым зверем или птицей. Это не так. Дар – это когда человек и животное по обоюдному согласию открывают друг другу свои мысли. Среди животных есть те, кто делает это более охотно, чем другие. Например, бывают кошки, которые готовы целыми днями общаться с кем угодно – болтать, ныть или приставать с просьбами. Даже люди, наделенные самой малой толикой Дара, часто встают, чтобы впустить кошку, еще до того, как она поскребется в дверь, или подзывают ее с другого конца комнаты, чтобы отдать лучший кусочек рыбки со своей тарелки. Я много лет был связан с волком, и от этого, наверное, мои мысли обрели форму, с которой волчьим родственникам было проще иметь дело. Волки, собаки и даже лисы порой говорили со мной. Как-то мне довелось беседовать с самкой ястреба – ее хозяйка сама меня об этом попросила. А один маленький хорек навсегда останется в моем сердце. Но нельзя просто метнуть свои мысли в голову животного и ждать, что оно поймет тебя. Я, правда, подумал, не попытаться ли, но Дар быстро становится делом обоюдным, а я не хотел, чтобы между мной и этой птицей возникли подобные узы.
Поэтому я не стал прибегать к магии, а просто сказал:
– Ты выглядишь уже получше. Открыть тебе окно?
– Мрак, – каркнула птица.
Сказано это было на удивление четко и разумно. Я слышал, что иногда птиц удается научить человеческой речи, но обычно они просто повторяют слова, не понимая их смысла. Ворона прошествовала через комнату, почти не подпрыгивая, внимательно оглядела окно и вспорхнула на сундук для одежды. Я не смотрел ей в глаза – дикие животные обычно этого не любят. Просто аккуратно обошел ее и открыл окно.
Ветер и мороз ворвались в комнату: вьюги, продолжавшиеся уже несколько дней, поутихли, но облака обещали к вечеру новые метели. Я постоял, глядя поверх замковых стен. Очень много лет прошло с тех пор, как я в прошлый раз любовался этим видом. Там, где раньше были овечьи пастбища, теперь стояли крестьянские домики, там, где чернел лес, раскинулись пастбища. Еще дальше виднелась земля, где лес только начали сводить. У меня защемило сердце: мы с моим волком когда-то охотились в этих лесах, а нынче там пасут овец. Мир должен меняться, и почему-то человеку, чтобы процветать, приходится отбирать все больше и больше у дикой природы. Возможно, глупо сокрушаться о переменах, и возможно, лишь тот, кто живет одновременно в мире людей и зверей, способен на такие сожаления.
Ворона взлетела на подоконник. Я отступил, чтобы не стеснять ее.
– Счастливого пути, – пожелал я и стал ждать, когда она улетит.
Птица наклонила голову и уставилась на меня. Потом по-птичьи оглянулась на мир за окном. И вдруг вспорхнула, пролетела через комнату и опустилась прямо на мой поднос с завтраком, отчего посуда на нем задребезжала. Широко расправив крылья, ворона каркнула, словно пытаясь напомнить мне:
– Белые! Белые! – И, будто так и надо, схватила с тарелки и слопала полоску бекона.
Поклевав недоеденный кусок хлеба, она сбросила его на пол. Посмотрела задумчиво, но доедать не стала, а окунула клюв в миску с яблочным компотом.
Предоставив птице бесчинствовать на столе с завтраком, я подошел к сундуку лорда Фелдспара. Как я и думал, Чейд снабдил меня всем необходимым. Я нашел склянку чернил и гусиное перо. Немного подумав, убрал со столика письма. Перевернув перо, обмакнул его мягкий конец в чернила и посмотрел, что вышло. Сойдет.
– Ворона, иди сюда. Я сделаю тебя черной.
Она бросила клевать кусок бекона.
– Белая! Белая!
– Я сделаю тебя не белой, – сказал я и сосредоточил на ней свой Дар.
Не белой. 
Она уставилась на меня одним блестящим глазом. Я ждал. Наконец она вспорхнула с подноса, уронив на пол ложку и опустилась на столик передо мной.
– Расправь крылья.
Птица таращилась на меня, явно не понимая. Я медленно раскинул руки в стороны.
Расправь. Покажи мне белое. 
Понять, чего от тебя хотят, куда труднее, чем просто довериться. Ворона старалась. Она расправила крылья. Я попытался покрасить белые перья, но тут она захлопала крыльями и забрызгала чернилами нас обоих. Я начал все сначала.
За работой я приговаривал:
– Понятия не имею, останутся ли твои перья черными под дождем. А может, чернила высохнут и осыплются просто от ветра. А может, от них твои перья слипнутся.
Расправь. Нет, так и держи. Пусть чернила высохнут. 
К тому времени, когда я перешел на второе крыло, она уже была более сговорчива, а мои руки и письма были сплошь в чернильных брызгах. Я закончил со вторым крылом и вернулся к первому. Пришлось объяснить птице, что мне нужно покрасить перья с внутренней стороны.
– Теперь сохни! – велел я, и она послушно замерла с расправленными крыльями.
Она слегка встрянула перьями, и я порадовался, увидев, что брызги чернил с них уже почти не летят. А когда птица сложила крылья, на мой взгляд, она уже была неотличима от обычной черной вороны.
– Не белая! – сказал я.
Она вывернула шею и клювом пригладила перышки. Похоже, она осталась довольна моей работой, потому что вдруг снова перепорхнула на тарелку с завтраком.
– Я не буду закрывать окно, – сказал я и ушел, оставив птицу неопрятно пировать остатками моей трапезы.
Я тщательно прикрыл за собой дверь, потому что Чейд был прав: если открыть и дверь, и окно, в его логово задувал страшный сквозняк.
Поднимаясь по лестнице, я думал, как расскажу Шуту обо всем, что случилось за одну-единственную ночь. Глупая ухмылка против воли появилась на моем лице. Только тогда я наконец признался себе, что какая-то часть меня ликует. Столько лет, столько лет я стоял на опушке леса, глядя на освещенные окна вдали. Олений замок всегда был моим домом. И вот теперь, невзирая на все свои страхи и дурные предчувствия, я позволил себе на миг представить, как стою по левую руку от своего короля, вершащего суд, или сижу на пиру за Высоким столом. Я представил, как танцую со своей младшей дочерью в Большом зале. Скоро я расскажу обо всем Шуту, и он поймет, какие чувства рвут мое сердце на части. И вновь мне стало обидно, что он не был в зале вчера вечером и не слышал, как Старлинг пела о моей отваге и самоотверженных подвигах.
Но Шут бы все равно ничего не увидел. И подобно тому, как загнанный олень бросается со скалы на лед замерзшего озера, мой дух погрузился во мрак и холод. Восторг мой померк. Мне вдруг стало страшно делиться с Шутом тем, что произошло вчера. Накануне я не рассказал ему, что Неттл беременна. Сегодня я боялся сказать, что король Дьютифул при всех признал меня.
Я шел все медленнее, а на последних ступеньках уже еле переставлял ноги. И я был совершенно не готов к зрелищу, открывшемуся мне: Шут сидел за столом Чейда, а перед ним, расставленные по кругу, ярко горели шесть свечей. Еще меньше я ожидал увидеть на его лице кривую усмешку.
– Фитц! – воскликнул он, и шрамы на лице превратили его улыбку в гримасу марионетки. – У меня чудесные новости!
– И у меня, – подхватил я, немного воспрянув духом.
– Это замечательные новости, – повторил Шут, будто я с первого раза не понял.
Уж не хочет ли он поделиться со мной теми самыми новостями, которые я нес ему? Если так, решил я без раздумий, я выслушаю его, лишь бы его порадовать.
– Вижу, – сказал я, усаживаясь за стол напротив него.
– Ничего подобного. – И он заливисто рассмеялся над шуткой, соль которой я все не мог уловить. – Это я вижу!
Я сидел молча, ожидая продолжения. А потом, как это часто бывало, когда мы оба были молоды, смысл его слов внезапно дошел до меня.
– Шут! Ты видишь!
– Я же сказал! – отозвался он и от души расхохотался.
– А ну, посмотри на меня, – велел я, и Шут поднял на меня глаза, но наши взгляды не встретились.
К моему разочарованию, глаза его были по-прежнему серые и затянутые пеленой.
Улыбка Шута немного померкла.
– Я вижу свет, – признал он. – Могу отличить темноту от света. То есть не совсем так. Когда ты слепой, эта темнота отличается от той, к которой мы привычны. Ладно, не важно, не буду вдаваться в объяснения, просто скажу: я знаю, что передо мной на столе горят свечи. А когда я поворачиваю голову, то знаю, что там, в стороне, их нет. Фитц, мне кажется, зрение возвращается ко мне. Той ночью, когда ты использовал Силу, чтобы помочь мне… Да, нарывы на спине начали заживать. Но ты сделал нечто большее.
– Той ночью я не пытался исцелить твои глаза. Возможно, ты просто понемногу выздоравливаешь. – Я прикусил язык, чтобы не предупредить: «Рано еще надеяться!» Уж я-то знал, как он плох на самом деле. И все же Шут стал различать свет. Возможно, он идет на поправку. – Рад за тебя. Давай постараемся, чтобы дело и дальше шло на лад. Ты уже ел сегодня?
– Да, я поел. Приходил мальчишка Чейда – на этот раз он не так сильно испугался меня. А может быть, это ворон привлек его любопытство. А потом пришел и сам Чейд, принес сверток для тебя. Фитц! Он все мне рассказал. У меня… голова идет кругом. Я счастлив за тебя. И мне страшно. Как может существовать время, мир, которого я не провидел? А еще Чейд сказал, что Старлинг спела балладу о твоей жизни, и спела прекрасно! Это правда? Мне не приснилось?
Я ощутил укол разочарования. Только теперь, когда выяснилось, что Шут все знает, я понял, как сильно мне хотелось рассказать ему. Но он был так рад за меня – чего же еще желать?
– Нет, все правда. Это было замечательно.
И я поделился с ним тем, что мало кто другой мог понять. Я рассказал, как Целерити, унаследовавшая титул герцогини Бернса после смерти своей сестры леди Хоуп, подошла и положила руки мне на плечи. Я заглянул в ее ясные глаза. Пусть вокруг них и возле ее рта залегли морщинки, я встретился взглядом все с той же решительной девушкой, которую когда-то знал. «Я никогда в тебе не сомневалась, – сказала она. – Напрасно ты сомневался во мне». И она легко поцеловала меня, отвернулась и быстро пошла прочь. Ее муж непонимающе посмотрел на меня и поспешил следом.
Я поведал, как королева Эллиана срезала со своей манжеты пуговицу в виде серебряного нарвала и вручила ее мне, наказав всегда носить с собой. Шут улыбнулся, услышав об этом, а потом сделался задумчивым, когда я стал рассказывать, как малознакомые люди принялись пожимать мне руку и хлопать по плечу. Некоторые недоверчиво улыбались, другие плакали. Но были и такие – и эти больше всего сбивали меня с толку, – кто подмигивал или, наклонившись к моему уху, шептал: «Не забывайте, я не выдал вашу тайну» и все в таком роде. Больше прочих меня смутил молодой стражник: он решительно прошагал мимо ожидающих своей очереди аристократов прямо ко мне; глаза его пылали гневом. Он сказал только: «Мой дед до самой смерти думал, что привел тебя на верную смерть. Блейд всю жизнь переживал, что предал тебя. Уж ему-то ты мог довериться». И он ушел, прежде чем я успел сказать в ответ хоть слово.
Я поймал себя на том, что говорю тихо и напевно, словно рассказываю старую сказку ребенку. И подвожу рассказ к счастливому концу, хотя даже дети знают, что сказки никогда не заканчиваются и то, что кажется счастливым концом, всего лишь небольшая передышка в жизни героев, перед тем как на них обрушатся новые испытания. Мне не хотелось думать об этом. Не хотелось гадать, какое несчастье ждет меня в будущем.
– Чейд хоть объяснил, зачем так поступил? – спросил Шут.
Я пожал плечами, хотя он и не мог этого видеть:
– Он сказал, что время пришло. Что и Шрюд, и Верити хотели бы этого. Мол, теперь, когда он сам вышел из тени, не мог оставить меня там.
Основательно пошарив на полках Чейда, я нашел, что искал, – винный спирт. Тогда я запалил себе еще свечу, взял тряпочку, смочил ее спиртом и стал оттирать пятнышки чернил. Чернила оттираться не хотели. Для вороны это хорошо, но меня руки в чернилах раздражали. Я подошел к зеркалу и стал оттирать кляксы с лица.
– Чем это пахнет? Что ты делаешь?
– Пытаюсь оттереть лицо. Я покрасил белые перья вороны чернилами, чтобы соплеменники ее больше не клевали и она могла летать спокойно.
– Покрасил ворону. Принц Фитц Чивэл Видящий наутро после признания его законным наследником трона развлекается, раскрашивая ворон. – Шут рассмеялся.
Мне было отрадно слышать его смех.
– Ты сказал, Чейд оставил для меня сверток?
– Да, на том краю стола.
Шут снова уставился на свечи, наслаждаясь их светом в той мере, в какой мог его различить. И я не стал забирать у него огонь, а просто пододвинул сверток поближе и начал развязывать. От свертка исходил запах земли, он был завернут в кожу и перевязан кожаными шнурками. Узлы позеленели от времени, белые пятна на коже тоже говорили о старости. Шнурки не развязывали очень давно, и, возможно, подумал я, какое-то время сверток лежал под открытым небом. Наверное, всю зиму. Может, был закопан в землю.
Пока я возился с узлами, Шут заметил:
– Чейд оставил еще и записку. Что в ней?
– Я пока не читал.
– А может, стоит прочитать, прежде чем разворачивать?
– Он сказал, это обязательно?
– Он, похоже, долго думал и в конце концов написал всего несколько слов. Я слышал шорох пера и множество вздохов.
Я оставил узлы в покое, не в силах выбрать между письмом и свертком. И то и другое дразнило мое любопытство. Приподняв свечу, я рассмотрел одинокий лист бумаги на дальнем краю стола. Прежде я проглядел его в темноте. Я протянул руку и придвинул записку к себе. Как почти все послания Чейда, она была без обращения и без подписи. Ни даты, ни приветствия – только несколько строк.
– И что там написано? – с нетерпением спросил Шут.
– «Я сделал, как он велел. Обстоятельства так и не сложились. Знаю, ты поймешь. Думаю, теперь это должно перейти к тебе».
– О! Чем дальше, тем лучше! – воскликнул Шут. И добавил: – Просто перережь ремешки, наверное. Эти старые узлы ни за что не распутать.
– Ты уже пробовал, да?
Он пожал плечами и усмехнулся:
– Если бы у меня получилось, тебе было бы проще.
Я все же заставил нас обоих помучиться любопытством, пытаясь развязать сверток. Но если кожаный ремешок завязать, потом намочить и дать высохнуть, узел становится крепким, как железо. Так что в конце концов я сдался и перерезал ремни своим поясным ножом. Потом пришлось повозиться, разворачивая кожу – она была не тонкой, а вроде той, какую используют для седел. Она протестующе скрипела, когда я вытаскивал из ее объятий нечто, обернутое в промасленную тряпицу. Я положил находку на стол, и она глухо лязгнула.
– Что это? – спросил Шут и пробежал пальцами по загадочному предмету.
– Давай посмотрим.
Промасленная тряпка на поверку оказалась мешочком из толстой холстины. Я запустил в него руки и достал на свет…
– Это корона, – объявил Шут, ощупав находку почти в тот же миг, когда я разглядел ее.
– Не совсем.
Короны обычно куют не из стали. И Ходд была не королевским ювелиром, а мастером-оружейником. Она делала превосходные мечи и доспехи. Я взял в руки простой стальной венец и стал оглядывать его, уже зная, что это ее работа, хотя не смог бы сказать, откуда у меня такая уверенность. И точно – вот оно, на внутренней стороне: скромное, но честное клеймо мастера.
– Тут что-то еще. – Руки Шута, точно хорьки, нырнули внутрь открытого свертка, пошарили там и извлекли на свет цилиндрический деревянный футляр.
Шут протянул футляр мне. Я молча взял. Мы оба понимали, что внутри лежит свиток. Концы футляра были запечатаны красным воском. Я поднес их к свету и рассмотрел.
– Печать Верити, – сказал я.
Как ни противна была мне мысль портить этот оттиск, я подцепил воск ножом, срезал печать, открыл цилиндр и потряс его. Свиток выпал не сразу, он долго пролежал в футляре и не хотел покидать его. Наконец он сдался, и я с первого взгляда понял, что свиток не пострадал от влаги.
– Читай! – настойчиво прошептал Шут.
Я развернул тонкий пергамент и сразу узнал руку Верити. Четкий почерк человека, любившего рисовать карты, планы укреплений и схемы битв. Он всегда писал крупными буквами без завитушек. Почерк моего короля. В горле у меня пересохло.
Я не сразу смог заговорить, а когда начал читать вслух, то от напряжения дал петуха:
– «Сей документ, да будет тому порукой моя личная печать и свидетельство Чейда Фаллстара, являет собой последнюю волю будущего короля Верити Видящего. Скажу прямо: я ухожу в странствие, из которого могу не вернуться. Я оставляю мою королеву, Кетриккен из Горного Королевства, в тягости моим будущим наследником. Если, пока меня не будет, мой отец, король Шрюд, умрет, я вверяю защиту своей супруги моему племяннику, Фитцу Чивэлу Видящему. Если станет известно о моей гибели, то я желаю, чтобы Фитц Чивэл Видящий был официально признан защитником моего наследника. Если же и моя королева умрет, а наследник останется жив, то да будет Фитц Чивэл Видящий провозглашен регентом и правит до тех пор, пока наследник не сможет взойти на трон. Если же ни я, ни мой отец, ни моя королева, ни мой наследник не останутся в живых, то пусть Фитц Чивэл Видящий будет признан моим наследником. Я не желаю, чтобы мой младший брат, Регал Видящий, унаследовал мою корону. И настоятельно прошу герцогов признать и поддержать эту мою последнюю волю».
Я помолчал, стараясь восстановить дыхание.
– Ниже – его подпись.
– А это, выходит, могла быть твоя корона. – Шут провел искалеченными кончиками пальцев по ободу безыскусного венца. – Без единого драгоценного камня. Похоже, она выкована из оружейной стали. Погоди, кажется, не так уж она и проста! Вот… Что это?
Я взял у него корону, поднес к свету – и разглядел на обруче гравировку.
– Атакующий олень.
– Он даровал тебе право носить его.
– Верити – да. – У меня перехватило горло, когда я добавил: – Это герб Видящих, как он есть. Без косой черты, означающей мое внебрачное происхождение.
Мы надолго погрузились в молчание. Горели свечи, в камине на другом конце комнаты прогорело и треснуло полено.
– Ты жалеешь, что это не сбылось? – спросил Шут.
– Нет! Конечно нет! – Это было все равно что желать смерти Шрюду, Кетриккен и ее тогда еще не родившемуся ребенку. – Но… мне жаль, что я не знал его волю. В былые времена это много значило бы для меня.
– А сейчас разве нет?
– И сейчас значит. Теперь я знаю, что Верити считал меня достойным защищать его королеву и ее ребенка. И взойти на трон после его смерти.
– Так ты никогда не хотел стать королем?
– Нет.
«Лжец!» Но я так давно и так часто повторял эту ложь, что уже сам почти поверил в нее.
Шут тихонько вздохнул. Я подумал было, что он разочарован тем, как мало во мне честолюбия, но потом понял, что это был вздох облегчения. И прежде чем я успел спросить его об этом, Шут сказал:
– Когда Чейд рассказал мне, что тебя официально приняли при дворе тем, кто ты есть, и что большинство аристократов готово приветствовать твое возвращение и возвеличить тебя, это меня встревожило. А коснувшись твоей короны, я и вовсе испугался.
– Чего?
– Что ты захочешь остаться в Оленьем замке. Что тебе понравится открыто быть тем, кем ты был всегда, – не будущим королем, но королем за троном.
Ничего себе титул он мне придумал!
– И ты испугался… чего?
– Что теперь, получив признание, которого заслуживаешь, ты не захочешь уходить. И разве что вопреки собственной воле отправишься выполнять мою просьбу.
Чтобы не дать разговору свернуть на то, как я по настоянию Шута должен пойти и убить всех его врагов, я поспешно заговорил о другом его поручении:
– Шут, я изо всех сил постараюсь отыскать твоего сына, раз уж ты думаешь, что он где-то существует. И мне было бы намного проще, если бы ты припомнил женщин, с которыми делил постель, и когда примерно мог зачать ребенка.
Он раздраженно фыркнул:
– Фитц! Ты что, совсем меня не слушаешь? Нет никакой женщины, и не может быть ребенка, зачатого подобным образом. Я же говорил тебе.
Голова у меня пошла кругом.
– Нет. Нет, ты не говорил. Если бы говорил, я бы наверняка запомнил и к тому же сразу спросил бы – и сейчас спрошу: тогда каким образом у тебя мог родиться сын?
– Ты не слушаешь, – печально сказал он. – Я говорю прямо и ясно, но если я говорю то, чего ты не готов услышать, ты пропускаешь это мимо ушей. Фитц… Эта корона… Она тебе впору?
– Это не то чтобы настоящая корона.
Опять Шут сменил тему. И нет смысла настаивать, пока он сам не решится все объяснить. Постаравшись скрыть облегчение оттого, что мне удалось отвлечь Шута от разговоров про месть, я повертел в руках холодный стальной обруч. Единственная корона, которую мне доводилось носить, была деревянной и украшенной резными изображениями петухов. Нет, не нужно сейчас об этом вспоминать. Я поднял венец и надел его.
– Вроде бы подходит. Я ведь не знаю, как она должна сидеть на голове.
– Позволь, я проверю.
Шут встал и ощупью прошел вдоль стола ко мне. Его руки нашарили мое плечо, щеку, вспорхнули на голову. Он слегка приподнял корону и вдруг, похоже, сам того не сознавая, стал ощупывать меня: измерил длину волос, пробежался пальцами по лицу, коснулся сломанного носа, старого шрама, щетины на подбородке. Если бы это делал кто-то другой, мне было бы неприятно, даже противно. Но я понимал, что Шут сравнивает то, каким я стал, с образом в своей памяти.
Шут прокашлялся и поднял корону высоко в воздух. И очень серьезно – таким серьезным я его еще никогда не видел – произнес:
– Фитц Чивэл Видящий! Короную тебя королем за троном Шести Герцогств. – И он осторожно опустил венец мне на голову.
Корона села как влитая. Казалось, теперь она навсегда останется у меня на голове.
Шут немного помолчал, потом снова кашлянул и сказал:
– Ты по-прежнему хорош собой, Фитц. Уже не такой красавчик, конечно, каким был до того, как Регал сломал тебе нос, но годы не состарили тебя, должен сказать.
Я пожал плечами:
– Это все последствия давнего исцеления Силой. Мое тело постоянно восстанавливается, хочу я того или нет.
Я снял корону и положил на промасленную холстину, которая так долго защищала ее. Свет свечей краснел на кромке венца, словно кровь.
– Тут я могу тебе только позавидовать, – отозвался Шут и снова стал смотреть на свечи.
Долгое время мы молчали. Потом он тихо сказал.
– Фитц… Мои глаза… Они использовали мою слепоту. Чтобы постоянно держать меня в страхе, съежившимся от ужаса. Мне нужно вернуть зрение. Меня бросает в дрожь при мысли, что придется отправляться в наше путешествие слепым. Если не будет иного выхода, я все равно пойду. Но… не мог бы ты…
А я-то думал, мне удалось увести разговор в сторону. Я уже сказал Шуту, что не пойду с ним, однако он упорно делал вид, будто не слышал. Ладно…
– Что сделали с твоими глазами? – тихо спросил я.
Он беспомощно взмахнул рукой:
– Не знаю. Может, они даже не нарочно, но, раз уж я ослеп, использовали это сполна. Они… О Фитц. Меня били. Потом били снова. Глаза у меня так заплыли, что я ничего не видел. Опять побои… И…
Я перебил его:
– А когда отек спал, ты обнаружил, что больше ничего не видишь.
Он втянул воздух сквозь зубы. Ему приходилось делать над собой усилие, чтобы рассказать мне то, о чем он хотел поскорее забыть.
– Сперва я думал, что очнулся ночью. Или что меня заперли в темнице, где совсем нет света. Они иногда так делали. Когда вокруг одна темнота, узник теряет счет времени. Думаю… думаю, они приносили мне еду и воды то с большими промежутками, то почти сразу, чтобы сбить с толку. Очень не скоро я понял, что ослеп. И далеко не сразу смирился с тем, что это надолго.
– Хватит. Мне просто нужно было кое-что узнать, чтобы было легче помочь тебе.
Снова молчание. Наконец Шут прошептал еле слышно:
– Ты попробуешь это сделать прямо сейчас?
Я долго не отвечал. Попытаться вылечить его означало рискнуть ослепнуть самому. Но разве мог я сказать ему об этом теперь, когда его лицо светилось такой надеждой? В эту минуту он был очень похож на старого доброго Шута. Я не видел его таким со времен событий на Аслевджале. Зрение так много значит для него. Ему нужно видеть, чтобы отправиться к своей цели, а глупая, нелепая цель убить всех Слуг – единственное, что у него осталось в жизни. Накануне вечером сбылось то, о чем я не смел даже мечтать. Так могу ли я теперь убить надежду в сердце Шута?
Я буду осторожен. Очень-очень осторожен. Я ведь почувствую опасность и смогу вовремя остановиться, правда?
А может быть, я перенял от Чейда качества, которые сам в нем не люблю? Может быть, я всегда хотел узнать, как далеко я смогу зайти по пути магии, если никто не будет сдерживать меня? Я выбросил из головы этот неприятный вопрос.
– Сейчас? Почему бы и нет. – Я отодвинул стул, встал и обошел вокруг стола, чтобы оказаться рядом с ним. – Повернись ко мне, – негромко попросил я.
Шут послушно обратил ко мне лицо. Я взял одну из свечей, стоявших перед ним, и поднес ее ближе, чтобы рассмотреть его. На скулах, под ввалившимися глазами, у него остались шрамы – похожие рубцы бывают на лицах бывалых кулачных бойцов. Кожа тут легко рвется от удара, ведь на скулах она такая тонкая, а почти сразу под ней – кость. Я придвинул стул и сел рядом с Шутом.
– Сейчас я коснусь тебя, – предупредил я его и взял за подбородок.
Я медленно поворачивал лицо Шута влево и вправо, изучая следы методичных пыток и жестоких побоев. Мне вдруг вспомнилось, как Баррич рассматривал мое лицо после того, как меня избил Гален. Двумя пальцами я провел вокруг глаз Шута. Он то и дело морщился. Должно быть, какие-то лицевые кости были сломаны и срослись неправильно. В одном месте, у виска, я нащупал вмятину, и мне стало нехорошо. Но там ли кроется причина слепоты? Я не знал. Глубоко вздохнув, я пообещал себе, что на сей раз буду очень осторожен и не поставлю под угрозу ни здоровье Шута, ни собственное. Я взял его лицо в ладони. Закрыл глаза.
– Шут… – позвал я. И сразу, без всяких усилий нашел его.
Шут был рядом. В прошлый раз он был в забытьи и не чувствовал, как мой разум странствует по его телу вместе с током крови. Теперь он оставался в сознании и положил свои руки поверх моих. Так было легче. Я знал, как выглядит его лицо, но он мог поделиться со мной своими ощущениями. Я припомнил рисунки из старых манускриптов из Живодерни, хранившихся у Чейда, и человеческий череп, возможно до сих пор стоящий на полке в углу.
И пока наши с Шутом руки ощупывали его лицо, я негромко произнес:
– Иногда кости ломаются на стыке и срастаются неправильно. Вот здесь. Чувствуешь? Надо это исправить.
И мы стали исправлять, медленно-медленно. Мы заставляли кость сместиться самую малость, потом еще и еще. Из-за переломов на лице Шута образовались бугры и провалы. Чем-то это напоминало скорлупу вареного яйца, которое надкололи, чтобы почистить. Мы исследовали лицевые кости одну за другой, дотошно и постепенно. Спешить тут было нельзя. Совмещая обычные прикосновения и Силу, мы проследили одну тончайшую трещинку от края глазницы до верхней челюсти. Скулы были покрыты целой сетью таких трещин. У внешнего края правой глазницы чей-то могучий удар оставил вмятину, так что кость давила на ткани под ней. Какое-то время мы трудились над ней, возвращая крошечные фрагменты кости на место, чтобы закрыть вмятину и кость перестала давить.
На словах все кажется просто. На деле было нелегко. Какими бы крошечными ни были вызываемые нами смещения, по сути, мы заново ломали и сращивали кости. Сжав зубы, я едва терпел боль Шута, которая молотом стучала у меня в голове. Мы смогли привести в порядок только кости под глазами, а мои силы уже были на исходе. Но тут Шут убрал ладони с моих рук.
– Хватит. Хватит, Фитц. Я устал. И это больно. А боль пробуждает воспоминания.
– Ладно, – хрипло сказал я.
Но мне понадобилось некоторое время, чтобы мой разум полностью покинул его тело. Я словно возвращался домой после долгого странствия, похожего на ночной кошмар. И только полностью вернувшись в себя, я убрал руки, разрывая связь. Когда я поднял веки, комната поплыла у меня перед глазами. На миг меня охватил ужас: я зашел слишком далеко и повредил себе зрение! Но это была просто усталость. Обстановка скудно освещенной комнаты постепенно проступила из сумрака. Свечи сгорели наполовину. Я не знал точно, сколько времени прошло, но рубашка моя была мокрой от пота, а во рту сделалось так сухо, будто я пробежал из замка до Баккипа и обратно. Как только я отпустил Шута, он ссутулился, поставил локти на стол и спрятал лицо в ладонях.
– Шут. Сядь прямо. Открой глаза. Скажи, получилось ли у нас что-нибудь?
Он сделал, как я сказал, но лишь покачал головой.
– Я и не закрывал глаз. Я надеялся. Но ничего не изменилось.
– Прости. Мне жаль.
И мне действительно было жаль. Я сокрушался, что он остался слеп, и в то же время отчаянно радовался, что сам не лишился зрения, пытаясь исцелить друга. Я спросил себя, а правда ли я так сильно устал? Может, мне просто не хотелось продолжать? Думать об этом было неприятно, и я так и не смог честно ответить на этот вопрос. Может быть, поделиться с Шутом своими страхами? И что он скажет на это? Попросит исцелить ему один глаз, окривев самому? Потребует ли он от меня такой жертвы? А если так, то соглашусь ли? Я прислушался к себе и понял, что далеко не настолько самоотвержен. Я откинулся на спинку стула и на миг прикрыл глаза.
Когда Шут коснулся моей руки, я проснулся и вздрогнул.
– Так ты уснул! То-то я думаю, что ты вдруг притих. Фитц… С тобой все хорошо? – спросил он виноватым тоном.
– Да. Просто очень устал. Вчерашнее… разоблачение было очень утомительным. И я плохо спал ночью.
Я хотел протереть глаза – и вздрогнул. Лицо было опухшим и горело, словно я только что побывал в драке.
Ну, вот…
Я осторожно ощупал собственные скулы и глазницы. Хоть я и не вернул зрение Шуту, мне все равно придется заплатить за эту попытку.
Но почему?
Раньше, когда я вместе с другими исцелял кого-то при помощи Силы, ничего подобного не происходило. Олух вылечил множество раненых на Аслевджале и ничуть не пострадал. Единственное, что делало нынешнее исцеление особенным, – связь между мной и Шутом. То, что нас связывало, было гораздо больше, чем обычные узы Силы: когда я вернул его из-за порога смерти, мы на мгновение стали полностью едины. Возможно, мы в каком-то смысле едины до сих пор.
Я поморгал и снова попытался понять, не изменилось ли мое зрение. Вроде бы я видел все так же четко, как и прежде. Починка неправильно сросшихся костей Шута вряд ли чем-то помогла его глазам. Хватит ли у меня смелости в следующий раз пойти дальше? Я вспомнил все неправильности в теле Шута – все воспаления, все плохо зажившие раны. Сколько из этого перейдет ко мне, если я не отступлю? Упрекнет ли меня кто-нибудь, если я не стану приносить такую жертву?
Я прочистил горло и спросил:
– Ты уверен, что не стал видеть лучше?
– Трудно сказать. Может быть, я теперь лучше различаю свет. Лицо болит, но не так, как раньше, а иначе. Возможно, в нем что-то заживает. Тебе удалось понять, отчего я ослеп, когда ты был… во мне?
– Тут так просто не скажешь, Шут. Я чувствовал, что некоторые твои лицевые кости были сломаны и срослись неправильно. Я помогал им встать на место и пытался исправить те места, где все искривилось.
Он стал ощупывать лицо:
– Кости? Я-то думал, череп – это одна кость.
– Это не так. Если хочешь, я как-нибудь покажу тебе человеческий череп.
– Спасибо, не стоит. Поверю тебе на слово. Фитц, я по голосу слышу, что ты узнал что-то еще и не хочешь говорить. Со мной что-то не так? Что-то, о чем я не знаю?
Я очень осторожно выбирал слова. На этот раз – никакой лжи.
– Шут, нам нельзя спешить с твоим исцелением. Оно дается мне нелегко. Надо подождать, пока хорошая еда и покой сделают свое дело, – тогда для магии останется меньше работы.
– Но… – начал Шут, однако оборвал себя.
Я видел, как он борется с собой. Он так отчаянно стремился выздороветь и отправиться в путь, но в то же время совесть не позволяла ему заставлять меня выкладываться сверх меры. Ему доводилось видеть меня в полном изнеможении после использования Силы, и он знал, как это может навредить здоровью. Говорить ему, что после попыток помочь у меня появляются настоящие раны, было не обязательно. Я не хотел, чтобы Шут винил себя за то, как я уже успел навредить себе. Я сам с этим разберусь.
Шут снова повернулся к свечам на столе:
– А куда подевалась Пеструха?
– Пеструха?
– Ворона, – немного смущенно пояснил он. – Пока она не ушла к тебе, мы с ней немного пообщались. Ну, насколько это возможно. Хотя она знает немало слов и порой употребляет их на диво к месту. Я спросил: «Как тебя зовут?»… Потому что… ну, просто тут было слишком уж тихо. Сначала она каркала в ответ все подряд: «Прекрати!», «Тут мрак!» и «Где еда?», а потом спросила в ответ: «Как тебя зовут?» Я сперва растерялся, но потом понял, что она меня передразнивает. – Робкая улыбка осветила его лицо.
– И ты прозвал ее Пеструхой?
– Я просто стал так называть ее. И поделился с ней едой. Ты сказал, она спустилась к тебе в комнату и ты ее покрасил. Где она теперь?
Мне неприятно было говорить ему, но я сказал:
– Она спустилась и постучала в потайную дверь. Я впустил ее, и она съела половину моего завтрака. А когда я уходил, то оставил для нее окно открытым. Думаю, она уже улетела.
– О. – (Меня поразило, какое глубокое разочарование послышалось в его голосе.)
– Прости.
Шут молчал.
– Она не домашняя птица, Шут. На воле ей будет лучше.
Он вздохнул:
– Не уверен, что ты поступил правильно, Фитц. Рано или поздно чернила смоются, и что тогда? Ее заклюют собственные сородичи. А вороны – стайные птицы, они не умеют жить в одиночестве. Что с ней станет?
Я понимал, что он прав.
– Не знаю, – признался я. – И что еще я мог для нее сделать?
– Приютить ее, – сказал он. – Дать ей кров и пищу. Укрыть от бурь и врагов. – Он кашлянул. – Все то же самое, что король Шрюд делал для белых ворон.
– Шут, ну как это можно сравнивать? Она – ворона, а не ребенок, у которого не осталось в мире ни одной родной души!
– Ребенок… на вид. По меркам моего вида – юноша. Наивный и несведущий в устройстве и обычаях большого мира, в котором оказался. Но по сути настолько же непохожий на короля Шрюда, насколько ворон не похож на человека. Фитц, ты знаешь меня. Ты был мной. Ты знаешь, что между нами столько же различий, сколько сходства. Мы похожие, мы разные – как были вы с Ночным Волком. Пеструха, мне кажется, так же похожа на меня, как Ночной Волк – на тебя.
Я прикусил было язык, силясь промолчать, но потом сдался.
– Я пойду вниз и попробую разыскать ее ради тебя. Если я найду ее и если она согласится, то принесу ее сюда, к тебе. И позабочусь о воде и пище.
– Правда? – Его обезображенное шрамами лицо расплылось в блаженной улыбке.
– Правда.
Я тут же встал, спустился по лестнице и открыл дверь в мою комнату. Где меня и дожидалась Пеструха.
– Мрак, – сурово сообщила она и запрыгнула на ступеньку, потом на следующую. На третьей ступеньке она обернулась ко мне и настойчиво спросила: – Как тебя зовут?
– Том, – по привычке ответил я.
– Фитц – Чивэл! – насмешливо каркнула ворона и поскакала дальше наверх.
– Фитц Чивэл, – согласился я и невольно улыбнулся.
Я пошел следом, чтобы помочь ей устроиться.

Глава 10. Известия

Доклад наставнику 
Подружиться с человеком со шрамами оказалось не так сложно, как мы опасались. Теперь-то я понимаю, что не хотел браться за это задание лишь потому, что его наружность пугала меня. Мне надо было преодолеть свой страх, чтобы войти к нему в доверие вопреки его собственным страхам. 
Наблюдать за ним, оставаясь незамеченным, как вы велели, было непросто. Похоже, слепота обострила у него все прочие чувства. Несколько раз я приходил, когда он еще спал, но уже трижды он почти сразу каким-то образом улавливал мое присутствие и, безошибочно повернув лицо в ту сторону, где я стоял, спрашивал: «Кто здесь?» И видеть его испуг было так больно, что у меня не хватало духу и дальше скрывать свое присутствие. Однажды я вошел в комнату, когда он упал возле кровати и не мог подняться. От боли и расстройства он не заметил моего появления и некоторое время пытался встать. Наблюдая за ним, я сделал вывод, что, хотя некоторая сила в его членах еще осталась, он так страдает от боли, что не сможет самостоятельно подняться, если неудачно упадет. Я пытался оставаться безучастным наблюдателем, но вскоре не смог больше смотреть на его мучения. Тогда я нарочно шаркнул ногой и окликнул его, предложив помочь. Мне было трудно заставить себя прикоснуться к нему и еще труднее позволить ему опереться на меня, однако я преодолел свое отвращение, и, думаю, усилия мои не пропали даром. Теперь он гораздо больше доверяет мне. 
Вы предупреждали меня, что разговорить его будет непросто, однако он охотно поведал мне много историй о временах своей юности, когда они с принцем Фитцем Чивэлом были еще детьми, а сам человек со шрамами был придворным шутом короля Шрюда. Он также рассказал мне, как путешествовал с королевой Кетриккен в Горное Королевство и о временах, когда все думали, что король Верити мертв и прямая линия наследования в роду Видящих пресеклась. Я узнал немало о том, как он помогал разыскать в горах короля Верити, и об их странствиях с принцем Фитцем Чивэлом. Истории эти повествуют, без сомнения, о подвигах и отваге, превосходящих все, что можно вообразить. Я твердо намерен записать все услышанное, поскольку думаю, что некоторые подробности остаются неизвестны даже вам. Но это я сделаю отдельно. 
Свое же нынешнее задание, полагаю, я выполнил. Я сумел завоевать его доверие. Как я понимаю, это была единственная цель, которую вы ставили передо мной, однако могу сказать, что, выполняя задание, я обрел друга. И я благодарен вам, мой добрый учитель, за это, равно как и за прочие ваши наставления. 
Как вы и велели, я храню свою тайну, и, насколько я могу судить, никто до сих пор не проник в нее. Конечно же, когда я появлюсь перед ними в своем настоящем обличье, это будет испытанием. Узнают ли они меня? Готов поспорить, что слепой окажется проницательнее зрячего. 
Ученик

Оставив Шута с Пеструхой, я спустился в свою комнату с намерением как следует все обдумать. Но я так устал после исцеления Силой, что повалился на кровать и уснул, а когда наконец проснулся, то не смог понять, который час.
Я потер лицо, чтобы прогнать сон, и содрогнулся – прикасаться к нему оказалось больно, особенно возле глаз. Подойдя к зеркалу, я убедился, что выгляжу не лучше, чем чувствую себя. Я боялся увидеть синяки и кровоподтеки, но лицо было просто опухшим. Кое-где остались пятнышки от чернил. Что ж, все лучше, чем если бы я выглядел как после драки в таверне. Я распахнул ставни. За окном садилось солнце. Я выспался, отдохнул и проголодался, но видеть ничего не хотелось. Мысль о том, чтобы отправиться по коридорам Оленьего замка на поиски еды, пугала до дрожи.
Какова моя роль сейчас, когда я снова стал Фитцем Чивэлом? Даже теперь, хорошенько отдохнув, я, как ни старался, не мог представить себе все изменения в политическом, общественном и семейном раскладе. Положа руку на сердце, я ожидал, что кто-нибудь пришлет мне зов или приглашение. Я ждал письма от Кетриккен, мысленного оклика от Чейда, Неттл или Дьютифула, но меня никто не беспокоил. И я наконец сообразил, что, возможно, мои родственники ждут, когда я сам дам о себе знать.
Намочив полотенце прохладной водой из кувшина для умывания, я приложил его к опухшему лицу. Потом сел на край кровати, взял себя в руки, собрал всю свою решимость и потянулся к Неттл.
Как ты?  – Вопрос, такой обыденный в любой другой день, сегодня звучал невероятно многозначительно.
Как ты?  – эхом откликнулась она. – От тебя ничего не было слышно! 
Я все еще толком не пришел в себя. 
Ты счастлив, что это произошло? 
Мне пришлось основательно подумать, чтобы найти ответ.
Пожалуй, да. Но, кажется, я равно счастлив и испуган. А ты? 
Так много изменилось, и так сильно. 
Некоторое время мы молчали, ощущая лишь участие и понимание со стороны друг друга. Потом мысли Неттл нерешительно коснулись моего разума:
Вчера… Прости, что я тебе все это наговорила. Сегодня мне страшно подумать, как я на тебя набросилась. Когда мама бывала беременна, она тоже порой могла так вспылить. Прямо рвала и метала, вся в чувствах. Тогда Баррич отсылал меня со старшими братьями подальше, а сам оставался и грудью встречал все шторма, пока она бушевала. Заканчивалось всегда тем, что она плакала в его объятиях. А я ужасно злилась, что мама такая слабая и неуравновешенная.  – И она добавила так, что я ощутил ее невеселую улыбку: – Почему понимание всегда приходит так поздно? 
Бедный Баррич. 
Я ощутил, что она повеселела.
И Риддл тоже бедный, да? 
Ничего, он выдержит. Баррич же выдержал. И я тоже выдержу, Неттл. Когда твоя мама была беременна Би, мы тоже несколько раз вот так ссорились. Меня всегда утешала мысль, что не я один был в том виноват. 
Конечно ты, кто же еще! 
Да она же добродушно поддразнивает меня, понял я с удивлением. И обрадовался.
Может, ты и права,  – признал я.
Главное было – перестать думать о Молли, пока тоска и горе снова не захлестнули меня с головой. И я стал вновь думать о Би. Но сейчас неподходящий момент, чтобы опять попытаться убедить Неттл, что я буду хорошим отцом, и настаивать, что я не отдам никому свою дочь. Потому что сейчас все зависит от того, как сложится судьба воскресшего Фитца Чивэла Видящего. Лучше вернуться к делам насущным.
Надо будет как-нибудь собраться и все обсудить. 
Она молчала так долго, что я заподозрил неладное.
Мы так и сделали. И удивились, почему ты не присоединился к нам. Лорд Чейд сказал, что ты, должно быть, все еще не пришел в себя от потрясения. Он настоятельно посоветовал нам дать тебе время самому все решить. 
Но меня никто не позвал. 
Мгновение она молчала, и я лишь ощущал ее изумление.
Меня тоже никто не звал. Ни Чейд, ни Дьютифул. Мы просто собрались сегодня рано утром в башне Верити и попытались разобраться, что произошло и что будет дальше. 
О. 
Я ненадолго задумался. Получалось, что это не меня забыли пригласить, а я сам забыл прийти. Вполне понятно, что они встречаются там в такой час. Я заставил себя вернуться мыслями к делу:
И кто там был? 
Ну а как ты думаешь? Король и королева, лорд Чейд, леди Кетриккен, я… Леди Розмари… Ну и Риддл, конечно. 
Конечно? А вот меня его участие несколько удивило.
И что вы решили? 
Насчет тебя? Ничего. Нам и без тебя было о чем поговорить. А твои дела такие запутанные, что ради них лучше собраться отдельно. 
Так о чем же вы говорили? 
Жаль, что тебя не было. Трудновато будет в двух словах передать все тонкости. Лорд Чейд отчего-то решил, что вправе упрекнуть королеву за безрассудство и что это я на нее так дурно повлияла. Королева Эллиана быстренько заставила его выбросить такие глупости из головы, а ее муж и леди Кетриккен, к моей радости, встали на сторону королевы. Потом леди Кетриккен завела разговор о том, как долго и верно Риддл служит Чейду, тебе и вообще трону, а потому она, имея на то полное право, дала ему титул лорда Риддла, властителя Елового замка. 
Никогда не слышал о таком замке. 
Как я понимаю, он обозначен на старых картах Горного Королевства, только на языке чьюрда его название звучит иначе. Сейчас он заброшен, – кажется, уже несколько поколений там никто не живет. Возможно, башни и стены уже разрушились. Но горная королева справедливо заметила, что это совершенно не важно. В общем, теперь у Риддла есть титул. Похоже, замок был одним из имений ее брата и пустует с тех пор, как Руриск умер. И еще она говорит, что наше слово «лорд» не очень точно соответствует титулу, принятому в Горном Королевстве, но это тоже не так уж важно. Главное, что Риддл, как полагается носителю этого титула, готов принести себя в жертву ради других. 
Я надолго задумался. Горечь в моей душе мешалась с ликованием. В Горном Королевстве правителей называли не королем или королевой, а «жертвенными». Считалось, что они должны быть готовы сделать все, даже не пожалеть собственной жизни, ради своего народа. И Риддл действительно не жалел себя снова и снова. Однако общественное мнение считало его недостойным стать мужем Видящей, пусть и внебрачной дочери королевского рода. Много лет ему отказывали в признании. И вот в одну-единственную ночь это свершилось. Зачем нужно было столько ждать? Внутри меня, словно далекий гром, зарокотал гнев. Нет, не нужно. Что толку злиться?
И теперь вы официально поженитесь? 
Теперь официально признают, что мы женаты. 
Она в безопасности. Моя дочь и ее будущее дитя в безопасности. Меня охватило такое облегчение, что Неттл почувствовала его.
Ты так переживал за меня? 
Мне уже давно не нравилось, что ты не можешь выйти замуж по собственному желанию. А когда Риддл сказал, что у вас будет ребенок… Знаешь, я ведь когда-то сам был бастардом в Оленьем замке. И не пожелаю такой судьбы никому другому. 
Ты уже ел сегодня? 
Завтракал немного. Половину склевала ворона. 
Что? 
Это долгая история. В которой замешан Уэб. 
Ты голоден? Приходи поужинать с нами. 
Где? 
За высоким столом. В Большом зале.  – Я уловил ее сдерживаемое веселье.
Пожалуй. 
Я разорвал связь и уставился в стену. То есть как это? Вот так просто взять, выйти из комнаты, спуститься по лестнице, войти в Большой зал и сесть за высокий стол? И что, там уже приготовлено для меня место? А если все начнут таращиться на меня и перешептываться украдкой?
Поддавшись порыву, я обратился к Чейду:
Тебе было трудно покинуть лабиринт потайных ходов и выйти на свет? 
О чем ты вообще? Фитц, ты здоров? 
Неттл пригласила меня присоединиться к вам за ужином. За высоким столом. 
Я насчитал добрую дюжину ударов сердца, прежде чем он ответил:
Да, придворные этого ожидают. Твое сегодняшнее отсутствие и так растревожило двор. Некоторые господа и дамы, собиравшиеся покинуть Олений замок сразу после окончания Зимнего праздника, то есть сегодня утром, решили отложить отъезд. Думаю, они надеются еще раз взглянуть на загадочным образом оставшегося в живых и даже не постаревшего Фитца Чивэла Видящего. Учитывая все, что произошло вчера вечером, если ты не покажешься на ужине, это только породит лишние догадки и слухи. И теперь я понимаю, о чем ты хотел спросить. Со мной все было иначе – мне нужно было без лишнего шума вписаться в общество, я не являлся туда, как гром среди ясного неба. Много лет я крысой шнырял за стенами замка, я истосковался по общению, свету и свежему воздуху. Мое появление не было настолько внезапным и загадочным. Но, как я и сказал вчера, Фитц, тебе давно пора выйти на свет. Буду ждать тебя за столом. 
Я закрыл свой разум от него. От волнения у меня подвел живот.
Оденься как подобает,  – добавил Чейд.
Что?  – Меня охватил едва ли не ужас.
Я почти услышал терпеливый вздох.
Фитц… Начинай уже соображать. Сегодня ты – Фитц Чивэл Видящий, Одаренный Бастард, внезапно объявившийся из небытия в блеске своих доселе неизвестных подвигов на войне красных кораблей. Такова твоя новая роль в Оленьем замке, точно так же как я играю роль лорда Чейда, а Дьютифул – роль короля. Мы все исполняем наши роли на публику, Фитц. Иногда, закрывшись со своими друзьями в тишине и уюте личных покоев, мы позволяем себе немного побыть собой. Или, по крайней мере, теми, кем нас считают друзья. Так что подумай хорошенько и явись к ужину таким, чтобы придворные и гости не разочаровались, – благородным, но скромным. Сейчас не время быть незаметным. Приготовься как следует. 
Я нашел твое письмо. И корону. 
Не надевай ее! 
Я рассмеялся вслух:
Мне это и в голову не приходило. Просто хотел поблагодарить тебя. И сказать, что я все понимаю. 
Чейд ничего не ответил словами, лишь послал мне переживание, которому я не смог подобрать имени. Ночной Волк называл бы это «щелкать зубами вслед удравшей добыче». Горькое сожаление о том, что что-то не стало твоим, хотя еще немного – и все бы получилось. Чем он хотел завладеть? Троном? Или сердцем охотницы по имени Лорел?
Чейд отстранился от меня, и я перестал чувствовать его присутствие. Некоторое время я просто сидел, моргая. До меня медленно доходило, что Чейд совершенно прав. Итак, теперь моя роль – загадочно вернувшийся Одаренный Бастард, чьи подвиги много лет оставались неизвестными. Но ведь все так и есть. Тогда почему мне становится неловко при одной мысли выступить в этом качестве? Упершись локтями в колени, я спрятал было лицо в ладонях, но тут же вскинулся, когда пальцы коснулись опухших глаз. Ну почему я выбрал самое неподходящее время, чтобы обезобразить себя?
Я посмотрел на наряд, который подобрал для меня Эш утром. Потом подхватил, сколько смог, одежды из сундука, открыл потайную дверь и бросился наверх. Времени было мало, я бежал через две ступеньки. Еще не успев войти, я крикнул:
– Шут, мне нужна твоя помощь! – И почувствовал себя полным дураком, едва переступив порог.
Эш и Шут удивленно повернулись ко мне. Они сидели за столом и кормили ворону. Птица уже успела раскрошить хлеб и раскидать крупу, а теперь обдирала мясо с куриной косточки.
– Господин? – отозвался Эш, и одновременно Шут произнес:
– Фитц?
На церемонии не оставалось времени.
– Я сомневаюсь, подойдет ли этот наряд. Я иду ужинать с королем и королевой за высоким столом. Лорд Чейд и леди Неттл тоже там будут. И будут еще гости и придворные, все станут смотреть на нас. Так что я должен подать себя как Фитца Чивэла Видящего, Одаренного Бастарда, который провел все эти годы у Элдерлингов и наконец вернулся. Вчера было совсем другое дело, тогда моего появления никто не ожидал. Но сегодня, сказал Чейд, я должен выглядеть…
– Героем, – тихо закончил за меня Шут. – Не принцем, а героем. – Он повернулся к Эшу, словно я сам не смог бы ответить на его вопрос, и спросил: – Что на нем сейчас?
Эш едва заметно ощетинился:
– Одежда, которую я выбрал для него утром.
– Я слеп, – ядовито напомнил ему Шут.
– О… Прошу прощения, господин. На нем коричневый жилет, украшенный пуговицами из рога, поверх белой рубашки с пышными рукавами и широкими манжетами с десятком пуговиц на каждой. Горловина свободная. Украшений никаких. Брюки коричневые, чуть темнее, отделанные пуговицами вдоль внешнего шва. Туфли на каблуке, с простыми, но загнутыми кверху мысами. – Он неловко кашлянул. – А на лице у него пятна грязи.
– Это чернила! – возмутился я.
– Да какая разница, – буркнул мальчишка.
Тут снова вмешался Шут:
– Пуговицы… Как давно они вошли в моду?
– Кое-кто стал носить их уже прошлым летом, а теперь все…
– Фитц, подойди сюда. Встань передо мной.
Я послушался, радуясь тому, как оживился Шут. Интересно, когда в последний раз кто-то просил его о помощи? Едва я встал перед ним, он провел руками по моей одежде с таким видом, словно я был конем на ярмарке и он раздумывал, покупать или нет. Ощупал ткань, ряды пуговиц, потянул пальцем воротник и наконец коснулся моего подбородка.
– Не вздумай бриться, – резко велел Шут, словно я стоял перед ним с бритвой в руке. – Эш! Ты можешь срезать все пуговицы так, чтобы и следа от них не осталось?
– Думаю, да. – Голос мальчишки прозвучал слегка обиженно.
– Перестань, Эш, – ласково сказал Шут. – Ты же вырос в борделе, где женщины каждый день стараются предстать перед мужчинами такими, какими те желают их видеть. Вот и сейчас то же самое. Мы должны создать тот образ, который от тебя ждут. Не фатоватого господина, желающего произвести впечатление на публику, но героя, вернувшегося из низов общества. Он скрывался среди нас с тех самых пор, как покинул Элдерлингов, вел скромную жизнь сельского помещика. Срежь все пуговицы со штанов! Пусть будет с одного взгляда ясно, что он уже сорок лет не был при дворе. Но в то же время нужно создать впечатление, будто он старался одеться по моде. Я знаю, Чейд отлично умеет играть в такие игры. Нам понадобятся пудра и тени для лица, чтобы подчеркнуть сломанный нос и шрам. Немного украшений, но не слишком роскошных. Серебро подойдет лучше, чем золото.
– Моя булавка с лисой, – тихо предложил я.
– Прекрасно! – согласился Шут. – Эш?
– Нужна шляпа. С непокрытой головой уже почти никто не ходит. Но шляпа должна быть попроще. Пожалуй, без перьев.
– Великолепно. Сходи подбери что-нибудь. Ты отлично соображаешь в этом деле. Положись на свой вкус.
Вот так запросто ему удалось умаслить уязвленное самолюбие мальчишки. Эш улыбнулся мне и скрылся в проходе, ведущем в покои леди Тайм.
– Давай булавку с лисой, – потребовал Шут.
– А еще вчера вечером королева вручила мне серебряную пуговицу в виде нарвала, – вспомнил я и достал пуговку из кармана.
Булавку с лисой я утром по давней привычке приколол к рубашке изнутри, а пуговица лежала в кармане. Теперь я достал и то и другое. Изуродованные пальцы Шута собрали ткань у ворота моей рубашки и закололи ее булавкой, так что мой наряд вдруг стал выглядеть совершенно иначе. Я даже почувствовал себя так, будто переоделся. К тому времени, когда Шут покончил с этим делом, а я оттер остатки чернил с лица, вернулся Эш. Он принес гору ремней, жилетов, гримировальных принадлежностей и очень острый ножичек. Срезав пуговицы с внешней стороны моих штанин, мальчик аккуратно выдернул оставшиеся торчать нитки. С гримом он тоже обращался весьма умело. Я чуть не спросил, не доводилось ли ему помогать в этом деле своей матери, но вовремя прикусил язык. Он заменил мой ремень на более грубый и тяжелый, а вместо того ножа, что я носил на поясе, подвесил клинок такого размера, что еще чуть-чуть – и это был бы уже скорее короткий меч. Шляпа, которую принес Эш, явно задумывалась как женская, и сделали ее лет шестьдесят-семьдесят назад. Мальчишка безжалостно оборвал с нее перья и вручил Шуту. Тот ощупал шляпу и велел Эшу вернуть на место пару перьев поменьше, а вокруг тульи повязать широкую кожаную ленту с массивной пряжкой. В ушко пуговицы-нарвала они продели шнурок и повязали мне на запястье.
– Надо будет потом заказать для нее тонкую серебряную цепочку, – предложил Шут.
Мальчишка ухмыльнулся, порылся в шкатулке – и достал именно то, что требовалось.
– Отличный выбор! – похвалил Шут, ощупав звенья, сделанные в виде рыбьей чешуи, после чего они в мгновение ока заменили шнурок на цепочку.
К тому времени, когда они закончили, Шут и Эш уже мирно болтали и нахваливали друг дружку. Эш и думать забыл о неловкости, которую испытывал в присутствии Шута. Похоже, они успели сдружиться.
– И последний штрих к образу Одаренного Бастарда, – провозгласил Шут. – Пеструха, ты согласишься посидеть этот вечер у него на плече, изображая птицу-побратима?
– Нет! – в ужасе воскликнул я, а ворона наклонила голову и каркнула:
– Фитц – Чивэл!
– Шут, так нельзя. Мы с ней не связаны Даром. Если я стану притворяться, Уэб сочтет это оскорблением. А кроме того, я не смогу убедить ее, что все хорошо и ей нечего бояться, когда мы окажемся в огромном и шумном зале, полном людей.
– Да? Тогда ладно. – Шут сразу все понял, однако не смог скрыть разочарования.
Эш задумчиво смотрел на меня, склонив голову к плечу.
– Что? – спросил я, решив, что он разглядел какую-то несообразность в моем наряде.
Он кивком указал на Шута, стараясь не смотреть на него.
– Он говорит, что был там. С вами, в горах, когда вы пробудили драконов и послали их на помощь королю Верити.
Меня в равной мере потрясло и то, что мальчик решился заговорить со мной об этом, и то, что Шут так много рассказал ему о наших приключениях.
– Это так, – выдавил я.
– Но вчера менестрель ни разу не упомянула о нем в своей песне.
Шут хрипло, коротко рассмеялся, и ворона тут же передразнила его.
– И это тоже верно.
– Но леди Старлинг сказала, что ее песня правдива.
– Все, о чем она пела, действительно так и было. Сам решай, остается ли правда правдой, если опустить некоторые подробности, или это делает ее ложью.
– Он говорит, что сидел за спиной девушки, которая была вырезана из того же куска камня, что и дракон под ней. И что, сидя верхом на этом драконе, они видели с высоты некоторые из битв. – Мальчик говорил все смелее.
Шут бросил на меня невидящий взгляд.
– Я своими глазами видел, как он улетел на драконе. Мы прозвали эту каменную статую Девушкой-на-драконе. И если он рассказал тебе о том, какие битвы видел, то теперь ты знаешь больше, чем мне довелось слышать.
На лице мальчика медленно проступила улыбка.
– Выходит, он тоже герой.
Я кивнул:
– Без его помощи королева Кетриккен никогда не добралась бы до гор. А я умер бы от раны стрелой еще до того, как мы отправились на поиски короля Верити. Да, он тоже герой.
Я покосился на Шута. Его лицо окаменело, пальцы вцепились в край стола.
– Получается, менестрель много о чем не спела, – сказал мальчик.
– Да.
– Но почему?
Прежде чем я нашелся с ответом, вмешался Шут:
– Вот ты ее при случае и спроси. – От меня не укрылись насмешливые нотки в его голосе, когда он вообразил себе эту сцену.
– Мне пора, – сказал я. Тут мне в голову пришла мысль, и я решился высказать ее вслух: – Шут, ты должен одеться и пойти со мной. Думаю, у тебя уже хватит здоровья для выхода в свет, хотя бы на час-другой.
– Нет, – без раздумий отрезал он.
Я тут же пожалел о своих словах. Былой свет, только-только проявившийся в его лице, радость оттого, что я пришел к нему за помощью, удовольствие от разговоров с Эшем – всего этого как не бывало. Вновь охваченный страхом, Шут съежился в кресле. Глядя на него, я не мог понять, как же ему удалось собраться с духом, чтобы отправиться на мои поиски, в одиночку, вслепую, страдая от ран? Неужели он исчерпал ради этого всю свою храбрость и уже никогда не станет тем Шутом, которого я знал?
– Ничего, это не обязательно, – тихо сказал я.
Шут заговорил торопливо, захлебываясь словами:
– Мне все еще грозит опасность, Фитц. Знаю, ты думаешь, это глупости. Ты не веришь, что они могут не только добраться до меня здесь, в стенах Оленьего замка, но и похитить вновь. А они могут. Я знаю это так же твердо, как то, что… как то, что ты мне друг. Я уже мало что знаю наверняка, Фитц. Я почти ни в чем не уверен, но я верю в тебя. И в то, что опасность, грозящая мне, не выдумка. – Он говорил все тише, все мягче. На последних словах Шут согнул пальцы и склонил голову, словно смотрел на них. Его скрюченные руки выглядели уродливыми комками из белых костяшек, красных опухлостей и сизых шрамов. Словно и не руки вовсе. Я отвел глаза.
– Я побуду с ним, господин, – предложил Эш.
Я не просил его и даже не думал просить, но, когда мальчик сам вызвался, я почувствовал огромную благодарность.
– Я понимаю, тебе нужно идти, – сказал Шут. Тихое отчаяние звучало в его голосе.
– Да.
Чейд уже несколько раз мысленно подгонял меня, а к этому времени и Неттл настойчиво пыталась связаться со мной. Было очень важно, чтобы я пришел. Дьютифул и Эллиана не выходили к столу, чтобы мы появились в зале все вместе. Еще немного, и знатные дамы и господа могут подумать, что ими пренебрегают.
Уже иду!  – сообщил я в ответ и сразу закрылся от них.
– Я скоро вернусь, – заверил я Шута, и ворона эхом откликнулась:
– Скоро!
Она вприпрыжку подобралась к нему и наклонила голову.
– Пеструха переживает за вас, – сказал ему Эш так ласково, словно утешал ребенка. – Она старается заглянуть вам в лицо.
Я не верил, что это поможет. Мне трудно описать, что я почувствовал, когда скрюченные пальцы Шута медленно разогнулись. Он поманил птицу, и она прискакала ближе.
– Вот немного хлеба для нее, – прошептал Эш и уронил корочку в ладонь Шута.
Шут сжал хлеб, и птице пришлось есть у него из рук.
– Скоро, – еще раз пообещал я, встал и вышел из-за стола.
Я уже спустился до середины лестницы, когда меня догнал Эш.
– Господин, господин! – вполголоса окликнул он меня. – Позвольте, я поправлю вам воротник. – Но, шагнув ближе, он еле слышно зашептал мне в ухо: – Он куда слабее, чем пытается показать. Сегодня я нашел его на полу у камина, он упал и не мог встать. Ему было трудно даже просто взять меня за руку. И еще труднее встать на ноги с моей помощью, так больно ему было. Вы видели, что он может ходить, может встать с кровати или кресла. Но если упадет, он уже не может сам подняться. – И он продолжал уже чуть громче: – Вот, так гораздо лучше.
– Спасибо, – ответил я тем же тоном, взял его за руку и слегка сжал.
Эш явно правильно истолковал мой жест как молчаливую благодарность. Мне было горько узнать эту новость и еще горше оттого, что мой друг скрывал от меня свое состояние. С тяжелым сердцем я преодолел оставшиеся ступеньки и вошел в свою старую комнату.
Едва закрыв потайную дверь, я услышал настойчивый стук в дверь, ведущую в коридор.
– Минуту, – крикнул я.
– Все твои минуты давно истекли, – отозвался Риддл.
Я открыл дверь, и он выпалил:
– Мне велено привести тебя, не слушая никаких возражений и невзирая на то, как ты выглядишь. Но как я посмотрю, тебе удалось придать себе вполне пристойный вид.
– Тебе тоже, – ответил я на его насмешливую похвалу.
Риддл и правда нарядился к ужину, оставшись верным себе. На нем была белая рубашка с пурпурными манжетами и воротником цвета Кетриккен из Горного Королевства и черные штаны. Сапоги ему было позволено надеть простые, и в этом я мог ему только позавидовать.
Он вздернул подбородок и повернулся ко мне профилем.
– Ну как, я уже выгляжу хоть немного благородным? Отныне я кесир Риддл. Кетриккен говорит, это правильнее было бы перевести как «слуга», чем как «лорд», учитывая, что они в Горном Королевстве думают о долге правителя. Но сегодня ко мне будут обращаться «кесир Риддл», и я буду сидеть за высоким столом.
– Тебя прислали проводить меня к ужину, чтобы я не опоздал? Или чтобы все увидели нас вместе и убедились, что я одобряю твой брак с моей дочерью?
– И то и другое, наверное. Хотя, признаться, ты немного странно выглядишь в роли тестя – на вид-то ты моложе меня.
Я как раз успел запереть за собой дверь, а то бы заставил его подойти вместе со мной к зеркалу. Некоторое время я молча рассматривал его. Для меня Риддл всегда был просто Риддлом. Теперь, пристально изучив его, я заметил, что, хотя борода его осталась почти не тронута сединой, вокруг рта залегли глубокие складки, а на лбу появились залысины.
Он вдруг широко ухмыльнулся:
– Если хотел сказать, что я выгляжу не таким уж и старым, то стоило говорить быстрее, Том. Ох, пора забыть это имя, да? Идемте, принц Фитц Чивэл Видящий. Пора сойти в зал и предстать перед толпами ваших доброжелателей.
Он крепко взял меня за локоть и повел прочь, словно конвоировал на виселицу. Пока мы шагали по коридору и спускались по лестнице, я попытался собраться с мыслями. Принц Фитц Чивэл Видящий. Герой. Скромный герой, долгие годы живший в изгнании в Ивовом Лесу, а прежде десятилетия скрывавшийся у загадочных Элдерлингов. Сын Чивэла Видящего, племянник Верити. Двоюродный брат Дьютифула, защитник его трона. Каким простые и благородные люди хотят видеть такого наспех сделанного героя?
К тому времени, когда в коридорах и залах стали встречаться люди, я уже решил, что буду малоразговорчивым, но не хмурым. Буду выказывать такой же интерес к людям, как это делает Уэб, и при первой возможности сворачивать разговор на то, кто они и чем занимаются. Меньше говорить и больше слушать. Скромно помалкивать о своих подвигах до тех пор, пока мы с Чейдом не решим, какие из них стоит поведать народу.
Ах, что это был за вечер! Из-за меня мы все задержались, и Неттл извелась, дожидаясь меня. Я взял ее под левую руку, Риддл – под правую, и так, втроем, мы прошествовали по коридорам в Большой зал. По пути она шепнула мне, что если я хочу знать, что происходит в Оленьем замке, то должен приходить на рассвете в башню Верити, где они все встречаются. А пока брать пример с Чейда, но если возникнут сомнения, обращаться к ней при помощи Силы. Я сумел выслушать ее указания с серьезным лицом только потому, что наблюдал, как Риддл пытается справиться с волнением.
В Большом зале по такому особому случаю обстановка немного изменилась. Высокий стол всегда стоял на возвышении, чтобы все придворные могли видеть королевскую чету за обедом. Теперь перед ним воздвигли возвышение пониже, там расселись избранные фавориты, а также присутствующие при дворе герцоги и герцогини. Я поймал себя на мысли, что этот стол может послужить лишним заслоном, если вдруг какой-нибудь убийца рангом пониже попытается устранить меня. В центре зала красовалось еще одно возвышение, богато украшенное ветками вечнозеленых деревьев и падуба, словно Зимний праздник был в разгаре. На этом возвышении восседала Старлинг со своей арфой, в самом вызывающем наряде менестреля, какой мне только доводилось видеть. Когда мы вошли, она продолжила играть, но перебирала струны чуть тише, пока паж оглашал наши имена. Меня представили после Неттл, но перед Риддлом, и ропот, поднявшийся в зале при звуке моего имени, стих, когда публика в изумлении примолкла, услышав, что Риддл теперь не только лорд и землевладелец, но и супруг Неттл.
Еду принесли почти сразу же. Наверное, все было очень вкусно, но я этого почти не почувствовал. Я мало ел, еще меньше пил и глазел по сторонам, словно впервые очутился в Большом зале. Да я и в самом деле впервые видел его с такой высоты. Когда унесли грязные тарелки и подали вино и бренди, Старлинг громче ударила по струнам и вновь запела вчерашнюю песню. Я заметил, что она кое-где изменила слова – интересно, это Чейд или Кетриккен постарались? На сей раз в песне упоминался шут короля Шрюда, который помог Кетриккен бежать из Оленьего замка и добраться до отчего дома. Старлинг воспела Шута за то, что он спас меня, когда я был ранен, и помог вернуться к королеве. Она даже упомянула, как он помог пробудить каменных драконов, чтобы они полетели на помощь Верити. Я порадовался, что моему другу воздали по заслугам в таком благородном собрании, и пожалел, что его нет здесь.
Но настоящий сюрприз был впереди. Едва последние ноты баллады отзвучали, Старлинг вдруг заиграла вновь. Под звуки торжественной мелодии из дальнего конца зала к нам двинулась леди Розмари. В руках у нее был изукрашенный самоцветами ларец. Пока она шествовала по залу к высокому столу, Старлинг пела о том, как Верити хотел вознаградить меня и как он оставил последнюю награду, которая должна была быть вручена мне, если я когда-нибудь вернусь в Олений замок. Я понял, что скрывается в ларце, еще до того как леди Розмари с поклоном вручила его королю и королеве. Открыв ларец, король извлек на свет стальной обруч, отполированный до блеска. Дрожащими руками Дьютифул развернул завещание отца. Я мог бы поклясться, что он никогда прежде не видел этого документа, ибо голос короля неподдельно дрожал, зачитывая слова Верити. Затем Дьютифул взял корону, и королевская чета вышла на середину зала, к возвышению Старлинг. Остановившись там, Дьютифул велел мне подойти и преклонить колено.
– Принц Фитц Чивэл Видящий, сын Чивэла Видящего, некогда будущего короля Шести Герцогств, – во всеуслышание нарек он меня.
Вот так и вышло, что я был коронован дважды за день.
Король повелел мне подняться и крепко обнял. Зал содрогнулся от приветственных криков и здравиц. А потом лица и звуки вокруг будто отдалились.
– Не падай в обморок! – негромко попросил мой король, и я глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя.
Вслед за королем я вернулся за высокий стол. Тяжелый венец холодил лоб.
Вечер длился и длился. Блюда унесли, потом убрали и столы. Стражи Кетриккен встали возле меня в почетном карауле, а герцоги, герцогини и их придворные по очереди подходили приветствовать меня. Труднее всего было, когда настал черед герцогини Целерити, но самое главное она уже сказала прошлым вечером, поэтому теперь лишь взяла мои руки в свои и пожелала счастья, а ее муж ограничился сдержанным поклоном.
Герцог и герцогиня Тилта устроили мне испытание иного рода – они привели с собой дочь, крепкую девицу лет семнадцати, «все еще не помолвленную» леди Метикьюлес. Они заявили, что она обожает верховую езду и соколиную охоту, и предложили мне отправиться с ними на охоту завтра же утром. При этом девица смотрела на меня так откровенно оценивающе, что я едва сумел отговориться якобы уже назначенной на это время встречей. Герцогиня немедленно поинтересовалась, будет ли у меня время послезавтра. Тут, к моему великому облегчению, вмешалась Неттл: она наклонилась к нам и сказала, что не видела меня уже очень давно и рассчитывает, что весь следующий месяц я буду уделять ей почти все свое время.
– О, тогда мы приглашаем вас навестить нас в Тилте весной, – жизнерадостно заявил отец девицы на выданье, в то время как ее мать разочарованно поджала губы.
Я смог лишь кивнуть в ответ.
Не знаю, сколько часов прошло подобным образом. Люди подходили, здоровались, рассказывали о том, какие отношения связывали нас в прошлом (обычно – никакие), и уступали место следующим. Зал гудел от разговоров. Вокруг Старлинг тоже собрался кружок почитателей, желающих расспросить о ее приключениях. Менестрель и ее муж с наслаждением грелись в лучах славы, чего нельзя было сказать обо мне. Я завидовал тому, как непринужденно они выслушивали лесть. Сам я изучал толпу глазами убийцы: запоминал лица и имена, высматривал признаки тайной враждебности, брал на заметку сведения и связи, так что голова шла кругом. Неприязненных взглядов я поймал не так уж много, но подозревал, что на каждого мелкого аристократа, открыто презиравшего Бастарда-колдуна, наберется шестеро таких, кто улыбается мне, мечтая воткнуть нож в спину.
Лицо у меня уже давно свело от постоянной улыбки, когда Дьютифул наконец объявил, что мы желаем отдохнуть после доброй еды, доброго вина и общения с добрыми друзьями. Мы покинули Большой зал так же торжественно, как и вошли. Отряд стражи Оленьего замка в синей форменной одежде проводил нас до дверей королевских покоев.
Это была большая уютная комната, где хватало мягких кресел и стульев, в камине горел приветливый огонь, а на столе стояли закуски, бренди и вино. Король Дьютифул сказал слугам, что нам больше ничего не нужно и они могут идти. Но даже после этого мне не удавалось расслабиться. Казалось бы, вокруг остались только друзья и родные, что же не так? Мне пришлось немного подумать, чтобы понять: каждый из них знал меня со своей стороны. И какую же из ролей мне играть теперь? А если просто быть собой, то каким? Кто я здесь и сейчас – убийца, ученик Чейда? Наставник и защитник Дьютифула? Боевой товарищ Риддла? Нерадивый отец Неттл? Все эти люди – я, но я – не они.
Кетриккен посмотрела мне прямо в лицо и глубоко вздохнула:
– Ах, мой друг, как же я рада, что всё наконец позади!
Она прошла к креслу и опустилась в него.
– Далеко не всё, – устало возразил Дьютифул.
– Но худшее – позади, – настаивала его мать. – Все эти годы меня терзала мысль о том, как много Фитц для нас сделал, скольким пожертвовал, и почти никто не знает об этом. Теперь люди узнали по меньшей мере о некоторых его заслугах. Теперь он может приходить к нам в дом, обедать с нами, гулять в садах, охотиться верхом, откликаться на свое подлинное имя. И его дочурка скоро приедет сюда и познакомится со всеми своими родными!
– Так мы расскажем всем, что Баджерлок на самом деле Фитц? Тогда станет известно и о других его деяниях, ведь многие помнят, что Баджерлок и Риддл были среди тех, кто отправился с принцем Дьютифулом на Аслевджал. Не сочтут ли люди оскорбительным, что леди Молли вышла замуж за Одаренного Бастарда и они жили столько лет у всех на виду? – Вопрос Неттл был обращен к каждому из нас.
– Но… – начала было Кетриккен, однако печально умолкла.
– Пусть они сами придумывают объяснения, – со смешком предложил Риддл. – Готов поспорить, многие станут говорить, что с самого начала все знали. Такие люди точно не будут задавать лишних вопросов.
Я взглянул на него с восторгом и благодарностью и посмотрел на Чейда, рассчитывая, что тот поддержит нас, но старик выглядел недовольным и, похоже, думал о своем.
– Все уляжется, – примирительным тоном сказал Дьютифул. – Только понадобится время. И то, что Фитц теперь может спокойно ходить по Оленьему замку, еще не означает, что он готов выставить на всеобщее обозрение свою личную жизнь и семейные дела. – К сожалению, он тут же добавил: – Как не означает это и того, что все рады возвращению Одаренного Бастарда в Олений замок и светское общество.
Чейд вдруг резко вмешался в разговор:
– Неттл, я вынужден попросить тебя помочь мне. Речь о Силдвелле. Я послал его с письмами и подарками в Ивовый Лес. Он должен был прислать доклад, использовав Силу, когда доберется до места, и вот весь вечер я чувствую, что он пытается до меня достучаться, будто дятел. Но его Сила то прибывает, то убывает, мерцает, как свеча на ветру.
– Силдвелл? Тот ученик, что покинул Серебряный круг? – Неттл не смогла скрыть изумления, и сердце мое упало.
Что задумал Чейд?
– Да. Он не сработался с другими магами Круга, и ты позволила ему уйти. А я решил обучить его и сделать гонцом, чтобы он время от времени пользовался своими способностями. Он крепкий юноша и отличный наездник.
– Его Сила изменчива, – с легкой язвительностью сказала Неттл. – А манеры просто отвратительны.
– И то и другое можно исправить, было бы терпение, – возразил Чейд. – Как бы там ни было, я послал его в Ивовый Лес с письмами и подарками для Би, Фитца Виджиланта и всем таким прочим. Насколько я понимаю, он добрался до Ивового Леса, но не может найти Би. А Фитц Виджилант ранен. Или обгорел. Никак не разберу, что он пытается передать мне. Ты не могла бы связаться с ним?
– Он не может найти Би? – перебил я.
Неттл покачала головой, неодобрительно поджав губы:
– Не волнуйся. Силдвелл совершенно недисциплинирован и дурно воспитан. Возможно, он просто пьян. У меня хватало причин прервать его обучение. Рано устраивать переполох.
Я перевел дыхание. Чейд смотрел сердито. Ему пришлось признаться, что он пытался использовать бывшего ученика Неттл в качестве своего посланника. Интересно, не затевал ли он нечто большее? Кроме того, я обратил внимание, что он обмолвился о Фитце Виджиланте, но ни словом не упомянул про Шун. Возможно, ее существование – тайна даже для кого-то из присутствующих.
Неттл присела на небольшой диван:
– Давайте быстренько во всем разберемся и успокоимся. Дьютифул, ты поможешь? Фитц?
Хотя для того, чтобы объединиться в Силе, нет нужды находиться рядом, мы оба подошли и сели возле нее. Чейд встал за спиной Неттл. Открыв разум Силе своих товарищей, я словно нырнул в бурную реку. Нет – я стал притоком бурной реки. Все вместе мы ринулись к гонцу.
Я совсем не знал Силдвелла, поэтому предоставил другим направлять меня. Мы нашли его, я почувствовал, как между нами установилась связь – и вдруг его Сила замерцала и угасла. Мне никогда не приходилось сталкиваться с таким, но я постарался скрыть свое удивление, чтобы не отвлекать остальных. Неттл объединила нас – словно сплела канат из прядей нашей магии – и снова нащупала гонца.
Мастер Силы!  – Похоже, Силдвелл не ждал ее появления, но обрадовался. – Я не могу…  – И вновь исчез, словно его голос унесло ветром или силуэт растворился в метели. – Туман… конюшня горит… никто не знает… странные люди… 
Моя конюшня горит? Страх взметнулся во мне, но я безжалостно подавил его. Покосившись на Чейда, я увидел, что его глаза вытаращены от ужаса. Я дотянулся до него за спиной Неттл и взял за руку.
Не отвлекай остальных,  – тихо передал я ему, чтобы никто больше не услышал. – Сначала выясним правду. 
Он согласился со мной, однако его страх не отступил. Я попытался окружить собственный испуг стеной. Неттл тем временем направляла Силу Силдвелла. Я почувствовал, что она делает, и стал помогать ему сосредоточиться.
Маг-ученик Силдвелл. Соберись. Сконцентрируйся. Реши, какую мысль ты хочешь передать первой. Сохраняй спокойствие. Дай мысли обрести форму. Удерживай ее. Отшлифуй. А теперь… медленно… протяни эту мысль мне. 
Она была спокойна и последовательна. Пока она давала указания Силдвеллу, я почувствовал, как Неттл укрепляет его представление о себе как об отдельной и устойчивой сущности в потоке Силы, где все мы пребывали.
Она вдруг заговорила вслух:
– Пап, успокойся. Ты мне нужен прямо сейчас. Лорд Чейд, не время паниковать.
Потом она отстранилась от нас и вновь сосредоточилась на юноше. Я стал помогать ей окутывать его уверенностью.
Ну, давай,  – обратилась она к нему.
Леди Би здесь нет. Несколько человек сгорели. Они все странные. 
И тут, как будто что-то другое нахлынуло, захлестнуло нас и унесло его. Вокруг был сплошной туман, словно мы оказались на корабле посреди серого моря под серым небом и непрестанным серым дождем.
Пугающе … – отчетливо донеслась до нас последняя мысль, а потом все исчезло. Будто в потоке Силы не было больше никого и ничего.
Чейд сильнее сжал мою руку. В этом прикосновении наши с ним страхи слились в один. Я слышал его прерывистое дыхание.
Позже. Отдохни пока.  – Неттл направила свое короткое послание Силдвеллу, словно послала стрелу, вложив всю мощь, но это был выстрел наугад, ибо никто из нас не видел цели.
Мы резко вернулись, снова осознав, что сидим на диванчике в уютной комнате Оленьего замка.
Я вскочил на ноги:
– Я отправляюсь немедленно.
– Да, – согласился Чейд. Обеими руками он вцепился в спинку дивана.
– Что это было? – настойчиво спросил Дьютифул у всех нас, но я едва слышал его.
Ужас вздымался во мне ледяным приливом. В Ивовом Лесу творится что-то неладное. Пожар в конюшне? Лант ранен? Если он ранен, Би там все равно что одна. А я так далеко.
– Я отправляюсь, – повторил я. Голос мой прозвучал бессильно.
Чейд кивнул и тронул меня за плечо.
– Может быть, дракон, – предположила Неттл. – Известно, что, когда каменные драконы пролетали над полем битвы, у людей мутилось в голове и путались воспоминания.
– Мы звали это «помутнением», – подтвердила Эллиана. – Многие наши воины рассказывали о таком. После появления дракона битва сразу заканчивалась, и заканчивалась поражением. И никто потом ничего не мог толком вспомнить.
– А живая драконица Тинталья умела искажать наши мысли и вмешиваться в наше колдовство Силой, – медленно проговорила Неттл. – Драконов видели в Бернсе. Возможно, один добрался аж до Ивового Леса. Надо разбудить Олуха, – может, он сумеет пробиться сквозь туман и вытрясти из Силдвелла что-нибудь осмысленное.
Чейд схватил меня за руку, на миг тяжело навалившись.
– В мою комнату, – сказал он. – Там у меня все, что тебе понадобится.
Он решительно выпрямился:
– Нельзя терять время.
Мы двинулись к двери. Чейд шел так, будто силы вернулись к нему.
– Пап? – в ужасе окликнула меня Неттл.
– Мне придется отправиться в Ивовый Лес сегодня же, через камни. Риддл, позаботься, чтобы мне дали лошадь, пожалуйста.
– Ты же не думаешь, что…
Не желая тратить время на разговоры, я бросил через плечо:
– Леди Би нигде нет? Пожар? Хоть парень и плохо владеет Силой, ясно одно: в моем доме неладно. Зря я бросил там Би одну.
Я уже стоял у двери, Чейд тоже.
– С ней Фитц Виджилант, – напомнила Неттл. – Он молод, но честен и отважен, Фитц. Он не позволит никому причинить зло Би. Думаю, кто-то одурманил или сбил с толку Силдвелла. Его способности всегда были неустойчивы. – Она старалась говорить спокойно, но голос ее звучал немного слишком звонко, выдавая тревогу.
– Он сказал, что Лант ранен. Или обгорел? Если он ранен, то не может никого защитить. Я отправляюсь как можно скорее. Пройду сквозь столпы Силы.
Тревога в моей груди перерастала в панику. Я постарался взять себя в руки: «Успокойся. Не надо давать волю воображению. Скоро ты своими глазами увидишь, что там происходит». Но слова гонца породили во мне тысячи страхов. Пожар. Би пропала. А вдруг пожар перекинулся на дом? А если она спряталась в потайном лабиринте и погибла там?
Я глубоко вздохнул и попытался высказаться разумно и спокойно:
– Как только я доберусь туда, сразу свяжусь с вами и сообщу, что произошло.
Неттл открыла было рот, чтобы возразить, но Риддл опередил ее:
– Фитц прав. Пусть идет. Фитц, хочешь, я пойду с тобой?
Я хотел. Еще как. Риддл мог при необходимости одолжить мне Силу и хорошо владел мечом, а я не знал, какие опасности меня поджидают. Но я не собирался повторять свою ошибку, бросая дочь без защиты.
– Нет. Но спасибо тебе, друг. Оставайся здесь и береги то, что мы любим. Так на душе у меня будет легче.
Я еще успел заметить благодарность на лице Неттл, и дверь закрылась за нами.
– Воспользуемся твоим путем, – решительно заявил Чейд.
В нем откуда-то взялась юношеская энергия. Он поспешил по коридору, потом вверх по парадной лестнице, перешагивая через две ступеньки. Я не отставал.
– Чейд… – начал я.
– Не сейчас, – пропыхтел он и прибавил ходу.
Чейд перешел на бег, и я последовал его примеру. Он ввалился в свою комнату, напугав лакея и слугу, ворошившего дрова в камине. Чейд прогнал их, и они ушли, но прежде устроили целое представление, кланяясь мне, так что я сгорал от неловкости, пока Чейд не закрыл за ними дверь.
Едва мы остались вдвоем, он распахнул дверцы шкафа:
– У тебя нога меньше моей. Как думаешь, мои сапоги сойдут?
– Наверное, – сказал я, и он вытащил пару очень тяжелых сапог для верховой езды.
За ними последовали теплый плащ и шерстяная рубаха, которые вздулись парусами, когда Чейд швырнул их мне.
– Переодевайся и слушай, – велел он, и в голосе его звенела целая буря переживаний. Я тем временем уже натягивал сапоги. – Мне удалось поймать несколько обрывочных сообщений Силдвелла, прежде чем я обратился к Неттл за помощью. И все они внушают тревогу. Он не нашел ни леди Би, ни леди Шун. «Их тут не знают», – сказал он. Или мне так послышалось сквозь туман. Он рассказывал о каком-то «большом пожаре» и вроде бы твои слуги совершенно по этому поводу не переживают. Ну ты уже сам убедился, как трудно понять что-нибудь из его сообщений.
– Когда это было? – резко спросил я. Да как он мог не рассказать все сразу?!
Чейд уставился на меня, и я увидел, что в нем вздымается ответный гнев.
– За несколько мгновений до того, как я попросил Неттл помочь. По-твоему, я стал бы медлить?
Он вручил мне меч – совсем простой, в кожаных ножнах. Ножны запылились, перевязь задубела от времени. Я молча взял его и подпоясался. Вытащил клинок, оглядел его и вернул в ножны. Оружие простое, но доброе.
– Дай ее мне, – сказал Чейд, и я спохватился, что на голове у меня по-прежнему остается выкованная из меча корона.
Я снял ее и отдал ему. Чейд небрежно бросил корону на кровать. Я натянул шерстяную рубашку через голову, сунул руки в рукава.
Надевая плащ, я попросил:
– Скажи Шуту, что я ушел. Он поймет.
– Свяжись со мной Силой, как только будешь на месте. Пожалуйста.
– Обязательно.
Мне было наплевать, кто оборачивался мне вслед и кто что думал, когда я спешил вниз по парадной лестнице Оленьего замка, по его коридорам во двор, где меня ждал мальчик-грум, держа под уздцы красивую чалую кобылу. В ее глазах светился ум, бабки были прямые и стройные.
– Спасибо, – сказал я, принял поводья и запрыгнул в седло.
Уже на пути к воротам я услышал, как мальчишка кричит, что это лошадь лорда Деррика, и увидел, как из конюшен выводят длинноногого вороного. Я взял чужую лошадь. Поздно. Уже ничто не могло заставить меня вернуться.
– Н-но! – крикнул я, ударил кобылу каблуками и пригнулся в седле.

Глава 11. Ивовый Лес

Принцу Фитцу Чивэлу 
Сир, много лет я хранил Вашу тайну столь же честно, как Вы хранили мою. Мой король доверил ее мне, чтобы я в полной мере осознал, что Вы совершили в те трудные времена. Тогда я был оскорблен тем, как Вы и Ваш друг лорд Голден провели меня. Однако могу сказать, что с годами я стал лучше понимать Вашу роль в тех событиях. Поверьте, я не забыл, что Вы сделали для меня. Если бы не Вы, меня бы уже не было в живых. Я пишу Вам, чтобы сказать, что я в огромном долгу перед Вами и если я чем-то могу помочь – только скажите. 
Знайте, что я пишу это от чистого сердца. 
Лорд Сивил Брезинга

Чалая кобыла рванула в галоп, и мы вылетели за ворота прежде, чем кто-то успел остановить нас или разрешить проехать. Этой отважной лошадке, похоже, была по душе скачка в ночи. Ее Дар замерцал между нами в надежде, что мы станем близкими друзьями. Но мое сердце заледенело от страха, и я внутренне отшатнулся и съежился, избегая ее.
Лошадь мчалась по подъездной дороге, ее копыта взрывали снег, ветер сжимал мое лицо в ледяных ладонях. Тележная колея свернула в сторону Камней-Свидетелей. Здесь снег был не так утоптан, и кобыла пошла медленнее, как я ее ни подгонял. Хорошо еще, что зимние вьюги ненадолго прекратились, небо расчистилось и снежные поля серебрились в ярком свете луны и звезд. Колея вскоре превратилась в две едва заметные полосы на снегу, но моя лошадь рывками брела вперед, послушная моим понуканиям.
К тому времени, когда мы добрались до камней, я уже принял решение. Ученики и подмастерья из круга Регала, случалось, проводили лошадей сквозь столпы Силы. Правда, кое-кто из них от этого тронулся рассудком, но я был намного опытнее в обращении с магией.
На вершине холма я натянул поводья, дал кобыле передохнуть и направил ее к камню.
Чалая! Иди со мной. 
При помощи Дара я воздействовал на все ее чувства, но, к моему изумлению, лошадка охотно открыла свое сознание мне навстречу. Она покосилась на меня одним глазом – и в этот миг я коснулся ладонью поверхности камня и одновременно подал лошадь вперед. Пронзительно долгое мгновение она летела в прыжке сквозь звездное небо, а потом нас выбросило в обычный мир, на вершину Висельного холма, и кобылка взбрыкнула подо мной. Мы проделали путь, который обычно занимал три дня.
Вьюги стерли все следы с тех пор, как я был здесь. Чалая мотнула головой, распахнув глаза и широко раздувая ноздри. Ее странное веселье передалось мне, голова пошла кругом, но я взял себя в руки и призвал свой Дар. Я заверил кобылку, что все хорошо, что она умница и я доволен ею, а в конце пути ее ждет тепло, овес и много свежей воды. С холма мы спустились неспешным шагом – сейчас нужно было проявить терпение и сберечь силы для последнего рывка.
Выбравшись на утоптанную тропу, я пустил лошадь рысью, а когда проселок вывел на торную дорогу, бросил в галоп. Но едва я почувствовал, что чалой становится тяжело, я натянул поводья, и мы снова перешли на шаг. Я никогда особенно не верил ни в Эду, ни в Эля, но в ту ночь я молил богов, чтобы мое дитя нашлось целым и невредимым, чтобы Би просто где-то спряталась. Я мучился, выстраивая тысячи предположений о том, что могло случиться. Вдруг Би осталась в тайном лабиринте без еды и воды и не может выбраться? Что, если она была в конюшне, когда начался пожар? Или задохнулась в дыму? Или Шун сделала с ней что-то страшное и сбежала, подпалив дом?
Но ни одна из моих догадок не объясняла, почему слуги утверждают, будто не знают ни леди Би, ни леди Шун. Я крутил то, что нам было известно, так и эдак, но картина не складывалась. Ночь была холодной, и на меня навалилась усталость. Чем ближе я подъезжал к Ивовому Лесу, тем меньше мне туда хотелось. Лучше будет заночевать в Дубах-у-воды… С удивлением поймав себя на этой мысли, я тряхнул головой, стараясь прийти в себя. Я снова пустил кобылу галопом, но к тому времени, как впереди показались огни Ивового Леса, на сердце у меня было как никогда тяжело.
От холки лошади уже поднимался пар, когда я вывел ее на подъездную дорогу. Даже в морозной ночи я чувствовал запах гари от конюшни и погибших в ней животных. При мысли о том, что ни конюшни, ни лошадей больше нет, сердце мое снова сжалось – ведь это означало, что и моей дочери может не быть в живых. Но когда я спешился и крикнул слуг, то снова воспрянул духом, разглядев, что дом не пострадал. Огонь не перекинулся на него. Тут я вдруг почувствовал себя невероятно выдохшимся. Соображать стало до ужаса трудно. «Би», – напомнил я себе и оттолкнул сонливость.
Чейд, я дома. Конюшня сгорела. 
Мое послание никуда не отправилось. Внезапно стало трудно дышать, каждый вдох давался с трудом.
Чейд! Неттл! Дьютифул! Олух! 
С каждой попыткой удушье усиливалось. Поток Силы никуда не делся, он был тут, рядом, такой плотный, что казалось, можно потрогать, но что-то расщепляло мои послания на отдельные волокна. Изнеможение накрыло меня с головой, ужас сдавил сердце. Страх перерос в отчаяние, и я оставил попытки. Я снова крикнул слуг и обрадовался, услышав собственный голос.
Слуга распахнул дверь, и до меня донесся скрип дерева по крыльцу. В свете фонаря в руках слуги я разглядел следы ударов. Кто-то вломился в мой дом. От этой мысли сонливость как рукой сняло.
– Что произошло? – с замирающим сердцем спросил я. – Где Ревел? Где Фитц Виджилант? Где Би и Шун?
Слуга тупо вылупился на меня.
– Кто? – непонимающе спросил он. Потом добавил: – Писарь давно лег спать, господин. После несчастного случая он очень слаб. Да и все слуги уже спят, кроме меня. Я могу позвать управляющего Диксона, но вы, похоже, очень устали, помещик Баджерлок. Может, лучше я растоплю камин в ваших покоях и помогу устроиться? А утром…
– Как случилось, что сгорела конюшня? Где моя дочь? Где Силдвелл, посыльный от лорда Чейда?
– Леди Неттл? – переспросил меня слуга, и я понял, что передо мной идиот.
С идиотом разговаривать бессмысленно. Хочешь получить ответы – найди человека, который сможет их дать.
– Разбуди управляющего, пусть придет в мой кабинет немедленно. В мой личный кабинет, а не тот, где мы занимаемся делами поместья. И пусть приведет Фитца Виджиланта!
Я ворвался в дом, едва не оттолкнув слугу, выхватил фонарь у него из рук, бросил через плечо:
– И найди кого-нибудь позаботиться о лошади! – И побежал в кабинет.
Би там, думал я. Она должна быть там. Она всегда считала это место своим самым надежным убежищем, ведь о нем знали только мы вдвоем. Стараясь не обращать внимания на следы вторжения, я промчался по коридорам и вверх по лестнице. Я миновал дверь, которую выломали, так что она до сих пор висела на одной петле. В гобелене зияла дыра – кто-то рубанул по нему мечом и частично стащил со стены, угол лежал на полу. Мой разум отказывался понимать, что происходит. Мою конюшню сожгли, в дом вломились, моя дочь пропала, а привратник и в ус не дует, словно ничего не произошло.
– Би! – крикнул я на бегу и продолжал звать дочь до тех пор, пока не очутился у двери своего кабинета.
По всему дому захлопали двери, послышались встревоженные голоса. Меня не волновало, что я разбудил всех. Как они могут спать, когда дочь хозяина дома пропала?
Дверь в мой кабинет тоже взломали, ее драгоценные доски разрубили. Стеллажи со свитками стояли косо, будто пьяные, привалившиеся друг к дружке, кресло лежало на полу. В столе явно рылись. Мне было наплевать на урон и на украденные тайны. Где моя дочь? Задыхаясь, я постарался поставить взломанную дверь ровно, чтобы попасть в тайный лабиринт.
– Би! – снова позвал я срывающимся в отчаянной надежде голосом. – Папа вернулся, папа уже идет к тебе. О Би, пожалуйста, будь там…
Я потянул задвижку, спрятанную в дверной петле, и, пригнувшись, вошел в тайный лабиринт, скрытый за деревянными стенными панелями особняка. Я нашел любимую каморку Би. Там было пусто, но все выглядело нетронутым, подушки и перья для письма лежали там, где она их оставила. Аромат свечей, сделанный матерью Би, витал в воздухе.
– Би! – крикнул я, все еще надеясь, что она отзовется.
Согнувшись в три погибели, я дошел по ее отметкам мелом до выхода в кладовку. Там, у выхода, я нашел разбросанные по полу огарки и чей-то мокрый носовой платок, уже заплесневевший, – точно не Би. Дверь в кладовую была приоткрыта. Толкнув ее плечом, я протиснулся наружу и плотно закрыл дверь за собой. Теперь даже я не мог бы сказать, где она.
В это время года кладовая должна ломиться от окороков, копченой рыбы и колбас. В ней было почти пусто. Нас ограбили? Украли колбасу? Глупости. Я не знал никого, кто решился бы напасть на Ивовый Лес. А то, что грабители прихватили колбасу, делало происшествие не только загадочным, но и нелепым.
Я вышел из кладовой на кухню. Там хлопотала посудомойка, закутанная в теплую шаль. Ларк, вот как ее звали. Троюродная сестра поварихи Натмег. Мы совсем недавно взяли ее в дом.
– Ой, помещик Баджерлок! Откуда вы появились? Мы не ждали вас так скоро, господин…
– Да уж вижу. Где моя дочь? И леди Шун?
– Простите, господин, не могу сказать. Я тут еще новенькая. Я думала, вы поехали в Олений замок к леди Неттл. А никакой леди Шун я не знаю.
– Что случилось тут, пока меня не было? – вновь спросил я.
Она поплотнее закуталась в шаль:
– Ну, вы поехали в город. Потом писарь Виджилант вернулся и сказал, что вы решили отправиться в Олений замок. А потом был Зимний праздник. И пожар в конюшне. И еще драка, хотя ее никто не видел. Должно быть, кто-то выпил лишнего или даже несколько человек перебрали. Лант не знает, кто ударил его и почему. Он не один пострадал – у кого-то глаз подбит, кто-то зуба недосчитался… Ну, сами знаете, мужики такой народ… А потом явился гонец, только он был, по-моему, полоумный, а то и вовсе чокнутый. Принес подарки для людей, про которых тут никто и не слышал. А потом вы вдруг появляетесь из кладовки, как из-под земли… Вот и все, что я знаю, господин. Ах да, еще управляющий поднял нас всех с постелей, чтобы мы принесли чаю в ваш кабинет. Вы поэтому пришли на кухню, да? Хотите чего-нибудь еще?
Отвернувшись от бессвязно бормочущей посудомойки, я снова побежал по коридорам своего дома. Кровь стучала в висках, в горле пересохло, но пить было некогда. Я заблудился в кошмарном сне, в навеянном драконом мороке, где нет никакого смысла, а проснуться никак не удается. Комната Би была пуста, камин давно остыл, от поленьев остался лишь пепел. Одежный шкаф стоял нараспашку, с вешалок свисали ее рубашонки. Я заглянул под кровать, продолжая звать дочь, хоть и потерял уже всякую надежду. Почему-то никак не удавалось вдохнуть достаточно воздуха. Мысли путались. Мне вдруг отчаянно захотелось свернуться клубком в кровати и уснуть. Не думать больше ни о чем этом.
Нет. Вперед. 
В комнате Шун царил ее обычный беспорядок. Невозможно было сказать, рылся тут кто-то чужой или нет. Ее постель была холодна – в ней давно никто не спал. Простыни и одеяла наполовину лежали на полу, одна занавеска на окне была оборвана. Я пошел дальше. В моей спальне тоже побывали чужаки и все перевернули. Мне было все равно. Где моя малышка? Не обратив внимания на нескольких заспанных слуг, я вышел из коридора, где располагались спальни, пересек вестибюль и бегом бросился в классную комнату и примыкающую к ней спальню писаря.
Распахнув дверь, я ворвался к нему и чуть не умер от облегчения, увидев Ланта. Он приподнялся в постели, бледный, с вытаращенными глазами.
– Что такое? – вскрикнул он. – А, это вы, Баджерлок. Так скоро вернулись?
– Хвала Эде! Лант, где они? Где Шун и Би? Что случилось с конюшней?
С каждым моим словом ужас на его лице только усиливался, мне аж захотелось ударить его, чтоб опомнился.
– Конюшня сгорела в канун Зимнего праздника. Наверное, кто-то был неосторожен с огнем. Шуныби? О чем вы?
Я беспомощно хватал ртом воздух:
– Леди Шун. Моя дочь, леди Би, моя девочка. Где они? Они погибли при пожаре?
– Помещик Баджерлок, успокойтесь. Я не знаю этих леди. Ваша падчерица, леди Неттл, – мастер Силы и живет в Оленьем замке, верно?
Он медленно сел, явно преодолевая боль, одеяло упало с него, открыв моему взгляду толстую повязку поперек ребер.
– Что произошло с тобой? – спросил я, содрогнувшись.
Он распахнул глаза, и на миг его зрачки так расширились, что мне показалось, будто я заглянул во тьму у него в голове. Потом он потер лицо руками, а когда снова посмотрел на меня, по его лицу расплывалась болезненная и смущенная улыбка:
– Мне так неловко… Я слишком много выпил в канун Зимнего праздника. Меня нашли после пожара. У меня откуда-то взялась колотая рана. Может, я напоролся на вилы или еще что-нибудь в этом роде во время пожара? Ничего серьезного, кажется, не задето, но, поскольку я еще недостаточно поправился от прошлых неприятностей, эта рана снова заставила меня лечь в постель. Я должен извиниться перед леди Неттл за то, что, по причине этого несчастного случая, пока не учу местных детей.
Я кое-как подковылял к стулу и опустился на него. Комната шла кругом. Лант смотрел на меня озабоченно. Его отупелое сочувствие было невыносимо. Мне хотелось разбить ему лицо в кровавое месиво. Я закрыл глаза и потянулся к королевскому кругу Силы.
Мне случалось попадать на корабле в шторм, когда воющий ветер уносит любой крик, и голос, превратившись в шепот, без следа растворяется в непроглядном для человеческого глаза тумане над безликими водными просторами. То, что я ощутил в эту минуту, было очень похоже. Моя Сила отказывалась служить мне, как отказываются разгораться мокрые дрова, сколько ни пытайся их поджечь. Я пытался сосредоточить всю свою Силу, превратить ее в острую стрелу, я пытался раскинуть ее до самого неба… Ничего. Я был заперт в собственном теле. И не мог позвать на помощь. А вдруг все это морок, навеянный драконом? Или я застрял в столпе Силы и все вокруг – наваждение, порожденное моим собственным безумием? Как проверить, как убедиться, что это не так?
– Где Ревел? – спросил я Фитца Виджиланта.
Он снова непонимающе уставился на меня.
Я добавил:
– Я велел Диксону привести тебя и Ревела в мой личный кабинет. Ах да… – В самом деле, с чего это я решил, что они найдут меня здесь, в комнате Ланта? – Вставай, Лант. Ты мне нужен.
Что-то промелькнуло в его глазах. Я ожидал, что он примется упираться и ныть, что, мол, у него все болит и сейчас глухая ночь… Но вместо этого я на миг увидел молодого человека таким, каким описывали его Чейд и Неттл.
– Дайте мне пару минут, – попросил он. – Я приду. В ваш личный кабинет, да?
– В кабинет поместья, – передумал я.
Лант начал медленно, скованно вставать с постели, а я поспешил прочь. Мои сапоги грохотали по коридорам, пока я шел обратно в кабинет. Всюду я подмечал следы вторжения. Длинные борозды на стенных панелях, как будто в коридорах шел бой на мечах или топорах и противники отбивали оружие друг друга. Сломанный канделябр.
Двустворчатые двери в кабинет поместья были выбиты и стояли настежь. Внутри на столе меня ждал поднос с чаем и тонко нарезанным мясом, хлебом и сыром. В гардинах, закрывавших двери в сад, зияли дыры, будто им досталось мечом. На ковре темнело пятно. Во мне проснулся волк. Я потянул носом воздух. Старая кровь. Кровь на полу моего кабинета. Мой внутренний зверь припал к земле, насторожив все чувства. Опасность еще не миновала.
Замри. Будь настороже. 
Вошел Диксон, помощник Ревела, нагруженный подносом с бренди:
– Как прекрасно, что вы вернулись, господин, хоть и так неожиданно. Я зашел в ваш личный кабинет, но не нашел вас там и принес еду сюда.
Его слова говорили одно, тон – другое. Невысокий и крепко сбитый, он был одет безупречно, несмотря на поздний час. Он улыбался мне.
Не выдавай себя. Не время. 
Все мои переживания сжались в ледяной ком. Мне нужны были ответы.
– Спасибо. Поставь на стол и садись, Диксон.
Он нерешительно присел на стул и оглядел комнату с едва заметным неодобрением: растерянный слуга, который не понимает, почему плохой хозяин позвал его так поздно.
Наблюдая за его реакцией всем своим существом, я спросил:
– А где же управляющий Ревел?
Я увидел то, чего и боялся: на миг на его лице отразилась растерянность, зрачки расширились; потом он стыдливо рассмеялся и сказал:
– Господин, я не знаю, о ком вы говорите. Управляющий Ивового Леса – это я. Или я чем-то прогневал вас и вы хотите сказать, что я лишился этого места?
– Вовсе нет. Ревел был здесь управляющим до тебя. Ну как, вспоминаешь его теперь?
Снова растерянность и на миг – страх. Потом его черты разгладились.
– Простите, господин. Не помню. Может быть… Да, наверное, я не застал его.
– Леди Шун очень хорошо о тебе отзывалась.
Растерянность медленно перерастала в панику.
– Господин, я не знаю…
– И леди Би. – Я бил вслепую, сам не зная, что ищу, но готовый, если надо, расколоть этого человека, как орех, чтобы добраться до истины.
– Би…
– Кто поджег конюшню? – (Он только взвизгнул без слов.) – Кто напал на имение? Они похитили Би и леди Шун? Убили их? Что произошло?
Его голова задергалась вверх-вниз, грудь стала тяжело вздыматься. Он задышал с трудом, вытягивая губы при каждом выдохе и втягивая при вдохе. Принялся раскачиваться взад-вперед на стуле, беззвучно шевеля губами. В углу рта выступила пена.
Тут раздался дрожащий мальчишеский голос, полный тревоги:
– Помещик Баджерлок, прошу вас!
Другой голос в коридоре злобно гаркнул:
– Назад, парень! Не смей туда входить!
Я повернул голову на шум, и тут Диксон свалился на пол в судорогах. Припадок. Я на собственном опыте знал, каково это. Моя совесть кричала криком, но я велел ей заткнуться и, предоставив Диксону корчиться на полу, повернулся к тому, кто ворвался в кабинет.
Это был сын Толлермена. Мальчишка-конюх с дурацким именем. Его лицо было бледным и перекошенным, и руку он держал так, будто пытался заслониться от удара в грудь. Он бросился ко мне, и тут дверь кабинета распахнул разъяренный Булен. Слуга Фитца Виджиланта явно одевался в спешке – воротник его был расстегнут.
– Простите великодушно, помещик Баджерлок. Мальчишка болен и на голову слаб. Так-то он отплатил нам за то, что его приютили! Парень, иди-ка живо со мной, а не то поутру тебя отсюда вышвырнут!
– Помещик Баджерлок! Скажите ему, что вы меня знаете! Ну пожалуйста, скажите ему!
Голос мальчишки дал петуха – Булен уже шел к нему. Парень еле уклонился от его лапищи.
– Конечно, я знаю тебя. Ты сын Толлермена Орясины, работал на конюшне. – Я повернулся к Булену и строго сказал: – И не тебе, Булен, вышвыривать слуг из моего дома!
Тот замер, где стоял. Мы наняли его недавно, чтобы прислуживал Ланту, и Булен до сих пор еще не вполне понял, в чем заключаются его обязанности. И плохо знал свое место.
Он неуверенно посмотрел на меня и сказал:
– Господин, этот мальчишка – нищий. Мы подобрали его раненого, взяли в дом. Когда его нашли, он все хотел поговорить с писарем Фитцем Виджилантом. Писарь выслушал его, позвал лекаря и разрешил мальчишке пожить в комнате для уроков, пока не поправится. Но он несет всякий бред, аж страшно, и…
– Ступай, Булен. Отведи Диксона в его комнату и уложи в постель. Я сам разберусь с мальчиком. Тебя ведь зовут Персивиранс, верно?
– О, хвала богам, вы знаете меня! Я не сошел с ума! И никакой я не попрошайка! Господин, господин, они пришли и стали убивать и жечь, и я пытался бежать с ней, я посадил ее на лошадь, и мы поскакали, но меня ранили стрелой, и я упал. А что было дальше, не знаю, но потом они проехали мимо меня прочь, в санях, запряженных белыми лошадьми, я видел там леди Би, она сидела в санях, вся закутанная в белый мех. Они увезли ее, господин, и подожгли конюшню, и, кроме меня, никто даже не пытался ее потушить. Одни лошади разбежались, других, наверное, украли, а многие сгорели в стойлах. И мои дед и папаша сгорели! Я видел их тела! А родная мать меня не узнаёт, говорит, не было у нее отродясь такого сына. Господин, они увезли Би, увезли, а меня никто знать не знает!
– Я знаю тебя, – сказал я дрожащим голосом. – Я знаю тебя, парень. Ах, Би… Ее ранили? Кто ее похитил? Куда они направились?
Но мальчишка затрясся, как в лихорадке. Я положил ему руки на плечи, чтобы успокоить, и тут он разрыдался, словно маленький ребенок, и повалился на меня. Я обнял его и прижал к себе, одновременно пытаясь обдумать услышанное.
Он проговорил, уткнувшись мне в грудь:
– В меня попали. Я чувствовал, как стрела прошла насквозь. Сквозь плечо. – Он всхлипнул. – Я очнулся под плащом. Ее плащом. Наверное, это она меня укрыла, чтобы спрятать. Я сохранил его. Такой тонкий, красивый… Я пытался спасти Би, а это она меня спасла…
– Плащ-бабочка! – осенило меня.
– Да, господин.
– Иди-ка сюда, ближе к огню. Садись.
Я оглянулся. Булен по-прежнему стоял в дверях и таращился на нас, Диксон так и валялся на полу. Правда, корчиться управляющий уже перестал – лежал на боку, свернувшись клубком, и смотрел в пустоту.
– Булен! – рявкнул я, и молодой слуга подпрыгнул от неожиданности. – Помоги Диксону! Отведи его в спальню и уложи. А потом попроси писаря Фитца Виджиланта принести мне повязки и мази, которые дал ему лорд Чейд. Если, конечно, от них еще что-нибудь осталось.
– Я могу дать вам мази, если желаете. – Это сказал Лант. Он остановился в дверях, весь бледный, держась одной рукой за косяк. Потом он заметил Диксона на полу и резко спросил: – Что происходит? Этот мальчишка донимает вас своими бреднями?
– Лант… пожалуйста, просто принеси мази и повязки. У Диксона случился какой-то припадок, но ничего страшного, Булен ему поможет.
Отвернувшись от них, я подвел мальчишку к камину, ногой подтащил к огню кресло и усадил парня.
– Вот, садись, Персивиранс. Дай-ка, я посмотрю твою рану.
Мальчишка рухнул в кресло безвольно, словно мешок с мокрым после стирки бельем. Я оставил его сидеть и подошел к столу. Налил себе немного бренди, выпил залпом, налил еще и отнес парню.
– Выпей, – сказал я.
Он будто и не слышал.
Я наклонился заглянуть ему в лицо. Он встретился со мной взглядом.
– Они говорили, я попрошайка. И сумасшедший. Родная мать меня на порог не пустила. Я был весь в крови, а она сказала мне идти в господский дом, а к нам не пустила. – От волнения он говорил все более высоким голосом, наконец горло у него перехватило и на последних словах голос дал петуха.
Я постарался утешить его как мог:
– Ты – Персивиранс, сын Толлермена Орясины, внук Толлмена Дылды. Ты работал у меня на конюшне и ухаживал за лошадью моей дочери. А еще ты учил мою дочь ездить верхом. Выпей это.
Он поднес стакан к лицу и понюхал. Отпил крошечный глоток, передернулся, но под моим строгим взглядом залпом допил остальное. От спиртного у него перехватило дыхание, и ему пришлось трижды глубоко вздохнуть, прежде чем он смог заговорить снова.
– Что с ними со всеми? Отчего их так перекосило? Всех сразу? Я говорю им: «Управляющего Ревела убили!», а они: «Кто такой Ревел?», я говорю: «Леди Би увозят, надо догнать их!», а они: «Не знаем мы такой». А когда я попытался сам отправиться в погоню, они решили, будто я хотел украсть ее лошадь.
Я плеснул еще бренди в его стакан:
– Ты гнался за ними?
Может, мальчик знает, куда направились похитители?
– Я пытался, господин. Но вьюга замела все следы. Мне пришлось вернуться. У меня кровь еще шла. Простите, господин. Простите, что не смог вернуть Би.
– Персивиранс, я пока не знаю, что тут произошло, но мы обязательно разгадаем эту загадку. И для этого ты должен рассказать мне все с самого начала. Я видел, как ты смотрел нам вслед, когда мы уезжали в Дубы-у-воды. Ты собирался выгулять лошадь. Расскажи мне все, что произошло с этой минуты. Все до мелочей. Как это было. Все, что только сможешь припомнить. Давай. Выпей бренди. Один глоток – и все позади. Вот так… Ага, не так уж и плохо оказалось, да? Ну, давай. Расскажи мне. Просто расскажи.
Я подтащил еще одно кресло и сел перед парнем так близко, что наши колени почти соприкасались. И полностью сосредоточился на мальчишке, задействовав и Дар, и Силу. Для Силы его почти не существовало – бывают такие люди. Но внутри все мы животные, и, хотя я плохо знал Персивиранса, мы оба любили Би. Поэтому я стал делать то, что Баррич часто делал со мной, – вдыхал в него ощущение спокойствия и безопасности, чтобы звериное чутье сказало ему: я буду защищать его и ему нечего бояться. Для этого я заставил себя расслабиться и дышать медленно и глубоко. Плечи мальчишки вскоре тоже опустились – помогли бренди и Дар.
– Просто расскажи, – повторил я.
Он медленно кивнул.
Мальчишка уже углубился в описание своего рабочего дня в конюшне, когда Лант принес мази и повязки. Я жестом велел писарю сесть и ничего не говорить. Он охотно послушался. А Персивиранс все рассказывал о самом обычном дне, и слезы текли по его щекам по мере того, как он заново переживал утрату. Тем временем я расстегнул его рубашку и осмотрел плечо. Похоже, повязку давно не меняли. Парень передернулся, когда я отодрал присохшие бинты. Рана выглядела плохо – стрела прошла сквозь плечо, но не так чисто, как я надеялся. Рану лечили настолько старательно, насколько можно было ожидать при уходе за малолетним нищим.
Я отложил мази и чистые повязки и для начала промыл рану с обеих сторон вином. Персивиранс скрипнул зубами, когда я подцепил пальцами клок его рубашки, застрявший в ране. Ухватившись покрепче, я выдернул обрывок ткани. Из раны хлынула кровь. Мальчишка побледнел еще больше.
– Продолжай говорить, – велел я, и он стал рассказывать о том, как в поместье пришел человек с тележкой, запряженной ослом, а в тележке было несколько щенков бульдога, с которыми явно плохо обращались.
Я кивнул и снова промыл рану вином.
Когда я накладывал мазь, Пер наконец перешел к тому, чего я не знал: как Лант, леди Шун и Би вернулись домой той ночью. И как Лант повел Шун в дом, оставив Би мерзнуть в повозке.
Лант слушал и все больше хмурился, а когда мальчик рассказал, как управляющий отнес Би в дом, встал и чопорно заявил:
– Не понимаю, почему вы слушаете этого мальчишку. Он либо безумен, либо затеял какой-то не поддающийся разумению обман. Я никогда не слышал ни о леди Шун, ни о ребенке по имени Би. Позовите управляющего домом – у Диксона есть что сказать насчет этих бредней.
– Сядь, – процедил я сквозь зубы. Кто-то помутил его разум, и я мог простить Ланту, что он не помнит ни Шун, ни Би, но я не мог простить, что он оставил Би заботам мальчишки-грума и управляющего, когда я доверил ее ему. – Не говори ни слова. И не уходи к себе, пока я не отпущу тебя.
– Вы смеете говорить со мной в таком тоне, потому что я бастард? Но мое происхождение ничуть не ниже вашего, и я…
– Сомневаюсь. Как тебе прекрасно известно, я принц Фитц Чивэл Видящий, сын будущего короля Чивэла Видящего, и недавно король официально признал это. Так что сиди и помалкивай.
Вот в таких печальных обстоятельствах мне пришлось впервые воспользоваться своим новообретенным высоким положением. Лант минуту неуверенно смотрел на меня, потом поджал губы. Я снял с пояса нож и стал вырезать повязку подходящего размера.
– Так это правда? Вы и есть Одаренный Бастард?
Это воскликнул мальчишка. Он смотрел на меня во все глаза.
– Да.
Тут он сумел удивить меня. На заплаканном лице мальчика расплылась улыбка.
– Так он правду говорил! Он знал. Мой дед всегда это говорил, он ведь вашего отца помнил. Вот он и говорил, мол, всякий, кто Чивэла видел, враз поймет, что вы его сын. Папаша-то с ним обычно соглашался, но, думаю, просто чтобы дед уже успокоился и перестал твердить свое. Господин, для меня честь служить вам, ведь моя семья служила вашей семье много поколений. И я клянусь вам в верности, вам и вашей дочери, принцессе Би. Отныне и до конца моих дней.
– Спасибо. – Что еще я мог ответить мальчику, который вручил мне свою верность и жизнь? Его слова вызвали в моей душе настоящую бурю, но я упрямо отодвинул чувства в сторону и сказал успокаивающим тоном: – Рассказывай дальше, Персивиранс.
– Я говорил от всей души, господин! – В его голосе прозвучала мальчишеская обида на то, что я не принял всерьез его порыв.
– Я знаю, – сказал я. – И теперь мне как раз нужна твоя верная служба. Мне нужно, чтобы ты продолжал говорить. Я хочу услышать все, что тебе известно, каждую мелочь. Рассказывай дальше.
И он стал рассказывать, как на следующий день пришел на урок и там встретился с моей дочерью. И как она поведала ему, что я сделал на ярмарке. Она гордилась мной. Гордилась. Пока парень говорил, я покосился на Ланта. На лице его отражались смешанные чувства. Может, он помнит какие-то обрывки того дня, только без Шун? Но когда Персивиранс заговорил о том, как они услышали шум и учитель пошел посмотреть, что случилось, Лант снова принялся качать головой. Я строго взглянул на него, и он перестал.
Так я узнал, что Ревел погиб, до последнего пытаясь спасти детей Ивового Леса. Положа руку на сердце, я всегда недооценивал этого человека. А потом выяснилось, что Би помогла детям спрятаться в безопасном убежище, но сама осталась снаружи. Персивиранс описал страшную картину, которую застал в конюшне: кто-то перерезал конюхов, застав их за работой, те даже не успели ничего понять. Среди них были его дед и отец. Перешагивая через тела, он добрался до Капризули и оседлал ее. А потом они с Би предприняли отчаянную попытку отправиться за помощью.
Его подробный отчет о нападении на Ивовый Лес заканчивался на том мгновении, когда его ранили. Придя в себя, он едва успел увидеть, как увозят Би. Когда парень вернулся в поместье, конюшня все еще горела, а люди, которых он знал всю жизнь, утверждали, будто его не существует. На этом месте рассказа его снова затрясло.
– Довольно. Не думай пока об этом, Персивиранс. Я знаю, что ты говоришь правду. А теперь, пожалуйста, попытайся вспомнить – но пока ничего не говори – людей, которых ты видел. Припомни все, что сможешь, о каждом, а потом, когда будешь готов, опиши их мне.
Благодаря Чейду я знал, что это лучший способ добиться подробного описания от человека, не обученного докладывать так, как он обучил меня. Если начать задавать вопросы вроде: «Он был высокий? С бородой или бритый?» – то необученный человек может невольно присочинить то, чего не видел.
Мальчик молчал, а я тем временем перевязывал его плечо. Рана воспалилась, но не сильно – могло бы быть и хуже. Закончив, я помог ему надеть рубашку, потом принес еды и еще бренди.
– Сначала выпей. Одним глотком. А потом ешь и рассказывай.
Он послушно опрокинул бренди, закашлявшись даже сильнее, чем после первых порций, и поспешно зажевал спиртное куском хлеба, чтобы отбить вкус. Я ждал. Он был почти что пьян, как я и хотел, – в таком состоянии мысли текут свободно, не стесненные ограничениями.
И он поделился со мной наблюдениями, каких и следовало ожидать от конюха. Лошади серой масти, странные белые седла… А у мужчин – кажется, на них были кольчуги, – лошади крупные… И седла их смахивали на калсидийские.
Говорили враги на чужом языке. Я ничего не спросил, но мальчик сам вспомнил, как какой-то человек на лошади кричал: «Кринцен, кринцен!»
Кар инсе йен. «Всем сидеть» по-калсидийски.
Калсидийцы в Бакке. Вооруженный отряд налетчиков? Который проехал через Шокс и Фарроу только для того, чтобы напасть на уединенное поместье в Бакке и украсть мою дочь? Это звучало совершенно бессмысленно… пока Персивиранс не рассказал, как женщина с добрым лицом, явившаяся вместе с захватчиками, стала расспрашивать о бледном мальчике или юноше. Тогда я понял, кто был им нужен. Нежданный Сын, мальчик, которого посланница Шута заклинала меня найти и защитить. Я по-прежнему не догадывался, где его искать, но теперь картина начала проясняться. Они решили взять заложников, чтобы обменять их на Нежданного Сына. А кто лучше подходит на эту роль, чем дочь хозяина дома и благородная дама?
Когда Персивиранс рассказал, что некоторые из чужаков – те, что были безоружны, но заодно с воинами, – были на диво бледные, со светлыми волосами и бесцветными глазами, кровь застыла у меня в жилах. Неужели это те, кто преследовал посланницу? Ну конечно. Она же говорила, что за ней гонятся. Безумные предостережения Шута наконец обрели зловещий смысл. Эти бледные люди, должно быть, Слуги из Клерреса. Шут предупреждал, что они идут по следу посланницы. А может, и по его следу? Что, если для них так же важно разыскать самого Шута, как и его Нежданного Сына? Вдруг они решили, что я нашел Шута и спрятал его в Ивовом Лесу? Может, это его они здесь искали? Но при чем тут калсидийские солдаты? Возможно, это наемники… И как им удалось проникнуть так далеко на земли Шести Герцогств, до самого Бакка, незамеченными? Королевские дороги патрулируют солдаты большей частью для того, чтобы отбить охоту у разбойников подстерегать путников, но в их обязанности также входит докладывать обо всех необычных происшествиях. Такой большой верховой отряд, явно состоящий из чужеземцев, более чем необычен. О нем должны были доложить. Если бы запомнили.
– Это все, что я помню, господин.
Мальчик выглядел совершенно опустошенным. И таким же усталым, каким чувствовал себя я. Вряд ли он в последнее время хорошо спал.
Я перебирал в голове имеющиеся сведения. Допустим, чужаки увезли Би и Шун в качестве заложниц. Допустим, они хотят обменять их на Нежданного Сына. Мальчика у меня нет, но есть Шут. Смогу ли я использовать его в качестве наживки, чтобы подманить врагов? Хватит ли у него воли согласиться на такой обмен?
Следующая мысль разбила все эти умопостроения в пыль. Если Би – заложница, чужаки не увезли бы ее в неизвестном направлении, затуманив разум свидетелям. Как они собираются шантажировать меня ею, вынуждая искать Нежданного Сына? Если только у них нет надежного укрепленного логова поблизости, откуда можно успешно торговаться. Как бы я поступил на их месте? Повез бы заложников к калсидийской границе или к побережью? И уже оттуда потребовал бы, чтобы мы выдали в обмен Нежданного Сына? Возможно.
– Поешь. Я сейчас вернусь, – сказал я мальчику, потом повернулся к Ланту и погрозил ему пальцем: – А ты сиди здесь. Я с тобой потом поговорю.
Он не сказал ни слова.
Пока я шел по коридору к комнате, где когда-то была детская Би, меня вдруг накрыла огромность произошедшего несчастья. Я покачнулся и вынужден был прислониться к стене. Минуту я стоял, ожидая, пока отступит темнота по краям поля зрения. А потом одним рывком отшвырнул свою слабость, проклиная ее за то, что она мешает мне действовать именно теперь, когда мне нужно все мое хладнокровие. Переживания подождут, пока я не соберу все сведения, необходимые, чтобы составить план действий. Теперь не время казнить себя и предаваться бесплодным сожалениям о том, что я сделал или мог бы сделать. Я должен быть сильным и безжалостным, чтобы выследить врагов.
Я вошел в детскую. Тут, по крайней мере, никто не двигал мебель и не рылся в поисках поживы. Возможно, никто не пытался здесь спрятаться, возможно, чужаки просто прошли мимо. Ну почему Би не спряталась здесь? Пустой вопрос.
Взяв подушки и одеяло, я вернулся в кабинет. Бросил их на пол перед очагом, запретив себе думать о том, как непочтительно обхожусь с вещами Молли. Я показал Персивирансу на эту постель:
– Персивиранс… Когда поешь, ложись тут. Постарайся поспать. Если вдруг вспомнишь что-нибудь еще, пусть даже это покажется тебе совсем мелким и незначительным, сразу расскажи мне.
– О да, господин, – кивнул он и снова вернулся к еде.
Он ел жадно, как изголодавшийся пес. Должно быть, его толком не кормили эти дни. Скоро он насытится и сможет заснуть. Некоторое время я разглядывал мальчика. Он потерял отца, родная мать не признает его, и я – единственный в целом мире, кто помнит его имя. Он поклялся мне в верности, и теперь он мой. Первый вассал принца-бастарда. В чем-то это даже правильно.
Я взял свое кресло и переставил его так, чтобы сесть лицом к Ланту. Я сел так близко, что ему пришлось выпрямиться и поджать ноги, чтобы мы не соприкасались.
– Твоя очередь, – сказал я. – Расскажи мне все, что было, с той минуты, когда я перерезал глотку собаке.
Он уставился на меня, облизал губы:
– Мы поехали в город. Там один человек жестоко обращался с собакой, вы ударили его, а собаке подарили быструю смерть.
– Зачем мы поехали в город, Лант?
Я не сводил глаз с его лица и видел, как он лихорадочно перебирает воспоминания, которые ему оставили.
– Чтобы купить еще дощечек для моих учеников.
Я кивнул:
– Потом мы зашли перекусить в таверну. И я, и Риддл очень спешили. Почему?
Он нервно сглотнул:
– Вы не объяснили.
Я снова кивнул. И приблизился к нему – не физически, а сначала Даром, ощутив его как живое существо, а потом Силой. Я не знал, удастся ли мне проникнуть в разум Ланта, но подозревал, что кто-то уже сделал это. Мне вспомнился мимолетный разговор с Чейдом. Старик однажды спросил, возможно ли использовать Силу, чтобы заставить человека забыть что-то. Я тогда ответил, что не хочу даже думать о таком применении магии. Оба раза, когда мне приходилось с подобным сталкиваться, это приносило только горе. Мой отец заставил мастера Силы Галена забыть о ненависти к нему, и в результате тот обратил свою ненависть на меня. По иронии судьбы Гален сделал то же самое, чтобы «затуманить» меня, как выразился Верити. Он вторгся в мое сознание и Силой заставил думать, что у меня нет таланта к магии. И даже после того, как мой король сделал все, чтобы разогнать облака, туманившие мой разум, я так никогда и не обрел прежней уверенности в своих способностях. И всегда подозревал, что это из-за Галена и его недобрых чар мой талант к Силе так переменчив.
Я не хотел вламываться в голову Ланта. Но все мои вопросы к Диксону остались без ответа и только вызвали у него припадок. С Лантом я не мог допустить такого. Персивиранс рассказал, что Ланта ранили, когда его и других обитателей дома согнали в кучу на подъездной дороге. Возможно, это означало, что он пытался дать бой чужакам. Пожалуй, с этого и начнем.
– Дай мне осмотреть твою рану.
Он испуганно отшатнулся от меня:
– Лекарь уже обработал ее. Ее лечат наилучшим образом.
– И что он сказал?
– Что в меня что-то воткнулось. Вилы, наверное.
– Или клинок. Он ведь сказал, что тебя ударили мечом, верно?
Его глаза распахнулись широко-широко. Он неуверенно покачал головой, робко не соглашаясь со мной, потом отчаянно замотал ею.
– Господин? Принц Фитц Чивэл Видящий?
Я повернулся к двери, удивленный таким обращением. Там стоял молодой человек, не старше двадцати лет, одетый в ливрею королевского гонца. Его нос и скулы были красные от мороза, выглядел он изможденным.
– Силдвелл, – приветствовал я его.
На лице его отразилось легкое удивление.
– Да. Мне велели вернуться сюда и поговорить с вами.
Я подавил вздох:
– Входи, согрейся у огня и, пожалуйста, начни разговор, как подобает хотя бы немного обученному гонцу.
– Это все туман. – Он подошел к камину и встал возле Персивиранса. – Из-за него трудно сосредоточиться. Я хочу просто уснуть и ни о чем не думать.
Я наконец заметил, что мальчишка задремал, свернувшись клубком у огня. Силдвелл посмотрел на него, потом на сердитого Фитца Виджиланта и подобрался. Выпрямив спину, он извлек из поясной сумки жезл гонца и, держа его на виду, заговорил:
– Господин, я принес вам известия от лорда Чейда из Оленьего замка. Мне было поручено доставить известия и подарки для леди Би, леди Шун и писаря Фитца Виджиланта в Ивовый Лес. Однако по прибытии мне сказали, что двое из получателей отсутствуют. Я прибегнул к магии Силы, чтобы сообщить об этом лорду Чейду и запросить дальнейших указаний. Хотя мой талант к Силе невелик, я никогда не испытывал сложностей, если требовалось просто передать сведения. Но на сей раз я не смог сделать это так, чтобы меня поняли. Тогда я решил послать сообщение с птицей. Я попросил принести мне ее, но мне сказали, что в доме нет почтовых птиц. Мне было известно, что это неправда. Всех птиц я нашел мертвыми в голубятне. Их задушили либо свернули им шеи. Никто не потрудился убрать мертвые тушки. Когда я указал на это управляющему, он сказал, что в доме нет голубятни. Он сказал это, стоя рядом со мной и глядя на голубятню.
Полагаю, господин, – продолжил он, – вы присутствовали в Силе, когда леди Неттл и остальные пытались связаться со мной. Тогда вы уже знаете, насколько плохо нам удалось понять друг друга. После долгого и трудного дня, полного недоверия и лжи, я счел за лучшее вернуться в Ивняки и пропустить кружку эля. После того как я настаивал, что принес послание двум леди, которых здесь не знают, я стал нежеланным гостем в этом доме. Однако по мере того, как я удалялся на лошади все дальше от поместья, туман и тяжесть, которой он наполняет воздух, постепенно рассеивались. Добравшись до Ивняков, я смог связаться с лордом Чейдом и королевским кругом Силы. Они велели мне как можно скорее вернуться сюда и сообщить вам, что Олух и лорд Чейд рассчитывают быть в поместье к утру. Лорд Чейд приказал мне позаботиться, чтобы с первыми лучами рассвета у камня Правосудия на Висельном холме их ждали оседланные лошади. Я выполнил это распоряжение. – Помявшись, он добавил: – Я побоялся, что никто здесь не станет меня слушать, поэтому нанял лошадей в Ивняках, чтобы отвести их на холм утром. Я сказал, что вы щедро заплатите.
– Спасибо, – сказал я. – А разве леди Неттл не прибудет вместе с лордом Чейдом и Олухом?
Он вскинул брови:
– Господин, я слышал, она ждет ребенка. Беременным нельзя пользоваться столпами Силы.
– Но почему?
– Об этом говорилось в свитке, который недавно перевели, лорд Чейд заставил всех нас с ним ознакомиться. Возможно, вам еще не успели об этом рассказать. Беременная женщина, пройдя через камень Силы, часто выходит из него, гм, небеременной.
– У нее случается выкидыш?
– Нет, господин. Все куда более загадочно. Плод просто исчезает. Известно два случая, когда такое произошло. И третий – когда сквозь камни Силы провели кобылу для случки с жеребцом. Когда ей настало время рожать, ее отправили домой тем же путем, однако она появилась из камня с пустой утробой.
Меня пробрал озноб. Я никогда не слышал ни о чем подобном. И это снова заставило меня прочувствовать, как же мало мы на самом деле знаем о камнях Силы. Нерожденный ребенок исчезает. Куда? Как? В известном смысле это и не важно. Что пропало – то пропало.
– Хвала Эде, что Чейд нашел этот манускрипт! – проговорил я слабым голосом.
– Воистину, господин. Так что леди Неттл останется в замке. Лорд Чейд и Олух хотят лично изучить туман, который я описал. Возможно, Олуху удастся противостоять ему.
Я запретил себе надеяться на это. Мне становилось дурно при мысли, что скоро придется посмотреть в глаза Чейду и признаться, что я не имею ни малейшего представления о том, куда подевалась Шун. Надо срочно попытаться узнать больше. Я позвонил в колокольчик, чтобы вызвать слугу. Никто не пришел. Тогда я вышел в вестибюль и громко позвал Булена.
Когда я вернулся в кабинет, Фитц Виджилант спросил:
– Вы закончили со мной? Теперь я могу вернуться в постель? Как видите, я не вполне здоров.
Я постарался говорить как можно мягче:
– Я вижу, что тебе плохо, Лант. А еще я вижу кое-что, чего не видишь ты. Кто-то затуманил твой разум. Тебя заставили забыть многое из того, что произошло здесь за последние дни. Тебе известно, что такое магия Силы. Ты слышал, как она действует на людей. Кто-то использовал Силу или какую-то подобную магию, чтобы сбить вас всех с толку. Вы проходите мимо кровавых пятен на коврах и сорванных с петель дверей, не замечая ничего необычного. Несколько слуг убиты, а вы даже не помните их. Двое из наших домочадцев пропали. Леди Би, мою младшую дочь, увезли, леди Шун пропала бесследно. Может быть, ее убили, а труп сожгли в конюшне вместе с другими. Может быть, тоже похитили. – Мой голос задрожал. Я умолк и несколько раз глубоко вздохнул. – Сегодня я попытаюсь выяснить, помнит ли кто-нибудь в доме хоть что-то из той ночи. Потому что вот этот мальчик, спящий у камина, действительно наш грум, он вырос здесь и его семья служит моей семье уже в третьем поколении.
Пока я говорил, лицо Фитца Виджиланта делалось все более застывшим. Где-то на середине моей речи он начал качать головой. Под конец он снова опустился на стул и скрестил руки на груди.
– Помещик Баджерлок, все это звучит как бред безумца, как и россказни мальчишки.
– Не сомневаюсь. Однако уверяю тебя, я в своем уме. Где Булен?
– Отправился спать, полагаю. Я бы охотно сделал то же самое.
Мне захотелось ударить его, но гнев испарился так же быстро, как и вскипел. Лант не виноват, что ему заморочили голову. Я переглянулся с Силдвеллом.
– Безнадежно, – сказал тот. – Может быть, лорд Чейд и Олух сумеют достучаться до него. Но я никогда не испытывал ничего подобного. Все время приходится преодолевать сопротивление, чтобы двигаться и даже чтобы просто мыслить. Как будто бредешь по горло в густом вареве из бессилия и сомнений.
Я не сразу смог ответить.
– Я думал, что один это чувствую.
Он покачал головой:
– Нет. Чем дальше я уезжаю отсюда, тем легче становится на душе, тем яснее я могу мыслить. Заставить себя вернуться было нелегко. Мне просто отчаянно не хотелось ехать по этой дороге. Как будто кто-то околдовал весь Ивовый Лес, чтобы отогнать гостей.
– Может, так и есть, – неохотно согласился я.
Повернувшись к Фитцу Виджиланту, я снова попытался вложить в голос теплоту и заботу:
– Ступай спать, Лант. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это – и через то, о чем ты помнишь, и через то, о чем забыл. Иди в постель и спи, пока есть время. Завтра нам всем предстоит долгий и трудный день.
Лант не заставил себя долго упрашивать. Он встал и глянул на меня с недобрым прищуром:
– Меня подняли среди ночи, меня оскорбили, мной помыкали. Не за этим я приехал в Ивовый Лес.
Он был зол. Наверное, на его месте и я бы рассердился. Постаравшись сдержать свои чувства, я ответил:
– Если бы ты вспомнил, что на самом деле лорд Чейд и леди Неттл прислали тебя сюда, чтобы ты стал учителем леди Би… – Тут я понял, что все безнадежно, и махнул рукой.
Лант отвернулся от меня и вышел, не сказав больше ни слова.
– Тебе выделили комнату? – спросил я Силдвелла.
– Да.
– Тогда лучше ступай туда и тоже постарайся по возможности отдохнуть.
– Спасибо, господин. – Он кивком указал на графин с бренди. – Не возражаете, если я возьму это с собой, чтобы скрасить одиночество?
Да уж, застенчивостью этот парень явно не страдал. Неттл права, он и впрямь дурно воспитан. А еще он положительно мне нравился.
– Вперед. И спасибо тебе за все, что ты сделал сегодня.
– Не за что, господин. Но я был бы совершенно счастлив покинуть ваш дом как можно скорее.
Он отвесил мне шутовской поклон и направился к двери, по пути прихватив графин. Я сел на стул, где раньше сидел Лант, и стал смотреть в огонь. И понял, что ничего не чувствую. Я заглянул себе в душу в поисках горя из-за похищенной Би или гнева на чужаков, но не нашел там даже мучительного чувства вины. Правильно Силдвелл сказал: густое варево бессилия. Я чувствовал себя бесполезным, беспомощным и усталым. Отупение и безволие окутало Ивовый Лес. Тоска – вот единственное чувство, которое мне удалось пробудить в себе. Я должен был бы рвать и метать, я должен был жаждать мести. Вместо этого мне захотелось убить себя. Нет. Не теперь. Я встал и потеплее укрыл мальчишку-конюха, спящего на полу у камина. Моего вассала.
Взяв свечу, я побрел по коридорам. Сперва я направился в свою спальню, но не смог найти там себе места. Тогда я снова навестил комнату леди Шун, но если в беспорядке, царившем там, и скрывались какие-то подсказки, я не мог их отыскать. Я пошел в спальню Би. Среди раскиданных вещей я заметил ракушки, которые мы купили ей в Дубах-у-воды. Теплая красная шаль висела на стуле. Платки, которые Би выбрала для Ревела, лежали на столике у кровати нетронутые. Ей так и не довелось порадоваться, вручив ему этот подарок.
Я вышел и снова стал бродить по дому, пока ноги не принесли меня в мой личный кабинет, где похозяйничали чужаки. На миг мне захотелось разжечь огонь в камине и посидеть у огня, приводя мысли в порядок, но вместо этого я открыл потайную дверь и направился в логово Би. Когда я сворачивал за угол, Дар сказал мне, что там кто-то есть, и в сердце моем встрепенулась надежда. Однако это оказался лишь черный кот, который обиженно сощурился при свете свечи. Он лежал, уютно свернувшись на подушках, и смотрел на меня, как на досадного, но незначительного нарушителя его покоя. Я посмотрел на него в ответ.
Ее здесь нет. 
Кого нет? Би? 
Девочки, которая обещала кормить меня рыбой и колбасой, если я буду ловить для нее крыс и мышей. 
Я сдержал свое нетерпение.
Кто-то украл ее. Можешь рассказать мне о людях, которые ее увезли? 
Они забрали всю рыбу. И все сосиски. 
Да, я видел. Что еще ты о них знаешь? 
Некоторые воняли. Другие нет. 
Я молча ждал. Кошки любят поболтать, но не любят, когда говорят другие. Им нравится, чтобы их слушали. Но кот просто сидел и молча смотрел на меня, и я отважился спросить:
А еще? 
Они пришли за ней. Те, что не воняли. 
Что? 
И снова повисло молчание. Мой вопрос так и остался без ответа. Тогда я сказал вслух:
– Интересно, они правда унесли все сосиски и колбасу? Пойду-ка в кладовку и проверю.
И, отвернувшись от кота, я двинулся по узким проходам. Переступив через надкушенный ломоть хлеба, я подобрал одну из валявшихся на полу свечей и зажег ее от своей, уже почти догоревшей. Огарок был погрызен мышами, но не сильно. Прежде чем открыть дверь в кладовку, я постоял, прислушиваясь. Мешки с бобами и горохом стояли нетронутые. Грабители увезли только мясо и рыбу – припасы, которые в пути заканчиваются первыми. И что из этого следует?
Ничего не осталось,  – подтвердил кот.
– А сыр ты любишь? Или масло?
Кот посмотрел на меня с любопытством. Я закрыл дверь в лабиринт и спустился по короткой лестнице в каменный погреб, где был устроен ледник. Там на полках стояли кувшины с летним маслом и лежали круги сыра. Либо эти продукты не заинтересовали чужаков, либо они просто не нашли погреб. Я снял с пояса нож и отрезал большой ломоть сыра. И вдруг почувствовал, что проголодался. Мне стало стыдно – моя дочь и леди Шун похищены, жестокие чужаки в эти самые минуты увозят их во тьму и холод, как же я могу хотеть есть? Или спать.
Но я хотел.
Я отрезал еще один ломоть сыра, уже для себя, и направился на кухню. Когда я подошел к столу, кот тут же запрыгнул на него. Это был черно-белый красавец, весь гладкий и здоровый, если не считать сломанного когда-то хвоста. Я покрошил ему сыра и отошел, чтобы отрезать себе хлеба и налить кружку эля. Когда я вернулся, кот уже доел угощение и самовольно потянул лапой следующий кусок. Я не стал возражать. Мы молча ели, я старался быть терпеливым. Интересно, может ли кот сказать мне что-то полезное?
Он покончил с едой первым и принялся намывать усы и мордочку. Когда я отставил пустую кружку, кот перестал умываться и посмотрел на меня.
Те, что не воняли, вообще не пахли. 
По спине у меня пробежали мурашки. Мой волк звал Шута Лишенным Запаха. Потому что Шут действительно ничем не пахнет. И для моего Дара его как будто не существует. Неужели это свойство всех, у кого в роду были Белые?
Они перестали убивать, как только закогтили ее. Они взяли только ее. И еще одну. 
Ничем не выдав своего интереса, я вернулся в погреб за следующей порцией сыра. Уселся за стол, отломил внушительный кусок и положил перед котом. Кот посмотрел на еду, потом снова на меня.
Они взяли женщину. 
Леди Шун? 
Я не запоминаю человеческих имен, они мне неинтересны. Но да, может, ее звали и так. 
Он нагнулся и стал есть.
– Девочка, которая обещала тебе сосиски и рыбу… Они… делали ей больно?
Не доев сыр, кот вдруг решил поухаживать за своими когтями. Я ждал, пока он лизал лапы и выкусывался. Так продолжалось довольно долго, потом он поднял глаза на меня.
Однажды я ее поцарапал. А она стерпела.  – Кот ссутулился над остатками сыра. – Боль – не то, чего она боится. 
Я не знал, как это понимать, утешаться или ужасаться. Оставив кота доедать сыр, я вернулся в кабинет поместья. Мальчик даже не шелохнулся, когда я бросил в камин последнее полено. Вздохнув, я взял все еще не просохший плащ Чейда и, запалив фонарь, который позаимствовал у привратника, направился к выходу.
Я хотел просто принести дров, но едва я вышел в ясную морозную ночь, как в голове у меня прояснилось. Словно холод, сам по себе неприятный, частично отогнал жуткую вялость и усталость. Вместо того чтобы идти к поленнице, я направился к пепелищу конюшни. По пути я пересек подъездную дорогу. Недавно выпал снег. Никаких следов не осталось. Я долго ходил кругами, а затем тщательно осмотрел снег между домом и конюшнями в поисках санной колеи. Но снег укрыл все. Следов полозьев уже было не отличить от следов повозок из поместья. Я прошел в темноте по дороге, ведущей в Ивняки. Где-то тут истекал кровью Пер, где-то тут схватили Би. Но я не нашел никаких признаков ни того ни другого. Только отпечатки копыт моей лошади и лошади Силдвелла. И все. Никто больше не проезжал тут все эти дни. Вьюги и метели замели следы чужаков так же безнадежно, как неведомая магия стерла воспоминания слуг и Ланта.
Некоторое время я стоял, глядя в темноту. Холодный ветер продувал до костей. Куда и зачем увезли мое дитя? Что толку быть принцем, если принц так же беспомощен, как презренный бастард?
Я повернулся и медленно побрел назад к дому. Идти было так трудно, словно в лицо дул ледяной зимний ветер. Мне не хотелось возвращаться в этот дом. С каждым шагом на душе становилось все тяжелее. Добравшись до поленницы, я набрал в плащ достаточно дров, чтобы хватило до утра. Волоча ноги, я понес свою ношу в дом.

Глава 12. Шейзим

Кориоя, первый Слуга, так писал о своем Белом Пророке: «Он не первый и не последний в истории. Каждому поколению дан тот, кто живет среди обычных людей и благодаря дару провидения ведет мир к лучшему будущему. Мне выпала честь быть Слугой его, записывать сны моего бледного господина и вести счет дорогам судьбы, кои он из кривых сделал прямыми и безопасными». 
Таким образом, Кориоя был первым, кто назвал себя Слугой. Некоторые думают, что он был также и Изменяющим Терубата. Однако записи о тех днях столь обрывочны, что я, как Слуга, не решаюсь утверждать этого. 
И вопреки всем Слугам, бывшим до меня и служившим Белым Пророкам в первую очередь в качестве летописцев, я готов высказать мысль, возможно, крамольную. Почему Пророк непременно должен быть лишь один? И даже если так, кто решает, кому из множества людей с бледной кожей и бесцветными глазами суждено стать этим единственным? И умоляю, объясните мне, где, собственно, проходит грань между поколениями, когда заканчивается время одного Пророка и начинается время другого? 
Я задаю эти вопросы не ради того, чтобы посеять раздоры или сомнения, но лишь для того, чтобы воззвать к вам, Слуги: давайте же откроем глаза так же широко, как Белые Пророки! Давайте признаем, что будущее не одно – будущих много. На бесчисленных перекрестках, где будущее становится прошлым, бесконечное множество возможностей умирает и бесконечное множество рождается. 
Так давайте же перестанем звать бледное дитя «шейза», что на древнейшем нашем языке означает «тот самый, единственный», а будем звать его «шейзим», «тем, кто может оказаться единственным». 
Воистину, пора нам самим прозреть и признать, что, когда мы, Слуги, выбираем, как нам должно, шейзу, мы выбираем будущее мира. 
Кечуа, Слуга Сорок первой родовой ветви

Мы ехали прочь от дома. Нас было больше, чем мне сперва показалось, – человек двадцать солдат и еще примерно столько же людей Двалии. Перед большими санями, в которых везли меня, шли еще двое саней поменьше, нагруженные едой. Солдаты и люди Двалии ехали верхом. Путешествовали в основном затемно, двигались медленно, избегая больших королевских дорог и выбирая вместо них петляющие проселки или даже проезжая напрямик через пастбища. Похоже, мы обошли стороной лес и пересекли необжитые земли, держась подальше от ферм и усадеб, которые порой мелькали на горизонте. Мой разум заполнили холод и тьма и глухой стук копыт. Иногда верховые направляли лошадей прямо через нетронутый снег, и сани, кренясь, шли за ними.
Я постоянно мерзла, несмотря на все меха и плащи, в которые меня укутали. Когда мы останавливались на дневку, мои похитители разбивали лагерь и велели мне спать, но я так мерзла, что не могла расслабить закоченелые мышцы. Однако холод, сковавший меня, не имел ничего общего с обычным зимним морозом. Думаю, это был тот же холод, что сковал Шун. Она была застывшей, как зимнее озеро, и даже двигалась, как окоченевший труп. Она не говорила и почти не заботилась о себе. Одна из девушек Двалии, Одисса, закутала Шун в пушистую белую шубу. Она же вкладывала ей в руки еду, давала кружку с горячим супом. Тогда Шун иногда ела, а иногда просто сидела с кружкой, пока суп не превращался в мерзкую застывшую жижу. Тогда Одисса забирала кружку и выливала суп обратно в общий котел. А Шун, замерзшая и голодная, ползком пробиралась по шкурам и одеялам обратно в дальний угол палатки.
У Одиссы были жидкие, но длинные черные волосы, покрытая пятнами бледная до белизны кожа и глаза цвета скисшего молока. Один глаз сильно косил. Нижняя губа всегда безвольно болталась, рот был приоткрыт. Мне было неприятно смотреть на нее. Одисса выглядела больной, но двигалась как здоровая и сильная. Она тихо напевала, когда ехала на своей белой лошади рядом с нашими санями, и порой смеялась над чем-то со своими спутниками по ночам. Была в ней какая-то неправильность, словно она родилась наполовину недоделанной, и я старалась поменьше глазеть на нее. Казалось, всякий раз, когда мой взгляд натыкался на Одиссу, ее косой глаз, двигавшийся будто по собственной воле, оказывался направлен на меня.
Днем мы стояли лагерем в лесу, обычно вдалеке от дорог. А по ночам, как бы темны они ни были, как бы ни бушевала вьюга, верховые и упряжки упрямо двигались вперед. Одна из бледных девушек всегда ехала впереди, остальные двигались за ней, не задавая вопросов. Где-то в темных глубинах моей души родилось предположение, что чужаки возвращаются по собственным следам, тем же путем, что и пришли. Я гадала, откуда они, но мысли, холодные и вязкие, как остывшая каша, отказывались подчиняться.
Белые, белое… Вокруг было столько белого! Мы путешествовали в мире, окутанном белизной. Снег шел почти каждый день, смягчая и сглаживая все вокруг. Когда дул ветер, он наметал сугробы, такие же бледные, как лица спутников Двалии. Их палатки были белыми, и белыми были многие одеяла и плащи, и туман, который, казалось, распухал и распускался цветком вокруг нас, тоже был белым. Лошади были белыми и светло-серыми. У меня постоянно болели глаза от попыток различить белые силуэты среди белизны ледяного мира.
Чужаки разговаривали между собой, однако их слова проходили мимо моего сознания, смысла в них находилось не больше, чем в скрипе полозьев по снегу. Они говорили на журчащем языке, где слова перетекали одно в другое и голоса взлетали вверх птичьими трелями и опускались вниз, как в песне. Мне удалось запомнить несколько имен, но лишь потому, что их часто повторяли. Меня они звали «шейзим» – имя шелестело и тихонько дрожало. Может быть, мало кто из них говорил на моем языке, а может, они просто не считали нужным общаться со мной. Они перебрасывались фразами поверх моей головы и вокруг меня, когда выгоняли из саней в палатку и наоборот. Они совали мне в руки миски с едой и забирали пустые. Они почти не давали мне побыть одной – правда, все-таки позволяя Шун и мне отходить, когда этого требовал зов природы.
С тех пор как я сказала, что мне нужна Шун, они согласились, чтобы она все время была рядом со мной, и больше ни о чем не спрашивали. Я предпочитала спать рядом с ней, а днем Шун ехала со мной в санях. Иногда к нам подсаживались Двалия, Одисса и туманный человек, Виндлайер. А иногда они ехали верхом или кто-то из них садился на козлы рядом с возницей. Мне не нравилось их соседство, но благодаря ему я чувствовала себя в большей безопасности. Они переговаривались тихими голосами, созвучными поскрипыванию упряжи, стуку копыт, скрипу полозьев. Без них тьма подступала ближе. Несколько раз я выныривала из своего полузабытья и замечала, что по бокам наших саней едут солдаты и поглядывают на Шун, как собаки, прикидывающие, не стащить ли косточку со стола, пока никто не видит. Она будто не замечала этих взглядов, но у меня от них кровь стыла в жилах. Особенно меня тревожил солдат с волосами цвета спелых желудей. Я запомнила его, потому что раз или два он один ехал рядом с нашими санями. Другие всегда держались по двое – по трое, глазели на Шун, переговаривались и коротко, хрипло смеялись. Иногда они просто смотрели в упор на нее или на меня. Я старалась отвечать им таким же упрямым взглядом, хотя это и нелегко, когда мысли путаются и не слушаются. Но вскоре их лица теряли упрямое выражение, рты чуть приоткрывались, и солдаты придерживали лошадей, чтобы отстать от саней и присоединиться к отряду. Думаю, это действовала магия туманного юноши.
Мы ехали сквозь темные зимние ночи, когда почти все люди спят. Дважды, когда мы выбирались из леса на проселочную дорогу, я замечала других путников. Они проезжали мимо, вряд ли замечая нас. Мне вспомнились старые сказки о том, как порой с нашим миром на миг соприкасаются иные миры. Это было очень похоже – нас и тех путников словно разделяло мутное стекло. Мне и в голову не приходило позвать на помощь. Теперь моя жизнь заключалась в том, чтобы сидеть в санях Двалии и ехать сквозь бескрайние снега. Мир сжался до узкой тропы, и я шла по ней, как собака по следу.
Мы с Шун спали рядом в одном углу большой палатки. Я была бы рада прижаться спиной к ее спине, потому что даже под горой мехов и плащей все равно мерзла. Думаю, Шун мерзла не меньше, а то и больше, чем я, но когда однажды я во сне привалилась к ней, она коротко, пронзительно вскрикнула, разбудив меня, Двалию и Одиссу. Шун ничего не сказала, только отползла как можно дальше, прихватив почти все наши одеяла. Я не стала жаловаться. Тут нечего было обсуждать. Точно так же я без вопросов принимала жидкий темный суп на каждой кормежке и то, как Одисса причесывала щеткой мои короткие волосы и втирала какое-то жидкое снадобье в мои руки и стопы на рассвете, перед сном. И снадобье, и ее руки были ледяными, но у меня не хватало духу воспротивиться.
– Это чтобы твоя кожа не потрескалась, шейзим, – говорила она. Слова влажно булькали на ее никогда не смыкающихся до конца губах.
От ее прикосновений меня пробирала дрожь. Казалось, сама Смерть оглаживает мне руки.
Я быстро привыкла к этой суровой жизни. Плен погрузил меня в забытье. Я не задавала вопросов, вообще не разговаривала с похитителями. Я ехала молча, настолько сбитая столку, что не сопротивлялась своей участи. Мы останавливались, и я сидела в санях, пока помощники Двалии суетились вокруг, как муравьи. Складывали костры, ставили палатки. Солдаты Эллика становились отдельным лагерем, чуть поодаль от нас. Люди Двалии готовили для них еду в трехногом котле, но бледные и солдаты никогда не ели вместе. Я вяло размышляла, чье это решение, Эллика или Двалии. Когда еда была готова, меня звали, и я выходила из саней. Мы ели, спали, пока не угасал короткий зимний день, а когда наступал вечер, вставали, снова ели и отправлялись в путь.
Одним снежным утром, на рассвете, спустя несколько дней после начала нашего путешествия, я съела все, что было в моей миске. Жидкий отвар, который дали в качестве питья, мне не нравился, но меня мучила жажда. Едва я опустошила кружку, как мой желудок протестующе сжался. Тогда я встала и пошла следом за Шун, которая, похоже, ощутила ту же нужду. Она отвела меня к густым кустам, росшим в стороне от лагеря.
Я присела за ними, чтобы облегчиться, и тут откуда-то поблизости раздался ее голос:
– Будь осторожна. Они думают, что ты мальчик.
– Что? – От удивления, что она вдруг заговорила, я не придала значения словам.
– Тсс! Говори тише. Когда ходишь вместе со мной по нужде, сначала встань и поройся в штанах, будто ты писаешь, как мальчик, а потом уже отойди, чтобы присесть. Они все думают, что ты мальчик, чей-то потерянный сын. Наверное, только это тебя и спасло.
– Спасло?
– От того, что сделали со мной. – Она свирепо выплевывала слова. – Избили и изнасиловали. Если они узнают, что ты девочка, они и с тобой сделают то же самое. А потом убьют нас обеих.
Сердце подскочило и забилось у меня в глотке. Стало трудно дышать.
– Знаю, что ты думаешь, но ты ошибаешься. Думаешь, слишком мала для этого? Я видела, как один из них гнался за девчонкой с кухни, когда они только объявились. И я слышала потом ее крик.
– Кто? – удалось мне выдавить сквозь удушье.
– Я не запоминаю, как их зовут, – прошипела она так, будто ее оскорбила сама мысль, что она может знать имена слуг. – И какая разница? Они сделали это с ней. И со мной. Они вломились ко мне в комнату. Один схватил мою шкатулку с драгоценностями. Двое других набросились на меня. Я швырялась в них вещами, я кричала и дралась. Горничная тоже дралась, но недолго. А потом вдруг обмякла и дальше просто стояла, глядя, как они насилуют меня. И даже не пискнула, когда ее повалили на пол и тоже изнасиловали. Меня они смогли удержать только вдвоем. Я сопротивлялась. – Искорка гордости промелькнула в ее словах, но тут же угасла, когда у Шун перехватило горло. – Но они смеялись, когда насиловали меня. Издевались надо мной, потому что они сильнее. А потом вытащили меня из дома, к остальным. С тобой этого не произошло только потому, что они думают, будто ты мальчик, и притом мальчик особенный.
Она отвернулась. Как же она злилась за то, что со мной не обошлись так же жестоко, как с ней! Она медленно встала и отпустила юбки, чтобы те опали.
– Ты, наверное, думаешь, что я должна быть благодарна тебе за спасение. Так вот, я сомневаюсь, что ты спасла меня. Тот мужлан, может, и не убил бы меня, и тогда я осталась бы дома. А теперь, как только они узнают, что ты не мальчик, нас ждет судьба гораздо хуже.
– Мы можем сбежать?
– Как? Видишь, та женщина стоит и смотрит нам вслед. Если мы задержимся, она пошлет кого-нибудь за нами. А другого случая отойти и вовсе не предоставят.
От еды, которую нам давали, у меня расстроился желудок, но подтереться было нечем. Стиснув зубы, я воспользовалась снегом, прежде чем натянуть рейтузы. Шун бесстрастно наблюдала за мной, не давая себе труда отвернуться.
– Это все тот бурый суп, – сказала она.
– Что?
– Ты вообще знаешь какие-нибудь слова, кроме «что» и «кто»? Бурый суп, которым нас кормят. Он слабит. Со вчерашнего дня я только притворяюсь, что пью его. От него мы спим весь день напролет, так что они могут не сторожить нас.
– Как ты это узнала?
– Меня учили, – бросила она. – До того, как я приехала к вам, меня кое-чему учили. Лорд Чейд об этом позаботился. Он прислал эту ужасную Куивер, чтобы она учила меня всему. Метать ножи. Бить того, кто схватил тебя. Чейд говорил, что она готовила из меня убийцу. На мой взгляд, в этом она оказалась не сильна, но защитить себя я умею. – Она резко умолкла и погрустнела. – Немного.
Я не стала напоминать ей, что все эти умения не очень-то помогли ей в поместье. Ни к чему лишний раз ранить ее самолюбие. У меня еще остались вопросы, но я увидела, что Двалия зовет одного из своих помощников и указывает в нашу сторону.
– Притворись сонной. Опусти веки и медленно бреди за мной. И не заговаривай, пока я сама не заговорю. Нельзя, чтобы они узнали.
Я кивнула, прикусив язык. Мне хотелось сказать, что я тоже умею быть осторожной и сама могу понять, когда можно говорить, а когда нельзя. Но Шун изобразила на лице застывшее выражение, с которым ходила все это время. Неужели она притворялась с самого начала? Меня охватила паника. Я оказалась далеко не так проницательна. Я слышала, как похитители называют меня мальчиком, но лишь навалившееся безволие мешало мне поправить их. Я вовсе не опасалась того, что они выяснят, кто я на самом деле. Не боялась того, что случится потом. А теперь испугалась. Кровь стучала в висках, сердце трепыхалось в груди. Бурое варево усыпляло, но страх не давал уснуть. Как же мне притвориться сонной, если я еле дышу от ужаса?
Шун споткнулась или сделала вид, что споткнулась. Схватившись за мое плечо, якобы чтобы не упасть, она больно сжала его.
– Сонной, – выдохнула она, едва шевельнув губами.
– Шейзим, все хорошо? Твой кишечник работает нормально? – спросила Одисса непринужденно, будто речь шла о погоде.
Я покачала головой и схватилась за живот. Меня тошнило от страха. Пусть они думают, что меня тошнит из-за несварения.
– Просто хочу спать, – проговорила я.
– Вот и хорошо. Да. Я скажу Двалии, что твой кишечник плохо работает. Она даст тебе масла.
Я не хотела, чтобы мне что-то давали. Я шла, склонив голову и ссутулившись, чтобы никто не мог заглянуть мне в лицо. Палатки уже поставили. Они были округлые и белоснежные – наверное, издалека их можно было принять за большие сугробы. Но мы не отошли далеко от дороги, и наши стреноженные лошади рыли копытами снег в поисках травы. Любой случайный путник заметит лошадей и ярко раскрашенные сани. К тому же палатки солдат были коричневые и пятнистые, а кони – разной масти. Так зачем же маскироваться? Какая-то расплывчатая мысль насчет них не давала мне покоя, но когда я подошла ближе, на меня навалилась сонливость. Я широко зевнула. Как хорошо будет отдохнуть… Забраться под теплые одеяла и поспать…
Шун ковыляла рядом. Когда мы приблизились к палаткам, я заметила, что несколько солдат наблюдают за нами. Хоген, насильник-красавчик, по-прежнему сидел верхом. Его длинные золотистые волосы были заплетены в тугую косу, борода и усы аккуратно расчесаны. Он улыбался. В ушах у него сверкали серебряные серьги-кольца, плащ скреплен серебряной пряжкой. Он что, стоит на страже? Посмотрев на нас сверху вниз, как хищник на добычу, он что-то сказал низким голосом. Рядом с лошадью Хогена стоял солдат с половиной бороды – кожа на его щеке и челюсти была срезана целиком, и там, где остался гладкий шрам, не росло ни волоска. Он улыбнулся шутке Хогена, а молодой солдат с волосами цвета спелых желудей следил за Шун глазами голодного пса. Я ненавидела их всех.
В глотке у меня заклокотало рычание. Одисса резко обернулась ко мне, и я торопливо рыгнула.
– Прошу прощения, – пробормотала я, изображая сонливость и неловкость.
– Двалия поможет тебе, шейзим, – сказала Одисса успокаивающим тоном.
Шун прошла мимо нас и скрылась в палатке. Она изо всех сил старалась двигаться как одеревенелая, но я заметила, как напряглись ее плечи под взглядами солдат. Ни дать ни взять кошка, которая разгуливает под носом у принюхивающихся собак. К тому времени, когда я остановилась под пологом палатки, чтобы стянуть башмаки, Шун уже зарылась в одеяла.
Мне ни капельки не хотелось, чтобы Двалия так или иначе помогала мне. Эта женщина страшила меня. По ее круглому, расчерченному морщинками лицу невозможно было угадать возраст. Ей могло быть и тридцать, и за шестьдесят. Она была толстая, как откормленная наседка. Даже кисти рук у нее были пухлыми. Если бы она явилась к нам в дом как гостья, я бы решила, что это матушка или бабушка кого-нибудь из аристократов, которой почти никогда не приходилось работать. Обращаясь ко мне, она всегда говорила мягким, сердечным тоном и даже своих помощников в моем присутствии распекала так, будто была скорее огорчена их промахами, чем сердилась.
И все же я боялась ее. Каждая ее черточка вызывала рычание Волка-Отца. Нет, он молчал, но приподнимал верхнюю губу, так что у меня волосы на загривке становились дыбом. С самого похищения, даже когда туман полностью окутывал мой разум, я чувствовала присутствие Волка-Отца. Он ничем не мог помочь мне, но был рядом. Это он посоветовал мне говорить поменьше, копить силы, наблюдать и ждать. Мне придется справляться самой, но он рядом. Когда больше нечем утешиться, мы цепляемся и за самое малое утешение.
Как ни странно, но слова Шун вовсе не убедили меня, что она лучше знает, как нам справляться с обстоятельствами. Она предупредила меня об опасности, которую я проглядела, но у меня не возникло ощущения, что она сможет спасти нас. Если нас вообще можно спасти. Нет. Мне показалось, она просто хвастается – не для того, чтобы произвести на меня впечатление, а чтобы укрепить собственный дух. Ее учили быть тайной убийцей… Я не заметила в ней следов этого обучения за те несколько недель, что Шун провела в Ивовом Лесу. Мне она показалась пустой и самодовольной. Она любит только красивые вещи и развлечения. А какую истерику она устроила из-за «стонов призрака», которые на самом деле были мяуканьем запертого кота! А как она заигрывала с Фитцем Виджилантом и пыталась заигрывать с Риддлом и даже, как я подозревала, с моим отцом! И все ради того, чтобы получать то, что ей хочется. Щеголять своей красотой и привлекать взгляды.
А потом пришли чужаки и обратили ее собственное оружие против нее. Красота и великолепные наряды, которыми она привыкла пользоваться, не смогли защитить ее. Хуже того, красота сделала ее желанной добычей. Может быть, подумалось мне, красивые женщины вообще более уязвимы и чаще становятся жертвами насильников? Я покрутила в голове эту мысль. Я знала, что изнасилование – это больно и унизительно. Подробности мне были неизвестны, но не нужно быть знатоком фехтования, чтобы понимать, что такое рана от меча. Шун сделали больно, очень больно. Так больно, что она даже снизошла до того, чтобы взять меня в союзницы. Той ночью, вступившись за нее, я думала, что спасаю Шун. Теперь я готова была признать, что, возможно, утащила ее из огня да в полымя.
Что мы умеем такого, что помогло бы нам спастись? Я умею драться ножом. Чуть-чуть. Если бы у меня был нож. И если бы противник был только один. Мне известно кое-что такое, чего не знают похитители. Они говорят со мной, словно с маленьким ребенком. Я ни разу не сказала, что они ошибаются. Я вообще мало говорила с ними. Это может пригодиться, хотя пока непонятно как. У меня есть тайна, о которой они не догадываются. А тайны можно использовать как оружие. Я где-то читала об этом или слышала. Где-то…
Сонливость снова навалилась на меня, и мир стал расплываться. Может быть, это действовал суп, а может, туманный человек.
Не сопротивляйся,  – предупредил меня Волк-Отец. – Нельзя, чтобы они узнали, что ты знаешь. 
Я изобразила зевок, хотя мне и в самом деле хотелось спать. Одисса как раз вползала в палатку следом за мной.
Сонным голосом я сказала:
– Они плохо смотрят на Шун. Те люди… У меня от них плохие сны. Разве Двалия не может их прогнать?
– Плохие сны, – с легким испугом повторила Одисса.
Внутри у меня все оборвалось – неужели я зашла слишком далеко? Девушка больше ничего не сказала, и я опустилась на колени, проползла по расстеленным покрывалам и зарылась под одеяла рядом с Шун. Там, под одеялами, я стащила через голову толстую меховую шубу, не расстегивая, и, свернув ее, положила под голову вместо подушки. Прикрыв глаза так, чтобы незаметно смотреть из-под ресниц, я стала дышать ровно и тихо. Одисса долго стояла неподвижно, глядя на меня. Я чувствовала, что она пытается принять какое-то решение.
Потом она ушла, опустив за собой клапан палатки. Это было необычно – Одисса всегда ложилась спать рядом с нами, едва мы с Шун устраивались на ночлег. Она вообще почти не выпускала нас из виду, разве что на то время, когда за нами присматривала Двалия. А теперь мы остались одни. Может, стоит воспользоваться этим и попробовать сбежать? Возможно, это наш последний шанс. Но мне так тепло, все тело будто налилось тяжестью. Мысли ворочаются все медленнее… Я протянула руку под одеялом к Шун. Сейчас я разбужу ее, и мы выберемся через стенку палатки. Наружу, где холод и снег. Холод противный. А в тепле хорошо, и мне нужно поспать. Я так устала, глаза слипаются… Моя рука обмякла, не коснувшись Шун, и у меня так и не хватило духу повторить попытку. Я заснула.
Проснулась я резко, как пловец выныривает из-под воды. Нет, как щепка, которую до сих пор что-то удерживало на дне. Двалия сидела на корточках у меня в изножье. Одисса легко опустилась на колени позади нее и чуть сбоку. Я покосилась на Шун – та спала, явно не подозревая о том, что происходит. А что происходит? Я поморгала и заметила что-то яркое краем глаза. Но когда я повернула голову, там ничего не было. Двалия улыбалась мне доброй и снисходительной улыбкой.
– Все хорошо, – сказала она успокаивающим тоном, и я поняла, что она лжет. – Я просто хотела поговорить с тобой. Объяснить, что тебе нет нужды бояться тех, кто нас охраняет. Они не причинят тебе зла.
Я снова заморгала и за миг до того, как мой взгляд сосредоточился на Двалии, увидела его. В углу палатки сидел туманный человек. Медленно-медленно, не поворачивая головы, я скосила глаза в его сторону. Да. Он глупо улыбался мне, а когда наши взгляды встретились, радостно захлопал в ладоши.
– Братик! – воскликнул он и рассмеялся от души, как будто над шуткой, которую мы оба услышали.
Его улыбка сказала мне, что он хочет, чтобы я полюбила его так же сильно, как он любит меня. Никто не любил меня так открыто с тех пор, как умерла моя мама. Я сердито уставилась на него, но он улыбался как ни в чем не бывало.
Двалия на миг нахмурилась, черты ее лоснящегося лица искривились в неодобрительной гримасе. Но едва я в упор посмотрела на нее, она тут же нацепила обычную доброжелательность.
– Ага! – сказала она радостным тоном. – Вижу, наша маленькая игра окончена. Ты видишь его, верно, шейзим? Даже когда наш Виндлайер изо всех-всех сил старается спрятаться, да?
В ее словах тесно переплелись похвала, вопрос и упрек. Улыбка Виндлайера на круглом, как луна, лице стала только шире. Он блаженно покачивался из стороны в сторону и был похож на счастливую клецку.
– Глупо. Глупо. Мой брат смотрит другими глазами. Он меня видит. Он видел меня еще с тех пор, как мы встретились в городе. Там была музыка и сладкая еда, и люди танцевали. – Он задумчиво почесал щеку, и я расслышала, как его ногти скребут по щетине. – Вот бы у нас был такой праздник, чтобы танцы, песни и можно есть сласти. Почему мы ничего никогда не празднуем, лингстра?
– Потому что мы не те, кто празднует, мой небел. Вот тебе и весь ответ. Мы не те, кто празднует, точно так же как мы не коровы и не чертополох. Мы – путь. Путь, которым мы идем ради блага мира.
– Служа миру, мы служим себе. – Эти слова Двалия и Одисса произнесли слаженным хором. – Благо мира есть благо для Слуг. Что хорошо для Слуг, хорошо и для мира. Мы торим путь.
Их голоса стихли, но женщины продолжали смотреть на Виндлайера с упреком, почти осуждающе. Он опустил глаза, его улыбка погасла.
Медленно, напевно он произнес слова, которые наверняка выучил еще с колыбели:
– Сошедший с пути есть не Слуга, но препятствие на пути к лучшему миру. Препятствия на пути до́лжно обходить. Если преграду нельзя обойти, ее до́лжно убрать. Если ее нельзя убрать, ее до́лжно уничтожить. Нам нельзя сходить с пути во имя блага этого мира. Нам нельзя сходить с пути во имя блага Слуг.
Договорив, туманный человек набрал побольше воздуха и шумно выдохнул, раздув щеки. Его нижняя губа была по-детски обиженно оттопырена, и смотрел он на груду одеял, а не на Двалию.
Она не унималась:
– Виндлайер. Видел ли кто-нибудь праздник для тебя на этом участке пути?
– Нет, – ответил он глухо и еле слышно.
– Видел ли кто-нибудь в каком-либо сне, чтобы Виндлайер веселился на празднике?
Он резко втянул воздух, и плечи его поникли.
– Нет.
Двалия наклонилась к нему. Лицо ее снова сложилось в приторно-добренькой гримасе.
– Раз так, мой небел, на пути Виндлайера нет праздников. И если Виндлайер отправится на праздник, то он свернет с пути или же исказит сам путь. И кем тогда будет Виндлайер? Слугой?
Он медленно, тупо покачал головой.
– А чем же? – безжалостно гнула свое Двалия.
– Препятствием. Которое обходят. Избегают. Убирают. Уничтожают. – Последнее слово он произнес еле слышно, опустив глаза.
Я потрясенно уставилась на него. Никогда еще мне не доводилось видеть, чтобы человек так искренне верил, что тот, кто вроде бы любит его, убьет его за малейшее нарушение правил. Холодок пробежал по моей спине – я вдруг поняла, что и сама в это верю. Двалия убьет его, если он свернет с пути.
Что еще за путь?
А у меня, по их мнению, тоже есть путь? И мне надо быть осторожной, чтобы не сойти с него? Я посмотрела на Двалию. Она и меня убьет, если я сверну с пути?
Двалия поймала мой взгляд, и я уже не могла отвести от нее глаза. Она заговорила тихим, ласковым голосом:
– Потому-то мы и пришли за тобой, шейзим. Чтобы спасти и защитить тебя. Если бы не мы, ты стал бы преградой на пути. Мы отвезем тебя домой, там тебе нечего будет бояться. Там ты не сможешь случайно сойти с пути или исказить его. Заботясь о тебе, мы заботимся о пути и благе всего мира. Пока миру ничего не грозит, и тебе тоже ничего не грозит. Не бойся.
Ее слова привели меня в ужас.
– Что такое путь? – резко спросила я. – Как понять, иду я по пути или нет?
Двалия улыбнулась еще шире и медленно кивнула:
– Шейзим, я счастлива. Это первый вопрос, который мы всегда надеемся услышать от Слуги.
Я покачнулась, в животе застыл ледяной ком. Я видела, как живут слуги. Мне и в голову не приходило, что я могу стать одной из них. И теперь я поняла, что вовсе не хочу становиться. Но стоит ли рисковать и говорить ей об этом? А вдруг это означает сойти с пути?
– Поэтому я приятно удивлена, услышав такой вопрос от столь юного шейзима, как ты. Обычно шейзимы не понимают, что путь только один. Они видят возможности, ведущие к великому множеству путей. Шейзимы, рожденные здесь, в этом нецивилизованном мире, часто не могут осознать, что существует лишь один истинный путь и его можно нанести на карту. Путь, по которому мы все стараемся вести мир, чтобы мир стал лучшим местом для всех нас.
Понимание накрыло меня гигантской волной. Неужели это то, о чем я всегда знала? С необычайной ясностью мне вспомнилось, как нищий на рынке прикоснулся ко мне, и мне вдруг открылось бесконечное множество возможных будущих, зависящих от того, как поступит встреченная мною мельком пара влюбленных. Мне даже пришло в голову подтолкнуть судьбу, чтобы она выбрала один из этих путей, тот, что казался мне самым правильным. Тогда парня убили бы разбойники, а девушку изнасиловали и она тоже умерла бы, но я видела, как братья отправятся мстить за нее и уговорят других людей присоединиться к ним, и на много десятилетий большие дороги станут защищены. Два человека умрут мучительной смертью, зато множество будет спасено.
Я вернулась в здесь и сейчас. Одеяла, которыми я укрывалась, сползли, и зимний холод добрался до меня.
– Вижу, ты понимаешь, о чем я, – приторным голоском сказала Двалия. – Ты – шейзим, мой милый. В другом краю тебя звали бы Белым Пророком, хотя ты далеко не такой бледный, как они. И все же я верю Виндлайеру, а он говорит, что ты и есть потерянный сын, которого мы искали. Такие, как ты, редко рождаются на свет, шейзим. Наверное, ты сам пока этого не понял. Мало кому дано видеть, что будет. Еще реже встречаются те, кто способен увидеть перекрестки, крошечные мгновения, когда улыбка, слово или острый нож могут заставить мир двинуться по новому пути. И реже всех рождаются такие, как ты. Волею слепого случая вы появляетесь на свет среди людей, которые не понимают, кто вы. Они не могут предостеречь вас от ошибок. Не могут проследить, чтобы вы не сошли нечаянно с пути. И потому за вами приходим мы. Чтобы беречь и вас, и путь. Ибо такие, как ты, видят мгновение, когда все может перемениться, заранее. И вы видите, что за человек станет Изменяющим для своего времени.
– Изменяющий… – Я попробовала слово на вкус. Оно пощипывало язык, словно чай со специями и целебными травами.
И травы, и специи меняют то, к чему прикасаются. Специи придают пище вкус, травы лечат. Изменяющий… Когда-то так называли моего отца, я читала об этом в одном из его свитков.
Двалия использовала это слово, чтобы подобраться ко мне.
– Изменяющий – тот, кого можно использовать, чтобы заставить мир встать на нужный путь. Твое орудие. Твое оружие в битве за лучший мир. Ты уже нашел его? Или ее?
Я покачала головой. Меня подташнивало. Новообретенное знание подкатывало к горлу, – казалось, меня вот-вот вырвет им. Знание обжигало холодом. Мои сны… То, как я понимала, что именно нужно сделать… Получается, я нарочно сделала так, чтобы дети слуг набросились на меня? Когда Таффи ударил меня, порвалась перемычка, удерживающая мой язык, и я обрела способность говорить. В тот день я вышла из дома, зная, что это должно случиться, если я хочу обрести дар речи.
Я раскачивалась вперед-назад среди кучи одеял.
– Холодно… – проговорила я. – Так холодно…
Тогда я сознательно изменила будущее. Я сделала это ради себя, а Таффи был моим орудием. Я видела, где дети должны застать меня, чтобы запустить определенную последовательность событий, когда одно тянет за собой другое. Я сделала так, чтобы они поймали меня. Потому что знала – так надо. Я должна была это сделать, чтобы встать на собственный путь. Путь, который промельками видела с самого рождения. Любой может изменить будущее. Каждый из нас постоянно его меняет. Но Двалия сказала правду. Немногие могут то, на что способна я. Я умею ясно и четко видеть всю цепочку последствий каждого действия. А потом отпустить тетиву, чтобы эта последовательность стрелой полетела в будущее. Или устроить так, чтобы кто-то сделал это за меня.
От понимания возможностей голова пошла кругом. Я не хотела знать этого. Мне стало дурно от открытия, словно знание было отравой, которую я проглотила. Мне было плохо. Мир кружился. Стоило закрыть глаза, кружение усиливалось. Я вцепилась в одеяла и заставила себя замереть. Холод накинулся на меня так свирепо, что мне показалось, я уже умерла.
– Интересно… – проговорила Двалия.
Она не двинулась с места, чтобы помочь, и когда Одисса за ее спиной зашевелилась, Двалия остановила ее, резко вытянув руку. Небела застыла на месте, втянув голову в плечи, как побитая собака. Двалия посмотрела на Виндлайера – тот испуганно съежился.
– Смотрите за ним. Вы оба. Но только смотрите. Этого не было предсказано. Я созову остальных, и мы объединим все, что помним о предсказаниях. До тех пор пока мы не выясним, что говорили об этом видения, если это вообще было в видениях, безопаснее всего ничего не делать.
– Пожалуйста, – взмолилась я, сама толком не зная о чем. – Мне так холодно… Так плохо…
– Да, – сказала Двалия. – Да, конечно.
И, погрозив напоследок пальцем обоим своим небелам, вышла из палатки.
Я лежала, не шевелясь. От любого движения мир начинал вращаться совсем уж невыносимо. Но я замерзла, ужасно замерзла. Вот бы дотянуться до сброшенных одеял и мехов, натянуть их на себя… Однако стоит мне шелохнуться, и головокружение тут как тут. Я решила противостоять ему, и наградой за храбрость мне стал приступ тошноты. Меня вырвало прямо на рубашку, она промокла, стало еще холоднее. Ни Одисса, ни Виндлайер не шелохнулись, чтобы помочь. Одисса смотрела на меня глазами цвета скисшего молока, в глазах Виндлайера стояли слезы. Они смотрели, а меня стало рвать желтой жижей, и я никак не могла от нее отплеваться. Жижа застывала на губах и подбородке, а палатка все кружилась, и было так холодно… Мне хотелось оказаться там, где сухо и не воняет рвотой.
«Так вперед! Шевелись!» Головокружение все равно замучает меня, буду я двигаться быстро или медленно. «Просто шевелись».
Я отбежала назад и повалилась на бок. Голова закружилась так, что я перестала понимать, где верх, а где низ. Наверное, я застонала.
Кто-то укрыл меня одеялом и подоткнул его со всех сторон. Шун. Я не могла смотреть на нее из-за головокружения, но узнала ее запах. Она укрыла меня еще чем-то. Меховой шкурой, тяжелой и теплой. Мне стало чуточку теплее. Я сжалась в комочек. Интересно, вырвет меня, когда я попытаюсь заговорить, или нет?
– Спасибо, – сказала я. – Только не надо ко мне прикасаться. И двигать. От этого все еще больше кружится.
Я уставилась на уголок одеяла и велела ему перестать кружиться. О чудо! – он послушался. Я дышала медленно и осторожно. Мне нужно было согреться, а главное, чтобы мир перестал плыть по кругу. Чья-то рука коснулась меня, холодная рука дотронулась до моей шеи. Я вскрикнула.
– Почему вы не поможете ему? Он болен. Горит в лихорадке. – Шун говорила сонным голосом, но я-то знала, что ей не хочется спать. А если и хочется, то не сильно. Злость не дает ей заснуть. А они это слышат?
Одисса ответила ей:
– Мы ничего не будем делать, пока не вернется лингстра Двалия и не отдаст новые указания. Ты и без того, возможно, нарушила путь.
На меня опустилось еще одно одеяло.
– А-а. Тогда ничего не делайте. Не мешайте мне.
Шун легла рядом со мной. Лучше бы она этого не делала. Я боялась, что, если она заденет меня или заставит подвинуться, головокружение вернется с утроенной силой.
– Мы делали, как велено. – Страх Виндлайера был как гадкий привкус в воздухе. – Лингстре не с чего на нас сердиться. Мы делали, как она сказала, то есть не делали ничего. – Он закрыл глаза ладонями. – Я ничего не сделал, чтобы помочь брату, – простонал он. – Я ничего не сделал. Ей не за что сердиться на нас.
– Есть, – с горечью сказала Одисса. – Она всегда найдет за что.
Очень медленно и осторожно я сомкнула веки. Кружение замедлилось. Прекратилось. Я заснула.

Глава 13. Тайна Чейда

Этот сон об огненных лошадях. Зимний вечер. Еще не ночь, но уже стемнело. Над березами поднимается луна. До меня доносится печальная песня без слов, будто ветер воет среди деревьев. Песня плачет и стонет. Потом конюшня вспыхивает пламенем. Лошади кричат. Вдруг две из них выбегают из конюшни. Они горят. Одна лошадь черная, другая – белая, а языки пламени красные и оранжевые, и ветер сбивает их. Лошади мчатся в ночь. Черная вдруг падает. Белая мчится дальше. Потом луна внезапно открывает рот и пожирает белую лошадь. 
Я не поняла, в чем смысл этого сна, и, как ни старалась, не смогла нарисовать его. Так что этот сон останется только в словах. 
Дневник сновидений Би Видящей

Я проснулся на полу в кабинете, неподалеку от мальчика-конюха, который еще спал. Я не собирался спать этой ночью. И речи не было о том, чтобы отправиться в спальню и лечь в постель. Я взял одеяла, захватил тетрадь Би из ее убежища и вернулся в кабинет. Подбросив в камин дров, чтобы хватило до утра, я расстелил одеяла и устроился с тетрадью в руках. Я задумался, читать или нет. Не будет ли это означать предать доверие Би? Я пролистал страницы, стараясь не задерживаться взглядом, просто любуясь аккуратным почерком и подробными рисунками, восхищаясь тем, как много страниц она успела заполнить.
В отчаянной и глупой надежде, что Би могла написать что-то о нападении, я открыл последние страницы. Но речь на них шла о дне задолго до поездки в Дубы-у-воды. На странице был нарисован кот – черный со сломанным хвостом. Закрыв тетрадь, я подложил ее под голову и уснул. Меня разбудили шаги в коридоре. Я поспешно сел. Все тело ныло, вчерашние тревоги вгрызались в меня с новой силой. Меня охватила мрачная апатия. Я уже проиграл, теперь ничего не изменишь. Би мертва. Шун мертва. Возможно, с ними случилось даже нечто худшее, чем просто смерть. Это моя вина, но ни гнев, ни уязвленное самолюбие так и не проснулись во мне, чтобы побудить к действию.
Я подошел к окну и отдернул штору. Небо наконец расчистилось. Я попытался собраться с мыслями. Сегодня приедет Чейд и привезет с собой Олуха. Что же мне делать – ехать встречать их или остаться и подготовиться к их прибытию? У меня не хватало воли даже на это решение. У камина спал Персивиранс. Я заставил себя пересечь комнату и подкинуть дров. Хорошо, что прояснилось, но ясная погода означает похолодание.
Я поднялся в свою спальню. Нашел чистую одежду. Отправился на кухню. Мне было страшно заходить туда, потому что я боялся недосчитаться кого-нибудь, но повариха Натмег была на месте, живая и здоровая, и Тавия тоже, и обе девочки, Эльм и Леа. У Тавии был синяк под глазом и распухшая нижняя губа, но она будто и не замечала этого. У Эльм было что-то не так с походкой, она прихрамывала. Я содрогнулся при мысли о том, что с ними произошло, но не стал ни о чем спрашивать.
– Как хорошо, что вы снова дома, помещик Баджерлок, – приветствовала меня Натмег, пообещав вскорости подать завтрак.
– Мы ждем гостей, – предупредил я. – Через несколько часов прибудут лорд Чейд и его помощник по имени Олух. Пожалуйста, приготовьте нам всем что-нибудь. И предупредите всех, что с Олухом надо обращаться так же почтительно, как с самим лордом Чейдом. Наружность и манеры этого человека могут навести на мысль, будто он дурачок, однако на самом деле он незаменимый и верный слуга короля. Ведите себя с ним соответственно. А пока я был бы очень благодарен, если бы кто-нибудь принес в кабинет поднос с едой и горячим чаем. Ах да, и позаботьтесь, чтобы еды хватило и на нашего конюха, Персивиранса. Сегодня он будет завтракать со мной.
Повариха Натмег наморщила лоб, но Тавия кивнула:
– Вы так добры, господин, что решили взять этого бедного полоумного мальчика в конюхи. Может, от работы он придет в себя.
– Будем надеяться, – только и смог ответить я.
Выйдя из кухни, я завернулся в плащ и пошел туда, где когда-то стояли конюшни Ивового Леса. Прозрачный морозный воздух, синее небо, белый снег, черные головни. Я прошелся вдоль пепелища. По крайней мере, одна лошадь точно погибла – я увидел на руинах ее полуобуглившийся и расклеванный воронами труп. Похоже, никто даже не пытался тушить пожар. Я осмотрел снег вокруг, но не узнал ничего нового. Единственные четкие следы были человеческими – похоже, это слуги Ивового Леса ходили по своим повседневным делам.
Уцелевшие лошади и кобыла, которую я увел накануне, обнаружились в сарае для овец, накормленные и напоенные. За животными ухаживала девочка, на вид будто пристукнутая пыльным мешком. С ней был щенок бульдога, единственный выживший. Девочка сидела в углу на куче соломы и смотрела в пустоту, держа его на коленях. Возможно, пыталась найти какое-то объяснение тому, что старшие конюхи куда-то исчезли и на нее легла забота о лошадях. Да и помнит ли она старших? Глядя на эту девочку, я задумался о том, сколько слуг погибло, занимаясь своими делами на конюшне. Я уже знал, что Толлмен и Толлермен мертвы. Скольких еще мы потеряли?
– Как щенок? – спросил я.
– Хорошо, господин. – Она попыталась встать, но я махнул рукой.
Щенок вскарабкался повыше, чтобы лизнуть девочку в подбородок. Его грубо обрубленные уши уже заживали.
– Ты хорошо позаботилась о его ранах. Спасибо.
– Не за что, господин. – Она подняла на меня глаза. – Он очень скучает по маме. Так скучает, что я прямо чувствую.
Ее глаза были широко распахнуты, она тихонько раскачивалась из стороны в сторону. Я только кивнул – у меня не хватило духу спросить, где ее мать. Вряд ли эта девочка вообще ее помнит.
– Береги его. Утешай, как сможешь.
– Хорошо, господин.
Голубятня выглядела в точности так, как описал гонец. Крысы или какие-то другие падальщики уже потрудились над маленькими птичьими трупиками. На высоком насесте сидел единственный живой голубь с привязанным к лапке посланием. Я поймал его, снял письмо и прочел, что леди Неттл шлет свои поздравления с Зимним праздником Фитцу Виджиланту и интересуется, как поживает ее сестра. Я вымел из голубятни трупы, насыпал зерна уцелевшей птице, проверил, чтобы у нее была вода, и вышел.
К тому времени, когда я вернулся в дом, я продрог до костей и совершенно пал духом. Все, что я увидел, убедило меня: Персивиранс говорит правду. Те, кто похитил Би, – беспощадные убийцы. Моя последняя отчаянная надежда заключалась в том, что они будут беречь ее как заложницу. Войдя в кабинет, я увидел, что мальчик уже проснулся. Кто-то принес ему воды для умывания, и он постарался привести себя в порядок. Поднос с завтраком стоял на моем столе нетронутый.
– Ты разве не голоден? – спросил я.
– Умираю с голоду, господин, – признался он. – Но я подумал, что будет неправильно есть, не дождавшись вашего позволения.
– Парень, если хочешь служить мне, первым делом научись вести себя разумно. Разве служанка с кухни не сказала, что это для тебя? Разве ты не видишь, что тут две чашки и две тарелки? Ты был голоден, еда стояла перед тобой, а когда я вернусь, ты понятия не имел. Надо было поесть.
– Мне показалось, это будет невежливо, господин. Моя семья всегда собиралась за общим столом. – Он вдруг резко замолчал и поджал губы.
На мгновение я понадеялся, что Олух сумеет вернуть память его матери. А потом подумал: а заслуживает ли эта женщина вот так вот взять и вмиг осознать все свои утраты? Я дважды пытался заговорить, но не находил слов.
Наконец я сказал:
– Понимаю. Что ж, давай сядем и поедим вместе. Нам обоим предстоит трудный день. Мне нужна твоя помощь, чтобы позаботиться об оставшихся лошадях. Сегодня приедут лорд Чейд и Олух, и мы вместе попробуем разобраться, что тут произошло.
– Лорд Чейд? Советник самого короля?
С ума сойти – мальчишка слышал о Чейде.
– Да. И с ним будет Олух – тоже советник в своем роде. Не суди о нем по наружности и манерам. Голова у него работает не совсем так, как у нас, но он мой старый друг и много раз выручал меня прежде.
– Конечно, господин. С любым вашим гостем надлежит обращаться почтительно.
– Прекрасно. А теперь давай-ка немного помолчим и набьем животы.
Мальчик отлично справился с этой задачей. Затравленное выражение исчезло из его глаз, но на щеках по-прежнему горел лихорадочный румянец из-за воспалившейся раны. Пока он ел, я сходил к себе и вернулся с большой щепотью ивовой коры, чтобы добавить в его чай. После завтрака я велел ему идти в парильню. У меня мелькнула мысль послать кого-то в дом его матери за чистой одеждой, но я решил, что ни к чему хорошему это не приведет.
В дверь кабинета постучали – это оказался Фитц Виджилант. Выглядел он чуть лучше, чем минувшей ночью.
– Ты спал? – спросил я.
– Кошмары, – резко бросил он.
Я не стал выспрашивать подробности:
– Как твое плечо?
– Немного лучше. – Он уставился в пол, потом снова поднял глаза на меня. И, запинаясь, проговорил: – Я не могу восстановить последовательность событий. И это началось не в канун Зимнего праздника. Весь день, который мы провели в Дубах-у-воды, рассыпается. И много дней до того. Взгляните. Я помню, что купил его. Но не понимаю зачем. – Он протянул мне браслет из тонких серебряных звеньев. – Я бы никогда не купил такое украшение для себя. И мне стыдно, а за что – не знаю. Я сделал что-то ужасное, да?
«Да. Ты не защитил мою дочь. Ты должен был драться за нее до последней капли крови».
– Не знаю, Лант. Но скоро приедут лорд Чейд и Олух, и, возможно, мы сумеем…
– Господин! – В комнату ворвался Булен.
На миг мне захотелось поставить на вид Ревелу, что слуга так плохо обучен манерам. Но Ревел был мертв.
– Что такое?
– Солдаты, господин, едут прямо к дому! Два десятка, а то и больше!
Я мгновенно вскочил на ноги. Мой взгляд метнулся к мечу, висевшему над камином. Его не было. Украли. Нет времени сокрушаться. Я сунул руку под стол и рывком высвободил коварный короткий клинок, который давным-давно пристроил под столешницей.
Я посмотрел на Ланта:
– Найди оружие и приходи. Быстро.
Я вышел, не обернувшись, чтобы проверить, идут ли они с Буленом за мной. У меня появилась цель, и в эту минуту я не сомневался, что смогу зарубить двадцать человек одним только гневом.
Но на всадниках, приближающихся по подъездной дороге, была форма отряда Баламутов из стражи Оленьего замка. Их одежды были черными, с едва заметным отливом в синий. Эти солдаты славились как отчаянные и безжалостные. Шлем закрывал почти все лицо командира, оставляя на виду только глаза, пышную бороду и усы. Я стоял на пороге своего дома, запыхавшийся, с обнаженным мечом в руке, и смотрел на солдат так же недоверчиво, как и они на меня. Отряд натянул поводья и остановился. И тут я наконец понял: это же отряд, посланный Чейдом! Гонец путешествовал один, отважно преодолевая бураны и вьюги, и прибыл раньше. Командир стражников хладнокровно рассматривал меня. Он уже успел заметить пепелище на месте конюшни, понял, что опоздал, и теперь подбирал слова, чтобы объясниться. Так вот, значит, каких солдат Чейд решил направить в Ивовый Лес… Но почему именно их? С кем, по его мнению, они должны были тут столкнуться? Может, те, кто похитил Би, на самом деле явились за Шун? Множество новых догадок роились у меня в голове. Я медленно опустил меч.
– Капитан, я помещик Баджерлок, хозяин Ивового Леса. Добро пожаловать. Я знаю, что лорд Чейд послал вас на помощь моим людям. Боюсь, вы, как и я, явились слишком поздно, чтобы предотвратить преступление.
Вот так, коротко и сухо, я обозначил кошмар, разразившийся у меня в доме. При этом я назвался тем именем, которое солдаты ожидали услышать.
– Капитан Стаут. Мой лейтенант Крафти. – Командир отряда указал на молодого человека рядом с ним. Тот еще только начал отращивать усы и бороду, и они топорщились клочьями. – Мы ехали так быстро, как только позволила погода. Жаль, что нас не отправили сюда раньше, прежде чем вы отбыли, оставив дом без охраны.
Капитан был не виноват и стремился дать мне понять это. Его действительно нельзя было винить, но его слова сыпали соль на мои раны, и вдобавок он даже не пытался скрыть неуважение.
В моей голове послышалась тихая, почти знакомая музыка. Я поднял глаза. Олух? Солдаты расступились, и я увидел их с Чейдом.
Чейд торопливо подъехал к крыльцу и выпалил:
– Какие новости? Она здесь? Что случилось?
– Сложно сказать. На поместье напали в канун Зимнего праздника. Би похитили. Конюшни сожгли, часть слуг убили, а оставшимся кто-то затуманил разум. Они ничего не помнят. Только один мальчик с конюшни сохранил память.
– А леди Шун? – В его голосе звучало отчаяние.
– Прости, Чейд. Я не знаю. Ее тут нет. Я не знаю, увезли ее или убили.
Он спал с лица. Мгновенно постарел. Я мог бы поклясться, что кожа как будто обтянула его череп, глаза запали.
– Лант? – спросил он еле слышно.
– Я здесь, лорд Чейд. Чуть менее здоров, чем прежде, из-за свежей дырки в плече, но жив.
– Благодарение Эде…
Старик спешился, и юный писарь, передав свой меч Булену, подошел для приветствия. Чейд молча обнял его и закрыл глаза. Лант, кажется, передернулся от боли, но не издал ни звука.
– Фитц, привет!
Это был Олух. Он выглядел забавно на статной лошади, а спешился еще смешнее – неловко сполз по ее плечу. Его пухлые щеки раскраснелись от мороза. Внутренняя музыка, знак его невиданной Силы, сегодня звучала как тихий гимн. Олух подошел ко мне и посмотрел снизу вверх. Потом похлопал по груди, словно привлекая мое внимание.
– Фитц! Смотри! Мы встретили солдат и приехали с ними. Прямо армию привели к твоему порогу. Я замерз. И есть хочу. Можно мы войдем?
– Конечно! Заходите все. – Я посмотрел на всадников. – Вы, должно быть, замерзли и проголодались. Булен, позови кого-нибудь, чтоб позаботились о лошадях.
Только вот где же теперь пристроить двадцать лошадей? И я ни словом не предупредил кухарку, что у нас будет столько гостей. Олух взял меня за руку.
И Би похитили!
Осознание ударило, словно молотом по голове. Что я здесь делаю? Почему до сих пор не пустился в погоню?
– Вот ты где! А чего прятался в тумане? Вот так, теперь мы друг друга чувствуем! – радостно сообщил Олух и сдавил мою ладонь.
Реальность догнала меня резко, словно я только что метался в бреду и вдруг мгновенно выздоровел. Все, что казалось смутным и далеким, теперь обрушилось в полную силу. Мою дочь похитили безжалостные чужаки, те же, что живьем сожгли лошадей в конюшнях. Моих слуг превратили в тупых овец. Гнев и жажда крови вскипели во мне, и Олух попятился.
– Перестань! – взмолился он. – Не чувствуй так много сразу!
Едва он отпустил мою руку, удушающие миазмы отчаяния снова стали просачиваться в мое сознание. Я уставился в землю. Поднять стены Силы в эту минуту казалось так же невозможно, как воздвигнуть вокруг Ивового Леса реальные стены. Слишком многое рвалось из меня наружу – гнев, обида, вина, страх. Чувства ходили кругами, как голодные бездомные псы, отрывая от души клочья. Медленно, по кирпичику я выстроил свои стены Силы. Подняв глаза, я увидел, что Олух смотрит на меня и кивает, высунув язык. Лант что-то быстро и тихо говорит Чейду, тот вглядывается ему в лицо, положив руки на плечи. А вот Баламуты имеют весьма недовольный вид.
Я посмотрел в глаза их командиру и заговорил, подкрепляя слова Силой:
– Вам не хотелось ехать сюда. Все было хорошо, пока не настало время свернуть на дорогу, ведущую к усадьбе. Тут вам захотелось отправиться куда угодно, только не сюда. Теперь, когда вы здесь, вам не по себе. Вы, как и я, видите свидетельства того, что на поместье напали. Враги были вооружены, они пришли и ушли, мы видим разрушения, но никто в доме ничего не помнит. Это колдовство… злые чары, которые кто-то наложил на Ивовый Лес, чтобы отогнать тех, кто может помочь нам. – Я перевел дыхание и выпрямил спину. – Я буду очень благодарен, если двое из ваших солдат попробуют устроить лошадей в сараях для овец и дать им корм, какой удастся найти. Заходите в дом, поешьте и согрейтесь. А потом мы попробуем придумать, как найти тех, кто не оставляет следов.
Капитан смотрел на меня с сомнением. Его лейтенант, не скрывая презрения, закатил глаза.
Чейд заговорил громко, чтобы слышали все:
– Когда поедите, отправляйтесь по окрестностям, держась по двое, и расспросите людей. Ищите следы верхового вооруженного отряда. Тому, кто принесет мне любые надежные сведения, будет заплачено золотом.
Это вдохновило солдат, и они зашевелились даже прежде, чем командир успел отдать соответствующие распоряжения.
Тем временем Чейд подошел ко мне и прошептал на ухо:
– Пошли в дом. Туда, где нас никто не услышит. Надо поговорить. – Он повернулся к Ланту. – Пожалуйста, проводи Олуха в дом и позаботься, чтобы он поел и отдохнул. Потом возвращайся к нам.
Я подозвал бестолково топтавшегося Булена:
– Найди Диксона. Скажи ему, чтобы позаботился обо всем немедленно. Этих людей нужно накормить, их лошадей обиходить. И скажи, что я им недоволен – он должен был встречать их здесь, с нами.
За все годы в Ивовом Лесу я ни разу не разговаривал со слугами так резко. Булен выпучил глаза и убежал.
Я провел Чейда в дом сквозь побитые двери. Он помрачнел, когда мы проходили мимо зарубок на стене и распоротого гобелена. Мы зашли в мой кабинет, и я закрыл дверь.
Мгновение Чейд молча смотрел на меня. Потом спросил:
– Как ты мог такое допустить? Я же говорил тебе, что ее нужно защищать! Столько раз говорил. Я предлагал тебе держать в доме небольшой отряд стражи или хотя бы мага-подмастерья, чтобы мог позвать на помощь Силой. Но каждый раз ты упрямо отказывался, тебе надо было непременно сделать все по-своему. И смотри, что ты натворил! Смотри, что ты натворил…
На последних словах горло у него перехватило. На подгибающихся ногах он подковылял к моему креслу, опустился в него и спрятал лицо в ладонях. Я был так потрясен его упреками, что не сразу понял – Чейд плачет.
Мне нечего было сказать в свое оправдание. Все так. И Чейд, и Риддл настаивали, чтобы я завел в доме стражу, но я всегда отказывался, считая, что все насилие в моей жизни осталось позади, в Оленьем замке. Я верил, что сам смогу защитить свой дом и свою семью. А потом взял и не задумываясь бросил все, чтобы спасти Шута.
Чейд поднял голову и посмотрел на меня. Он выглядел ужасно старым.
– Скажи что-нибудь! – хрипло велел он. Слезы скатывались по морщинам на его щеках.
Я сдержался и не сказал того, что первым пришло на ум. Ни к чему снова каяться.
– Разум всех в доме затуманен. Не знаю, как это было сделано и как удается при помощи Силы внушать всем путникам нежелание ехать сюда. Я даже не уверен, что против нас используют именно Силу, а не какую-то другую магию. Но никто не помнит ничего о нападении, хотя свидетельства его видны по всему дому. Единственный, кто, похоже, сохранил все воспоминания о кануне Зимнего праздника, это мальчик-грум по имени Персивиранс…
– Мне нужно поговорить с ним, – перебил Чейд.
– Я послал его в парильню. Его ранили стрелой в плечо, и вдобавок никто не помнит, кто он такой, и с ним обращались, как с чокнутым попрошайкой…
– Мне наплевать! – заорал он. – Я хочу знать, что стало с моей дочерью!
– Дочерью?
Я в изумлении уставился на него. В глазах Чейда пылал гнев. Я вспомнил Шун, отчетливые черты Видящих в ее лице, даже глаза – и то зеленые… Как я раньше этого не понял?
– Конечно дочерью! Ради кого еще я мотался бы в такую даль? Кого еще я послал бы к тебе, единственному человеку, который, как я думал, сможет ее защитить? А ты бросил ее на произвол судьбы! Я знаю, кто ее похитил! Ее проклятая мамаша с ее братьями, но хуже всех – ее отчим! Родственных чувств у этой семейки не больше, чем у клубка гадюк! Годами я платил семье Шун, хорошо платил, чтобы они заботились о ней. Но им всегда было мало. Всегда. Они хотели больше и больше – больше денег, больше земли, выше положение при дворе… Больше, чем я мог им дать. Мать никогда не испытывала к ней теплых чувств. И когда бабушка и дедушка Шун умерли, мать начала угрожать ей. Ее муж, мерзкий боров, пытался лапать Шун, когда она была еще совсем девочкой. А когда я увез Шун и перестал давать деньги, они попытались отравить ее! – Он перестал брызгать слюной и умолк.
В дверь постучали. Чейд вытер слезы рукавом и взял себя в руки.
– Войдите, – велел я.
Это оказалась Тавия – она пришла сказать, что горячая еда и напитки для нас поданы. Даже она, в ее полусонном состоянии, почувствовала напряжение, висевшее в воздухе, и поспешила удалиться. Синяки на ее лице привлекли внимание Чейда. Он проводил служанку взглядом и уставился на дверь, погрузившись в свои мысли.
Наконец я нарушил воцарившееся молчание:
– И ты не счел нужным рассказать мне хоть что-то из этого раньше?
Он словно очнулся и снова обратил внимание на меня:
– Все никак не выпадало случая поговорить толком. У меня больше нет уверенности, что разговоры посредством Силы нельзя подслушать, а в тот первый вечер, когда я вас познакомил, ты чертовски спешил!
– Я спешил домой к своей собственной дочери, если ты забыл! – Мое чувство вины отступало под напором гнева. – Чейд, послушай. Нападение организовали не родственники Шун – вряд ли ее семья смогла бы нанять калсидийцев для грязной работы. И вряд ли у них нашелся бы целый табун лошадей серой масти и отряд бледных всадников. Думаю, кто бы ни были похитители, они явились сюда по следу Шута. Или посланницы, которая ненадолго опередила его.
– Посланницы?
– Мне тоже давно нужно было о многом с тобой поговорить, да все не было случая. Так что послушай меня сейчас. Мы должны обуздать свой гнев и страх. Мы расскажем друг другу все, что известно каждому из нас, до последней мелочи. А потом станем действовать. Вместе.
– Если мне еще есть смысл действовать. Ты только что сказал мне, что моя Шайн может быть уже мертва.
Шайн, вот как ее, оказывается, звали. Не Шун. Шайн значит «Сияющая». Шайн Фаллстар – Сияющая Падающая Звезда.
Я не улыбнулся. Скорее оскалился:
– Мы выясним, что тут произошло на самом деле. И разберемся. И кто бы ни были чужаки, мы найдем их. И убьем, как это делают негодяи-бастарды вроде нас с тобой.
Он прерывисто вздохнул и чуть расправил плечи. Я хотел сказать ему, что Шун, возможно, увезли вместе с Би, но вряд ли стоило ссылаться на мнение кота. На слова кошек нельзя полагаться.
Снова раздался стук в дверь, и вошел Фитц Виджилант:
– Не хочу вам мешать, однако желаю помочь.
Я уставился на него во все глаза. Как же слеп я был! И как глуп… Ну конечно, вот что мне всегда казалось в нем странным! Я повернулся к Чейду и, отбросив осторожность, сказал:
– И это тоже твой, верно?
Чейд напрягся:
– Да, и, на твое счастье, ему известно, что он мой сын. Как ты можешь говорить так беспечно?
– Ну если бы я знал, то многое понял бы раньше!
– Я думал, это очевидно.
– Это было вовсе не очевидно. В обоих случаях.
– Да какая разница? Я поручил их твоим заботам. Ты что, больше беспокоился бы о них, если бы знал?
– «О них»? – вклинился в нашу перепалку Фитц Виджилант. Он повернулся к отцу, я взглянул на его профиль и мысленно согласился с Чейдом. Их сходство было трудно не заметить. Если знаешь, что замечать. – «О них»? Я не единственный твой сын? У меня есть брат?
– Нет, – отрезал Чейд.
Но я был не в настроении и дальше оберегать его секреты:
– Нет, брата у тебя нет. У тебя есть сестра. И возможно, другие братья и сестры, о которых мне забыли сообщить.
– Да с чего бы мне тебе докладывать?! – вызверился Чейд. – Почему тебя так удивляет, что у меня были любовницы, что у них рождались дети? Годами я жил почти в полном одиночестве, крысой шныряя в стенах Оленьего замка. И почему, когда я наконец вышел на свет, смог есть изысканные блюда, танцевать под красивую музыку и наслаждаться обществом прелестных женщин, я должен был отказывать себе в удовольствиях? Почему, Фитц? Тебе не кажется, что лишь благодаря удаче ты в молодости не обзавелся одним-двумя детьми на стороне? Или ты все эти годы хранил целомудрие?
Я хотел ответить, подумал – и закрыл рот.
– По моим сведениям, нет, – язвительно сказал Чейд.
– Если у меня есть сестра, то где она? – напористо спросил Лант.
– Это мы и пытаемся выяснить. Она была здесь, и я думал, что под защитой Фитца ей ничего не грозит. Но она пропала.
Мне больно было слышать его пропитанные горечью слова.
– Моя дочь тоже пропала, а она, в отличие от твоей, маленькая и беспомощная! – зло напомнил я, но тут же подумал: еще вопрос, кто из них более беспомощна – Би или Шун. То есть Шайн.
Я сердито уставился на Чейда. В эту минуту в дверь снова постучали. Мы с Чейдом тут же взяли себя в руки и сделали вид, будто ничего особенного не случилось. Сработала привычка, въевшаяся в кровь.
– Войдите, – хором сказали мы.
Персивиранс открыл дверь и растерянно застыл на пороге.
– Это тот самый мальчик-грум, – пояснил я Чейду. Потом повернулся к Персивирансу: – Входи. Ты уже рассказал мне все, но лорд Чейд хочет сам услышать твою историю со всеми подробностями, какие только сможешь припомнить.
– Как прикажете, господин, – уныло согласился мальчишка.
Он вошел в кабинет, покосился на Фитца Виджиланта и взглянул на меня.
– Тебе неловко говорить о Фитце Виджиланте в его присутствии? – спросил я.
Мальчик коротко кивнул и потупился.
– Что я сделал? – спросил Лант, и в голосе его слышались одновременно мука и обида. Он рванулся к Персивирансу так резко, что мальчик попятился, а я поспешно шагнул ближе. – Пожалуйста! – закричал он. – Скажи мне, я должен знать!
– Мальчик, сядь. Я хочу поговорить с тобой.
Прежде чем подчиниться, Пер вопросительно покосился на меня – не знаю уж, что об этом подумал Чейд. В ответ я кивком указал на стул. Парень сел и уставился на Чейда широко распахнутыми глазами. Фитц Виджилант взволнованно переминался с ноги на ногу.
Чейд посмотрел на Персивиранса:
– Тебе нечего бояться, если ты говоришь правду и только правду. Ты понимаешь меня?
Мальчишка испуганно кивнул и пролепетал:
– Да, господин.
– Очень хорошо. – Он поднял глаза на Фитца Виджиланта. – Это не может ждать. Ты не мог бы пойти и распорядиться, чтобы нам принесли еду прямо сюда? И попросить Олуха присоединиться к нам, как только поест?
Лант посмотрел отцу в глаза:
– Я бы предпочел остаться и услышать, что скажет мальчик.
– Я знаю. Но твое присутствие исказит его рассказ. Как только он закончит, Фитц, я и Олух сядем вместе и попытаемся убрать паутину с твоего разума. Ах да, у меня есть еще одно поручение для тебя.
Он снова повернулся к юному конюху:
– Парень, какие следы нам нужно искать?
Мальчишка снова покосился на меня, прежде чем ответить. Я кивнул.
– Они приехали верхом, господин. Солдаты, те, что говорили не по-нашему, ехали на больших лошадях, таких, которые тяжелый груз везти могут. Лошади были с крупными копытами, хорошо подкованные. И еще были лошадки поменьше, светлой масти, очень изящные, но крепкие. Белые лошади, запряженные в сани, были повыше тех, на которых ехали бледные люди. В каждой паре лошади одного роста и силы. Первыми уехали солдаты, за ними сани, потом бледные, и последними – четверо солдат. Но той ночью шел снег и дул ветер. Почти сразу, как они скрылись из виду, вьюга сровняла их следы.
– Ты пытался проследить за ними? Видел, куда они направились?
Пер покачал головой и потупился:
– Простите, господин. У меня кровь шла и голова кружилась. И я очень замерз. Я пошел обратно в господский дом за помощью. Но никто меня не узнавал. Я знал, что Ревел погиб, мои отец и дед тоже. И я пошел к маме. – Он кашлянул. – Но она меня не признала. Сказала, иди, мол, в господский дом, там тебе помогут. И когда мне наконец открыли дверь, я соврал. Сказал, что у меня послание для писаря Фитца Виджиланта. Тогда меня впустили и проводили к нему, только он был так же плох, как и я. Булен вычистил мне рану и дал поспать у огня. Я пытался убедить их, что надо ехать, надо вернуть Би. Но они говорили, что не знают никакой Би, и называли меня сумасшедшим нищим. Наутро я уже мог немного ходить и увидел, что лошадь Би вернулась. Тогда я взял Капризулю и хотел отправиться за Би, но слуги решили, что я конокрад! Если бы Булен не сказал им, что я полоумный, не знаю, что бы со мной сделали.
Чейд заговорил успокаивающим тоном:
– Да, нелегко тебе пришлось. Фитц рассказал мне, что ты видел Би в санях. Понятно, что чужаки увезли ее. А что случилось с леди Шун? Ты хоть краем глаза видел ее в тот день?
– Когда они уезжали? Нет, господин. Я видел Би, потому что она смотрела прямо на меня. Кажется, она заметила, что я на нее смотрю. Но она меня не выдала… – Немного подумав, он продолжил: – Она была в санях не одна. Кто-то из бледных правил ими, а на сиденье сзади сидела круглолицая женщина и держала Би на коленях, как маленькую. И еще там был вроде бы взрослый мужик, но с лицом ребенка… – Он говорил все тише и умолк.
Мы с Чейдом молча ждали. Всякое выражение медленно исчезло с лица Персивиранса. Мы ждали.
Наконец он проговорил:
– Они все были в светлом. Даже Би закутали во что-то белое. Но я видел краешек… краешек чего-то красного. Красного, как платье, в котором перед этим была леди.
Чейд прерывисто втянул в себя воздух, с ужасом и надеждой.
– А ты видел ее до этого? – спросил он.
Мальчишка кивнул:
– Мы с Би прятались за изгородью. Чужаки согнали всех наших в кучу перед домом. Би помогла детям спрятаться в стене, но мы сами задержались, чтобы замести следы, а когда пришли, то оказалось, что они закрыли дверь. Поэтому она пошла со мной. И мы прятались за изгородью и видели, что происходит перед домом. Солдаты орали на всех, велели сесть на землю, хотя люди были в домашней одежде, а на дворе дул ветер и шел снег. Когда мы на них смотрели, я думал, что писаря Виджиланта убили. Он лежал лицом вниз, и снег вокруг был красный. А леди Шун была вместе с остальными, в разорванном платье, и две ее горничные были с ней, Кэшн и Скарри.
Его слова стали жестоким ударом для Чейда. Разорванное платье… Он мог сколько угодно гнать от себя мысли о том, что это означает, но правда все равно камнем легла ему на сердце: платье Шун было порвано и ее увезли, как добычу. Значит, ее, самое меньшее, избили. Вероятно, изнасиловали. В любом случае она пострадала.
Чейд гулко сглотнул:
– Ты уверен?
Персивиранс подумал, прежде чем ответить:
– Я видел что-то красное в санях. Вот все, в чем я уверен.
Тут к нам без стука вошел Олух, за ним – Фитц Виджилант.
– Мне тут не нравится, – заявил Олух. – Они все поют одну песню: «Я об этом не думаю, я об этом не думаю, я об этом не думаю…»
– Кто поет? – спросил я, растерявшись от неожиданности.
Он уставился на меня, как на дурачка:
– Все! – Он развел руки, будто пытаясь охватить дом целиком. Потом оглядел комнату и ткнул пальцем в Персивиранса: – Кроме него. Он ничего не поет. Чейд говорит: «Не надо играть музыку так громко, держи ее в ящике!» Но они не держат свою песню в ящике, и мне от этого грустно.
Мы с Чейдом переглянулись и поняли, что у нас одновременно появилась одна и та же идея.
– Дай мне послушать ее минутку, – попросил я Олуха.
– Минутку? – возмутился тот. – Да ты только ее и слушаешь. Когда я приехал, ты так ее заслушался, что меня не слышал, а я тебя не чувствовал. И теперь ты тоже слушаешь.
Я задумчиво коснулся пальцами губ. Олух смотрел на меня, но не шевелился. Я прислушался – не ушами, но Силой. Я услышал музыку Олуха, его неумолкающую песню Силы. Эта песня была его неотъемлемой частью, настолько привычной, что я, не задумываясь, отгородился от нее. Я закрыл глаза и стал погружаться в поток Силы глубже – и услышал то, о чем он говорил. Множество шепотков, постоянно напоминающих друг другу не думать, не вспоминать о тех, кто погиб, не помнить криков боли, пылающей конюшни и крови на снегу. Прорвавшись сквозь шепот, я нашел то, что люди скрывали от себя, – и отступил. Я открыл глаза и поймал взгляд Чейда.
– Он прав, – тихо подтвердил Чейд.
Я кивнул.
Принято считать, что Сила – магия королевской династии Видящих. И возможно, правда, что в нашем роду способности к ней проявляются особенно ярко. Но если бросить клич всем, кто владеет Силой в той мере, чтобы ее использовать, сапожники или рыбаки откликнутся на него с той же вероятностью, что и сыновья герцогов. Я давно подозревал, что в какой-то, пусть даже зачаточной, форме Сила свойственна всем людям. Молли Силой не владела, но я часто видел, как она, предчувствуя пробуждение Би, вставала и шла к колыбели. Отец, которому становится не по себе, когда его сына ранят в бою, или женщина, открывающая дверь поклоннику прежде, чем тот успеет постучать, похоже, прибегают к Силе, сами того не замечая. И вот теперь я наконец осознал, что молчаливое соглашение о том, что никто не должен вспоминать события, произошедшие в Ивовом Лесу, жужжит, будто растревоженный улей. Пастухи, земледельцы, садовники и домашние слуги Ивового Леса дышали единой надеждой – забыть. И, будто пар от котла, вокруг усадьбы распространялось отчаянное нежелание ее обитателей, чтобы кто-то со стороны приехал и заставил их очнуться. Меня захлестывали их несбывшиеся надежды и разбитые мечты.
– Надо заставить их вспомнить, – мягко сказал Чейд. – Это единственный способ отыскать наших дочерей.
– Но они не хотят, – возразил я.
– Угу, не хотят, – мрачно подтвердил Олух. – Кто-то велел им не вспоминать, а потом убедил, что так будет лучше. Они все время твердят друг другу: «Не вспоминай, не вспоминай…»
Едва он сказал это, как я тоже услышал шепот и уже не мог заставить его умолкнуть. Приказ так и звенел в голове.
– Как нам прекратить это? И если даже у нас получится, смогут ли люди жить с этим?
– Я же живу, – тихо проговорил Персивиранс. – Живу один-одинешенек. – Он скрестил руки на груди. – Мама сильная. Я у нее третий сын, и единственный, кто выжил. Она бы не захотела гнать меня с порога. Не захотела забывать папашу и деда. – Слезы надежды стояли в его глазах.
Чем же заглушить Силу и эту неумолкающую литанию? Я знал средство. Я сам много лет употреблял эту отраву.
– У меня есть эльфийская кора. Во всяком случае, была. В моем личном кабинете, вместе с прочими травами. Вряд ли ее украли.
– Ты держишь в доме эльфийскую кору? Зачем она тебе? – ахнул Чейд.
Я уставился на него тяжелым взглядом:
– Мне? А тебе самому она зачем? Причем не обычная эльфийская кора из Шести Герцогств, а ее особо сильная разновидность с Внешних островов, которой меня опоили на Аслевджале? Та, что там зовут корой дерева делвен? Я видел ее у тебя на полках.
– Это для обмена, – тихо сказал он. – Ее достал для меня отец Эллианы. Есть вещи, которые я храню, но надеюсь, что мне никогда не придется их использовать.
– Понимаю, – сказал я и обратился к Персивирансу. – Найди Булена. Скажи, чтобы шел в дом к твоей матери и попросил ее прийти сюда. В этот кабинет. Я пока принесу кору. А ты на обратном пути зайди на кухню и передай, что мне нужен заварочный чайник, чашки и кипяток.
– Господин, – кивнул он и направился к двери. Но на пороге обернулся и спросил: – Это ведь не повредит ей, правда, господин?
– Люди научились использовать эльфийскую кору очень давно. В Калсиде корой кормят рабов. Она делает их сильными и выносливыми, но угнетает дух. Калсидийцы считают, что так рабы лучше трудятся и меньше думают о побеге. Эльфийская кора помогает унять сильную головную боль. А еще мы с лордом Чейдом обнаружили, что она снижает способность пользоваться магией Силы. Кора с Внешних островов и вовсе закрывает человека для Силы полностью. Такой у меня нет. Но возможно, и той, что есть, хватит, чтобы освободить твою мать от магического приказа забыть о тебе и о твоем отце. Я не могу этого обещать, но это возможно.
Фитц Виджилант резко шагнул вперед:
– Тогда опробуйте ее на мне! Посмотрим, что получится.
– Персивиранс, ступай и сделай, что я велел, – твердо сказал я.
Мальчик ушел. Мы с Чейдом остались в обществе Ланта и Олуха.
Я присмотрелся к Ланту. Его сходство с Чейдом и другими Видящими не так бросалось в глаза, как у Шун, но теперь, когда я узнал о нем, оставалось только удивляться, как я мог этого не замечать. Выглядел он ужасно – глаза ввалились и блестели лихорадочным блеском из-за воспаленной раны, губы потрескались. Он двигался, как дряхлый старик. Не так давно его сильно избили в Баккипе, и Чейд отослал его сюда – якобы в качестве писаря и учителя для моей дочери, а на самом деле, чтобы защитить. Здесь, под моей защитой, он был серьезно ранен мечом, потерял много крови и кто-то стер его воспоминания так же бесследно, как вьюга стирает следы на снегу.
– Что думаешь? – спросил я Чейда.
– По меньшей мере кора снимет боль. А духом он вряд ли упадет больше, чем теперь. Если он хочет, надо дать ему попробовать.
Олух все это время бродил по комнате – осмотрел выставленные напоказ диковины, подошел к окну, отвел в сторону штору и оглядел заснеженный пейзаж.
Он нашел стул, сел на него и вдруг сказал:
– Неттл может прислать аслевджальской коры. Она говорит, у нее есть гонец, чтобы проходить сквозь камни.
– Ты можешь говорить с Неттл? – потрясенно спросил я.
Из-за постоянного многоголосого причитания в Силе я не слышал даже Чейда, а ведь мы сидели рядом.
– Ага. Она спрашивала, все ли хорошо с Би и Лантом. Я сказал ей, что Би украли, а Лант спятил. Она теперь грустит, боится и сердится. И хочет помочь.
Будь моя воля, я бы преподнес Неттл новости иначе, но у них с Олухом были свои отношения. Они всегда говорили друг с другом откровенно.
– Пожалуйста, скажи ей, что мы будем благодарны. Скажи, чтобы она собрала нам коры каждого вида и переправила сюда с гонцом. А наш человек встретит его на Висельном холме. – Чейд повернулся к Ланту. – Ступай к командиру стражников и скажи, чтобы отправил одного из своих людей с оседланной лошадью на Висельный холм возле Дубов-у-воды.
Лант поймал его взгляд и спросил:
– Ты отсылаешь меня, потому что не хочешь, чтобы я слышал твой разговор с Фитцем?
– Именно так, – любезно ответил Чейд. – Ступай.
Когда дверь за юношей закрылась, я заметил ровным тоном:
– Он такой же прямодушный, как его мать.
– Охотница Лорел. Да, такой же. За это среди прочего я ее и полюбил. – Он сказал все это, не пряча глаз, словно рассчитывал удивить меня такой прямотой.
Я сумел скрыть свое удивление.
– Если он твой сын, то почему он не Фитц Фаллстар? Или даже не просто Фаллстар?
– Я хотел, чтобы его звали Лантерн Фаллстар. Когда выяснилось, что Лорел ждет ребенка, я хотел жениться на ней. Но она отказала мне.
Я покосился на Олуха – наш разговор, похоже, был ему неинтересен.
Понизив голос, я спросил:
– Почему?
Я прочел затаенную боль в том, как исказились морщинки в уголках глаз Чейда и вокруг его рта.
– Это же очевидно. К тому времени она уже хорошо знала меня, а тот, кто знает меня, не может меня любить. Она предпочла покинуть королевский двор и удалиться туда, где она могла родить втайне. – Он издал тихий звук. – Это было больнее всего, Фитц. Что она не хотела, чтобы кто-то знал, кто отец. – Чейд покачал головой. – Я не мог помешать ей. Я позаботился, чтобы у нее хватало денег. У нее была прекрасная повитуха. Но Лорел умерла вскоре после родов. Родильная горячка. Я выехал к ней, как только в Олений замок прилетел голубь с известием, что родился мальчик. Я все еще надеялся уговорить ее связать со мной свою жизнь. Но когда я приехал, она была уже мертва.
Чейд умолк. Мне хотелось спросить, почему он решил рассказать мне об этом именно сейчас, но я лишь молча встал и подбросил полено в огонь.
– У вас на кухне есть имбирные пряники? – спросил Олух.
– Не знаю, но что-нибудь сладкое там точно найдется. Сходи-ка туда сам и спроси. И принеси немного и нам с лордом Чейдом.
– Ладно, – согласился он и радостно отправился на поиски кухни.
Чейд повел свой рассказ дальше, едва дверь за Олухом закрылась:
– Лант был здоровым, крикливым младенцем. Повитуха нашла ему кормилицу, как только Лорел стало хуже. Я долго думал, как обустроить его жизнь, и наконец обратился к лорду Виджиланту. В то время положение лорда оставляло желать много лучшего. Долги и тупоумие кого угодно доведут до беды. В обмен на согласие признать мальчика своим и вырастить его как аристократа я оплатил его долги и нашел управляющего, чтобы у лорда Виджиланта больше не было проблем со средствами. Имение-то у него было превосходное, не хватало только толкового человека на хозяйстве. Я навещал сына так часто, как только мог, и видел, что его учат ездить верхом, читать, фехтовать и стрелять из лука. Все, что нужно мальчику из благородной семьи.
Я думал, все устроилось ко всеобщему удовольствию, – продолжал Чейд. – Лорд Виджилант процветал, мой сын был в безопасности и получал подобающее воспитание. Но я не учел, насколько лорд глуп. Моими стараниями он стал слишком привлекательным. Дурак с богатым имением и лишними деньгами. Эта потаскуха окрутила его в два счета. Она никогда даже не пыталась притворяться, что мальчик ей нравится, и как только сама родила сына, начала выживать Ланта из гнезда. К тому времени он уже был достаточно большим, чтобы я мог взять его в Олений замок в качестве пажа. И ученика. Я надеялся, он пойдет по моим стопам. – Он покачал головой. – Как ты убедился, у него нет таланта к нашему ремеслу. И все же ему ничего не грозило, если бы эта женщина не вбила себе в голову, что он может отобрать наследство у ее сыновей. Она видела, что его хорошо приняли при дворе, и это было для нее невыносимо. И она нанесла удар.
Он умолк. Я понимал, что он рассказал мне не все. Можно было бы поинтересоваться, как здоровье мачехи и ее сыновей, но я решил, что не хочу этого знать. Я мог представить, на что Чейд способен ради семьи. Чтобы отомстить за сына, он наверняка сделал именно то, что и отвратило от него Лорел.
– А Шайн была последствием моего легкомыслия.
Это признание потрясло меня. Возможно, Чейду уже давно хотелось с кем-то об этом поговорить. Я слушал молча, следя, чтобы мои мысли по поводу его исповеди не отражались на лице.
– Праздник. Очаровательная кокетка. Вино, музыка и печенье с семенами карриса. Моя дочь не знает правды о своем зачатии. На самом деле ее мать была не так уж молода и невинна. Мы танцевали, пили вино и развлекались у игорных столов. Потом взяли мой выигрыш, отправились в Баккип и потратили эти деньги на украшения и безделушки для нее. В городе мы выпили еще. На один вечер, Фитц, ко мне вернулась молодость, которую я упустил, и в конце концов мы оказались в дешевой гостинице. Над головами у нас были голые стропила крыши, снизу доносились звуки попойки, а из-за стены – стоны таких же любовников. Я просто поддался порыву под действием вина и настроения. Но не уверен, что она была умнее.
Полтора месяца спустя она явилась ко мне и сообщила, что беременна. Фитц, я пытался вести себя благородно. Но мать Шайн – глупая и жадная женщина, красивая, как картинка, и пустоголовая, как мотылек. Я не мог подолгу беседовать с ней. Невежество я бы простил – мы все знаем, что этой беде можно помочь. Но я просто терялся, сталкиваясь с ее запредельной жадностью и избалованностью. Той ночью, когда я зачал Шайн, мне вскружили голову дух праздника, вино и семена карриса. Но ее мать вела себя так всегда! Я понимал, что, если я женюсь на ней и представлю ее ко двору, она опозорит и меня, и ребенка. Было ясно, что рано или поздно Шайн попытаются использовать против меня. Родители ее матери быстро смекнули, что к чему. Они не хотели, чтобы я женился на их дочери, но они хотели заполучить ребенка и с его помощью тянуть из меня деньги. Мне приходилось платить за то, чтобы увидеть ее, Фитц. Они только и делали, что вставляли мне палки в колеса. Я посылал учителей для Шайн, а ее мать отсылала их обратно как «неподходящих». Я слал деньги, чтобы эта женщина нанимала учителей сама. Понятия не имею, на что она их потратила. Шайн так и не получила приличного образования. А когда ее бабушка и дедушка умерли, мать утащила ее к себе, рассчитывая выжать из меня еще больше денег. Они держали Шайн как заложницу. Когда я узнал, что мужлан, за которого ее мать вышла, стал дурно обходиться с девочкой, я организовал ее похищение. Я позаботился, чтобы ее отчим получил по заслугам за то, как он посмел глядеть на мою дочь. – Чейд умолк.
Я ничего не спросил. Его лицо осунулось от тоски и усталости.
Он заговорил медленнее:
– Я поместил ее в безопасное место и попытался наверстать что-то из упущенного в воспитании. Нашел ей хорошую телохранительницу, способную научить Шайн защитить себя. Ну и еще кое-каким уловкам.
Однако я напрасно недооценил отчима. Мать Шайн легко забыла бы о ней – она питает к своему потомству не больше привязанности, чем змеи. А вот ее муж оказался человеком не только жадным, но и умным. Я был уверен, что надежно спрятал Шайн. До сих пор не понимаю, как ему удалось найти ее. Боюсь, среди моих осведомителей есть предатель. Мне и в голову не приходило, как далеко может зайти отчим Шайн в попытке залечить раны, нанесенные его самолюбию. Хотя и мать ее тоже наверняка не осталась в стороне. Они попытались отравить Шайн и по случайности отравили поваренка. Я так и не знаю, хотели ли они убить ее или только причинить страдания, но для маленького мальчика яда оказалось достаточно. И мне опять пришлось искать для нее новое убежище и думать, как внушить ее семье, что со мной шутки плохи. – Он поджал губы. – Я приставил к нему наблюдателей. Он кипит от ненависти и жажды мести. Я перехватил письмо, где он похвалялся, что отплатит по заслугам и Шайн, и мне. Теперь ты понимаешь, почему я убежден, что это его работа.
– А я почти не сомневаюсь, что это были те же люди, которые преследовали Шута. Но к чему гадать – скоро мы все узнаем наверняка. – Поколебавшись, я все же спросил: – Чейд… почему ты рассказал мне об этом только теперь?
Он холодно посмотрел на меня:
– Чтобы ты понял: я не отступлю ни перед чем, чтобы спасти дочь и защитить сына.
Я ответил ему гневным взглядом:
– Думаешь, я меньше твоего хочу вернуть домой Би?
Некоторое время – мне показалось, что очень долго, – он молча смотрел на меня. Потом сказал:
– Возможно, не меньше. Ты тут задался вопросом, не слишком ли жестоко будет заставить твоих людей все вспомнить. Так вот. Жестоко или не жестоко, но я восстановлю память каждому из них, от детей до стариков. Мы должны узнать, что произошло в тот день, во всех подробностях. А как только узнаем, начнем действовать незамедлительно. Мы не сможем исправить того, что сделали с нашими детьми. Но мы можем заставить преступников заплатить кровью. И мы вернем наших дочерей домой.
Я кивнул. До этой минуты я не позволял себе заходить в мыслях настолько далеко. Би еще такая маленькая. Как можно увидеть в ней женщину? Но ведь есть люди, которых это не смущает. Я вспомнил неловкую походку Эльм, и мне стало дурно. Неужели действительно необходимо заставлять маленькую девочку вспоминать такой ужас?
– Иди принеси кору, – напомнил Чейд. – Ей ведь надо еще настояться.

Глава 14. Эльфийская кора

…и что хуже всего, болиголов часто растет рядом с безвредным и вкусным водяным крессом. Посылая юношей и девушек собрать водяного кресса, надлежит предупреждать их об этом. 
Семена карриса по своей сути коварны. Нет оправданий тому, чтобы употреблять их в пищу. Обычай посыпать ими праздничное печенье есть мерзость. Отведавший семян карриса испытывает радость духа и легкость в теле. От них сердце начинает биться быстрее, в щеках и паху становится горячо. Человека одолевает желание пуститься в пляс, громко петь или распутничать, не задумываясь о последствиях. Заканчивается действие семян внезапно, оставляя человека изможденным настолько, что он может проспать целый день. И еще несколько дней после он будет ходить усталый и раздражительный и, возможно, жаловаться на боли в спине. 
Среди коварных растительных снадобий второе по зловредности – эльфийская кора. Как и следует из названия, это кора эльфийского дерева. Самую действенную кору берут с молодых побегов. Кора эльфийских деревьев, растущих на ухоженной земле в деревнях, обладает наиболее мягким действием, тогда как кора деревьев, выросших на прибрежных утесах или продуваемых всеми ветрами склонах гор, более опасна. 
Чаще всего эльфийскую кору заваривают кипятком, чтобы получился крепкий настой. Такой чай из коры придает силы и выносливости, и усталый путник или землепашец, выпив его, может продержаться до конца самого тяжелого дня. Однако выносливость и сила тела не означают крепости духа. И пусть эльфийская кора заглушает боль от раны или в ноющих мышцах, но она угнетает дух и навлекает тоску. Если человек пьет настой коры для того, чтобы поработать несколько лишних часов, он либо должен обладать большой силой воли, либо кто-то должен безжалостно заставлять его трудиться дальше. 
Из свитка «Двенадцать злокозненных трав», автор неизвестен

И снова я шагал по коридорам Ивового Леса. Неумолчный шепоток: «Забудь, забудь, этого не было, они не умерли и не пропали, их никогда не было…» – дул мне в лицо, словно ледяной ветер. Оставшись один, я почувствовал, что из-за этого шепота у меня не хватает духу делать что-нибудь, кроме самых простых дел. Мне отчаянно хотелось завернуться в одеяло и задремать у камина, возможно выпив стакан подогретого сидра, чтобы лучше спалось. Прогнать это желание было все равно что пытаться отцепить призрачные пальцы, дергающие за рукав.
Двери моего кабинета осели на петлях, доски благородного дерева вокруг засовов треснули. Я зло оскалился. Дверь была закрыта лишь на засов снаружи, бросаться на нее с мечом не было никакой нужды, но разбойники явно вошли в раж.
Войдя, я огляделся внимательнее, чем когда приходил сюда раньше. Жидкий зимний свет просочился в щелку между не до конца задвинутыми шторами, и эта полоска света протянулась, словно указательный палец – нет, словно след от меча, – поперек моего разрубленного стола. Я прошел мимо стеллажей со свитками, пьяно привалившихся друг к другу. Меч Верити, столько лет висевший над моим камином, пропал. Ничего удивительного – даже самый тупой вояка способен оценить этот великолепный клинок по достоинству. Мне вдруг стало горько от этой утраты, но я запретил себе думать о ней. Мне нужно думать о дочери. А меч Верити – всего лишь вещь. Я сохраню воспоминания о том дне и о том, кто вручил мне клинок. Резная фигурка, изображавшая Ночного Волка, Шута и меня, стояла на своем месте, по всей видимости нетронутая. Прощальный дар, который Шут оставил мне, прежде чем отправиться в Клеррес, дар, который заставил его «выдать» меня. Мне было невыносимо смотреть на проницательную полуулыбку Шута.
Я не стал смотреть, что еще было украдено или разрушено, а подошел к столу и до конца вытащил из него ящик. Под ним был другой ящичек, незаметный снаружи, и в нем лежал заткнутый пробкой горшок с эльфийской корой. Достав его, я начал было прилаживать потайной ящичек на место, но бросил это дело, взял ящик под мышку, а выдвижной ящик стола швырнул на пол. Возвращаясь в кабинет имения, я поймал себя на том, что не думаю вообще ни о чем. «Забудь, забудь, забудь…» – монотонно стучало в голове. Собрав всю свою волю, я отгородился от этой песни стенами Силы. И едва мне это удалось, как меня охватила паника. Би похитили, и я не имею представления, где ее искать! Желание немедленно предпринять что-то, хоть что-нибудь, обрушилось на меня, словно удар кнута. Но самое большее, что я мог сделать, – это нести горшочек со снадобьем по коридору, и от этого мне стало так стыдно, что я чуть не бросился обратно под защиту литании «Забудь, забудь…». Тогда я вцепился в свой гнев и свой страх изо всех сил – словно схватился голой рукой за острое лезвие. Собери свою боль и скорми ее злости. Что такое мой страх по сравнению с тем, что в эти самые минуты чувствует Би?
В кабинете над огнем уже висел чайник – я расслышал шипение закипающей воды. Персивиранс тоскливо сидел у камина. Скулы его раскраснелись, но губы были крепко поджаты и почти белые от боли. На столе стоял поднос с заварочным чайником и чашками. Кто-то положил туда же печенья. «Как мило, – с горечью подумал я. – Вспомни ночь, полную ужаса, и – ах да, закуси этот кошмар сладким печеньем».
Чейд взял ящик с травяными снадобьями у меня из рук, открыл его и хмуро изучил содержимое. Я не стал оправдываться за то, что иногда позволял себе расслабиться. Он открыл горшочек с эльфийской корой, вытряхнул немного на ладонь и сказал тоном недовольного учителя:
– На вид старовата.
– Да, не то чтобы очень свежая, – признал я. – Но должна подействовать.
– Подействует.
Он щедро насыпал коры в чайник и передал его мне. Я снял с огня чайник с водой и залил кору кипятком. Наградой мне был разлившийся по комнате знакомый запах, он принес с собой множество воспоминаний о том, как мне самому приходилось пить этот настой. Было время, когда попытки работать Силой доставляли мне мучительную головную боль, когда цветные пятна и полосы начинали плясать перед глазами, а каждый звук становился пыткой. Только после того, как круг магов по случайности зашел слишком далеко в моем исцелении, я обрел способность применять Силу почти или совсем безболезненно. Я так и не узнал, отчего были эти боли – от побоев мастера Силы Галена во время моего ученичества или от магических оков, которые он повесил на меня, внушив, что у меня нет никакого таланта к Силе и я вообще совершенно никчемный человек. Как бы там ни было, до исцеления после тяжелой работы Силой я спасался только эльфийской корой.
– Пусть настоится, – сказал Чейд, и я, вернувшись мыслями к настоящему, поставил чайничек на поднос.
В эту самую минуту вернулся Фитц Виджилант.
– Я отправил встречающего и сказал ему взять с собой еще лошадь. Я не смог подробно описать дорогу к Висельному холму, но уверен, в Дубах-у-воды всякий сможет подсказать ему.
– Отлично, – сказал Чейд, а я просто кивнул.
Я в это время сыпал ивовую кору в чашку. Потом добавил туда же валерианы. Чейд с интересом следил за мной. Я показал глазами на мальчика. Чейд кивнул и добавил еще немного валерианы в ту же чашку.
– И корень валерианы у тебя тоже пересохший, – пожурил он меня. – Надо обновлять запасы чаще.
Я промолчал, но кивнул, наливая кипяток в чашку. Ясно было, что старик не станет извиняться за резкость, которую допустил раньше. Нынешнее его ворчание означало попытку вернуться к привычным нашим отношениям. Ну и ладно.
Чашку я поставил на пол рядом с Персивирансом:
– Дай настояться, а потом выпей. Это не очень вкусно, но вкус тут не главное.
– Это эльфийская кора? – разволновался он.
– Нет. Это ивовая кора, она снимет жар, а валериана облегчит боль. Как твое плечо?
– Дергает с каждым ударом сердца, – признался он. – Аж в спину и шею отдает.
– Чай поможет тебе.
Он поднял на меня глаза:
– А тот, другой чай сделает маме больно? Когда она все вспомнит?
– Скорее всего, ей будет тяжело. Но иначе она до конца жизни останется одна. Не вспомнит, как умирал ее муж, но и не вспомнит, что у нее есть сын.
– У нее есть сестра и дети сестры, мои двоюродные братья и сестры. Они живут в Ивняках.
– Мальчик… – вклинился в наш разговор Фитц Виджилант. – Я попробую эльфийскую кору первым. Посмотрим, как она подействует на меня. Потом ты сможешь решить, стоит ли давать ее твоей матери.
Персивиранс изумленно уставился на него:
– Спасибо вам, господин…
Лант повернулся к отцу:
– Она уже заварилась?
– Посмотрим… – Чейд налил немного настоя в чашку, пригляделся, понюхал – и наполнил чашку до краев. – Не спеши, – сказал он, вручив чашку Ланту. – Дай знать, как только почувствуешь, что с тобой что-то происходит или начинают возвращаться воспоминания о той ночи.
Лант сел. Посмотрел на чай в чашке. Мы не сводили с него глаз, когда он поднес чашку к губам и отпил.
Лант поморщился:
– Немного горячо. И горько. – Но почти сразу же сделал еще глоток. Поднял глаза на меня. – Вы не могли бы так не таращиться?
Я отвел глаза.
Он сказал:
– Тут так тихо…
Мы с Чейдом переглянулись. Я украдкой покосился на Ланта. Тот рассматривал жидкость в чашке. Потом глубоко вздохнул, словно собираясь с духом, и осушил ее. Поморщился, будто от боли, и замер с чашкой в руке. Закрыл глаза. Лоб его прорезали морщины… И вдруг Лант сложился пополам.
– О Эда… – простонал он. – Нет… Нет, нет, нет, нет!!!
Чейд подошел к сыну, ласково положил руки ему на плечи – мне редко доводилось видеть его таким. Наклонившись, он мягко сказал на ухо Ланту:
– Впусти в себя воспоминания. Это единственное, чем ты можешь помочь ей теперь. Вспомни все.
Лант спрятал лицо в ладонях, и я вдруг понял, как он на самом деле молод. Ему не было и двадцати. Его воспитывали далеко не так сурово, как меня. Когда нанятые мачехой бандиты избили его, возможно, он впервые в жизни столкнулся с насилием. Он никогда не ворочал весло на военном корабле, не говоря уже о том, чтобы рубить врагов боевым топором. Чейд ведь говорил, что Лант не способен убить человека. А я доверил ему жизнь Би. И Шун.
– Расскажи мне, что случилось, – тихо попросил Чейд.
Я присел на край стола и замер, чтобы не мешать.
Голос Ланта звучал напряженно.
– Так… Мы вернулись после того, как Баджерлок и нищий ушли сквозь камень. Я, Шун… – на ее имени у него перехватило горло, – и Би. Мы не понимали, что произошло в Дубах-у-воды. Ни почему Баджерлок убил собаку, а потом купил ее щенков, ни почему ударил нищего ножом, а потом воспользовался магией, чтобы забрать его в Олений замок. Мы, то есть Шун и я, были очень сердиты из-за этого. Сначала Баджерлок заявил, что я недостоин учить его дочь, а потом сбежал, полностью доверив мне заботу о ней. А еще он оскорбил леди Шун! – Лант внезапно снова превратился в мальчишку, который спешил наябедничать Чейду обо всем, что наболело.
Старик вопросительно взглянул на меня, я спокойно встретил его взгляд, на лице моем ничего не отразилось.
– Переходи к следующему дню, – сказал я Ланту.
Уловив мой тон, Лант подтянулся:
– Да. Ладно. Как вы понимаете, слуги, в том числе и управляющий Ревел, очень растерялись, когда их хозяин не вернулся. Мы с Шун заверили их, что сможем позаботиться об Ивовом Лесе несколько дней. Невзирая на усталость, мы с ней засиделись, пока она составляла план на Зимний праздник. Мы легли очень поздно и поэтому на следующее утро поздно встали. Должен признаться, что я опоздал к уроку. Когда я зашел в комнату для занятий, Би уже была там. Она выглядела усталой, но не более. А Шун, прежде чем мы расстались тем утром, сказала, что надо будет велеть слугам украсить дом к празднику и поговорить с музыкантами, которые уже прибыли, выяснить, нельзя ли зазвать в дом побольше артистов, чтобы развлекали нас… – Он вдруг резко поднял глаза на Чейда. – Ты сказал, мою сестру похитили… – Тут на него медленно снизошло понимание, и два вдоха спустя он проговорил: – Так Шун – моя сестра? Это правда? Моя единокровная сестра?
– Вы оба мои дети, оба Фаллстары, – заверил его Чейд.
Неужели он не заметил смятения на лице юноши? Что же произошло между Лантом и Шун той ночью, когда они засиделись допоздна? Я решил, что не хочу этого знать.
– Продолжай, – велел Чейд.
Лант поднес руку ко рту. Когда он опустил ее, его губы некоторое время еще продолжали дрожать. Он попытался расправить плечи, но разбередил рану и сморщился.
Чейд бросил мне:
– Ивовая кора и валериана.
Я взял чашку Ланта и стал заваривать, что велено, а юноша тем временем продолжал:
– Только мы начали урок, как послышался какой-то шум. Я не встревожился, просто удивился. Подумал, возможно, это слуги устроили свару на кухне и бьют посуду. Поэтому я велел ученикам сидеть тихо и заниматься, а сам вышел в коридор. Я быстро понял, что крики доносятся от входной двери, а не с кухни. Услышав крик Ревела, я побежал на шум. В вестибюле я увидел Ревела и двух мальчишек-слуг. Они держали изнутри входную дверь, а кто-то колотил по ней снаружи и кричал. Я предположил, что к нам ломятся пьяные лудильщики, но тут кто-то снаружи воткнул меч между створками и задел одного из мальчиков по руке. Я крикнул Ревелу, чтобы он с мальчиками держал дверь, пока я не приведу помощь. Крича слугам, чтобы вооружились и спасали Шун, я бросился на поиски оружия. Я взял старый меч, который всегда висел здесь над камином, и побежал обратно. – Он облизнул губы. Его взгляд сделался рассеянным, дыхание – медленным и глубоким.
– Фитц, – тихо сказал Чейд, – пожалуй, добавь-ка в свою заварку еще эльфийской коры.
Но не успел я что-то сделать, как Персивиранс вскочил на ноги, взял у Ланта из рук чашку и долил туда чая из заварочника. Лант словно окаменел. Чейд так и стоял у него за спиной.
Старик наклонился и тихо сказал:
– Сынок, возьми чашку. И выпей.
Странная боль на миг сдавила мне сердце. Но это не могла быть зависть, нет.
Лант послушался отца. На этот раз он осушил чашку, не поморщившись.
– Я никогда не умел драться. Вы знаете это. Вы оба! – Его признание звучало как упрек. Потом он заговорил уже тише: – Просто я не боец. Дружеская схватка на учебных мечах теплым летним днем, чтобы потом считать, у кого больше синяков, – это одно. Но когда я вбежал обратно в вестибюль, входная дверь уже стояла нараспашку. Ревел попятился мимо меня, прижимая руки к животу. А один из мальчиков лежал на полу в луже крови. Другой пытался отмахиваться от чужаков поясным ножом. Тот чужак, который первым вломился в дверь, рассмеялся и отсек ему голову. И вот в вестибюле остался только я, а против меня – тот, первый, но вскоре их стало трое, потом шестеро, если не больше. Я пытался драться. Честно. Я громко звал на помощь и пытался драться, но это был не фехтовальный поединок. Они вообще не соблюдали правил! Я бился с одним из них, и вдруг вмешивался второй. Мне кое-как удавалось удерживать позицию, но вестибюль широкий, и чужаки рекой вливались в дом, огибая место схватки. Я слышал их топот по коридорам у меня за спиной, слышал крики и звон бьющейся посуды. А потом тот, кто стоял передо мной, вдруг рассмеялся.
Он опустил глаза и умолк. Мне показалось, я догадался, в чем дело.
– Кто-то напал на тебя сзади, да? Ударил по голове, и ты потерял сознание?
– Нет. Никто меня и пальцем ни тронул. Я просто разжал пальцы, и меч упал на пол. А те двое, с которыми я дрался, стояли и смеялись. Один сильно толкнул меня, когда я проходил мимо, но мне было все равно. Я вышел наружу и встал перед домом, под снегом. До сих пор не понимаю почему.
Приказ, отданный Силой?  – Мысль Чейда легонько коснулась моего разума.
Я кивнул, чтобы не отвечать тем же способом. Для этого мне пришлось бы опустить стены и впустить в себя туман назойливого «забудь, забудь, забудь…». А я не собирался забывать.
– Не переживай из-за того, что не понимаешь. Здесь явно применили магию. Ты не мог ей сопротивляться. Просто расскажи, что было дальше.
– Да, – с неохотой выдавил он, но при этом покачал головой: «Нет».
– Хочешь еще эльфийской коры? – спросил Чейд.
– Нет. Я помню все, что произошло в тот день и в последующие. Я не понимаю, но помню. Просто мне стыдно говорить об этом.
– Лант, и Фитцу, и мне случалось терпеть поражения. Нас жгли, травили, избивали. А еще нас оглушали Силой, заставляли делать глупости, которые потом было стыдно вспомнить. Что бы ты ни сделал, и даже если ты вообще ничего не делал, мы не станем думать о тебе хуже. Твои руки были связаны, пусть и невидимой веревкой. Если мы хотим спасти Шун и малышку Би, ты должен превозмочь стыд и рассказать все, что тебе известно.
Чейд говорил успокаивающим тоном, тоном заботливого отца. Кто-то бессердечный внутри меня поинтересовался, а готов ли я со своей стороны простить Ланта. Я заставил этот голос замолчать.
Лант смог заговорить не сразу. Он раз-другой качнулся на стуле вперед и назад, дважды прочищал горло, собираясь продолжать, но молчал. Когда он все же заговорил, его голос звенел от напряжения.
– Я стоял вместе с остальными под снегом. Люди выходили из дома и становились рядом. Там были несколько верховых вооруженных людей, но у меня не было впечатления, что они удерживают меня. Я боялся их, но больше всего я боялся сделать хоть что-нибудь вместо того, чтобы стоять, как все. Нет, не так. Это был не страх и даже не неохота. Просто казалось, это единственное, что я могу. Там собрались все, сбились в толпу. Многие плакали и переживали, но никто не разговаривал друг с другом. Никто не сопротивлялся. Даже раненые просто стояли и истекали кровью.
Он помолчал, возвращаясь мыслями к тем событиям.
В дверь постучал Булен:
– Господин? Простите, я не смог сделать, что вы велели. Я сходил туда, где конюшенные живут, так там никто не помнит парня по имени Персивиранс и его семью.
Я понял, что опростоволосился, и посмотрел на мальчика. Глаза его были темными от горя.
– Третий дом по улице, – сказал он. – Там еще на двери оберег на удачу висит. А дверной молоток дед сделал из подковы ломовой лошади. Мою мать зовут Дилиджент.
Булен слушал и кивал.
Я добавил:
– Не говори ей про сына. Скажи, мы хотим спросить ее, не хочет ли она помогать на кухне.
– То-то она обрадуется, – тихо сказал Персивиранс. – Она давно упрашивала папашу сложить ей вторую печку за домом, чтобы печь, сколько вздумается.
– Как прикажете, господин. А еще управляющий Диксон просил передать, что солдаты едят все, до чего могут дотянуться. И поскольку мы не очень хорошо пополнили запасы в кладовых этой осенью…
До налета наши кладовые ломились от еды.
– Скажи ему, пусть пошлет человека с повозкой в Ивняки, чтобы привез все необходимое на первое время. В ближайший базарный день мы съездим в Дубы-у-воды. С торговцами я позже рассчитаюсь. Они знают, мы платим аккуратно.
– Как прикажете, господин. – Булен с тревогой взглянул на Фитца Виджиланта. Он прислуживал Ланту совсем недолго, но слуга и господин были уже не чужие друг другу. – Принести что-нибудь писарю Ланту?
Лант даже не взглянул на слугу. Чейд молча покачал головой, и Булен ушел.
Фитц Виджилант набрал побольше воздуха и повел рассказ дальше, словно поволок в гору тяжелую ношу:
– Мы все собрались там. А потом вывели Шун и ее горничную. Я еще обратил внимание, что Шун сопротивлялась, единственная из всех. Она лягалась и кричала на мужлана, который тащил ее. Потом выхватила откуда-то нож и воткнула ему в руку. Ей почти удалось вырваться. Чужак схватил ее за плечо и ударил так сильно, что она упала. И все равно не выпустила оружие, ему пришлось по одному разгибать ее пальцы. Чужак толкнул ее к нам и ушел. Она огляделась, увидела меня и бросилась ко мне. Она кричала: «Сделай же что-нибудь! Почему никто ничего не делает?!» Она повисла у меня на шее, а я стоял столбом. Она спросила: «Да что с тобой такое?» А по-моему, все было в порядке. Я сказал, что мы должны просто стоять, как все. Что я именно этого и хочу. А она спросила: «Если все хотят стоять здесь, почему они стонут?» – Он умолк и нервно сглотнул. – Тогда я прислушался. Это была правда. Все стонали и всхлипывали, бессвязно и каждый сам по себе. И только тогда я заметил, что и сам мычу.
Шун, единственная из всех, пыталась драться. Почему? Неужели то, чему она успела научиться стараниями Чейда, сделало ее храбрее всех в доме? Я нанимал слуг не за умение драться, но уж конюхи-то наверняка за свою жизнь повидали переделок. Однако никто не сопротивлялся. Кроме Шун. Я посмотрел на Чейда, но тот не захотел встречаться со мной взглядом, и мне пришлось отложить вопросы на потом.
– Солдаты на лошадях стали кричать нам: «Садитесь! Садитесь!» Одни кричали на нашем языке, другие по-калсидийски. Я не стал садиться, потому что и так очень замерз, а под ногами был снег. И мне казалось, что, пока я стою вместе со всеми на площадке, где перед домом разворачиваются повозки, я делаю все правильно. Один из чужаков стал нам угрожать. Он сказал, что они ищут какого-то бледного мальчика и, если мы не выдадим его, они станут убивать нас. Я не знал такого мальчика, и остальные, по-видимому, тоже. С нами был Оук, которого вы наняли подавальщиком, у него светлые волосы, но какой же он мальчик… Кто-то сказал чужакам, что вот, мол, единственный блондин в Ивовом Лесу. Оук стоял недалеко от меня. И тот человек, что спрашивал, подъехал к нему. «Тот?» – крикнул он другому. Этот другой был одет во все белое, и, хотя выглядел как богатый торговец, у него было детское лицо. Он покачал головой, и человек на лошади вдруг очень рассердился. «Не тот!» – закричал он, наклонился и рассек Оуку горло мечом. Оук повалился на снег. Кровь хлестала у него из горла. Он схватился за шею рукой, словно мог остановить этот поток. Но он не мог. Он смотрел прямо на меня, когда умирал. На таком морозе над кровью поднимается пар. Я не знал этого раньше. А тогда просто стоял и смотрел.
Но Шун не была такой безучастной, – продолжал он. – Она закричала, обругала человека на лошади и пообещала, что убьет его. И бросилась к нему. Сам не знаю почему, я схватил ее за руку и попытался остановить. Мы боролись. Тогда человек на лошади подъехал к нам и сильно пнул меня в голову. Я отпустил Шун, а он наклонился и вонзил в меня меч. И засмеялся, когда я упал на тело Оука. Его кровь была еще теплой. Я помню это.
Оук. Юноша, которого мы наняли помогать с подачей блюд. Улыбчивый парень, который еще только учился прислуживать, но всегда был веселым и приветливым и так гордился своей новенькой ливреей. Оук, безжизненное тело на красном от крови снегу. Он был из Ивняков. Хватились ли родители сына или еще нет? Не удивляются ли они, почему сын так долго их не навещает?
За дверью послышались шаги – это Олух вернулся с большой тарелкой печенья с изюмом. С радостной улыбкой он предложил нам угощаться и очень удивился, когда я, Чейд и Лант молча покачали головами. Персивиранс взял печенье, но есть не спешил. Олух улыбнулся и сел на полу у камина с тарелкой на коленях. Он устроил целое представление, выбирая, с которой печенинки начать. При виде его простодушной радости у меня опять защемило сердце. Вот и моя малышка могла бы сейчас сидеть здесь с полной тарелкой печенья и без всяких тревог…
Лант молчал, нахмурив брови. Он посмотрел на Чейда, желая понять, что тот думает о его рассказе. Чейд сидел с каменным лицом.
– Продолжай, – тихо сказал он деревянным голосом.
– После этого я ничего не помню. Я очнулся поздно ночью. Один, на подъездной дороге. Тело Оука исчезло, и было совсем темно. Свет исходил только от конюшни. Она горела. Но никто не пытался ее тушить. Но я ни о чем этом не думал. Я не обратил внимания ни на то, что куда-то пропало тело Оука, ни на то, что конюшня горит. Я встал. Голова кружилась, рука и плечо ужасно болели, и меня всего трясло от холода. На подгибающихся ногах я доковылял до своей комнаты. Там был Булен, он сказал, что рад меня видеть. А я сказал, что ранен. Тогда он перевязал меня и уложил в постель и сказал, что Старая Рози, бабка кого-то из пастухов, как раз в доме лечит кого-то. И она пришла и осмотрела мое плечо.
– И Булен не послал за настоящим лекарем в Ивняки? Или в Дубы-у-воды? – Чейд был до глубины души потрясен тем, что его сын был ранен мечом, а его лечила бабка какого-то пастуха.
Лант нахмурил брови:
– Никто из нас не хотел отлучаться из поместья. И никто не хотел, чтоб сюда приходили чужие. Мы все сошлись на этом. И точно так же мы сошлись на том, что кто-то, должно быть, напился и был неосторожен с огнем в конюшне. Но на самом деле никто даже не хотел думать об этом. Я не помнил, как получил рану. Кто-то говорил, что была драка, кто-то, что люди пострадали при пожаре. Но никто не мог описать происходящее ясно. Да мы и не хотели его вспоминать. Не хотели лишний раз думать об этом. – Он вдруг вскинул глаза на Чейда, и во взгляде его была мольба. – Что со мной сделали? Как они это сделали?
– Мы предполагаем, что тебе и остальным внушили приказ при помощи Силы. А потом приказали продолжать внушать это друг другу. Вас всех заставили не вспоминать, не думать о произошедшем, встречать чужаков в штыки и по возможности не покидать поместье. Идеальный способ скрыть, что случилось.
– Это я виноват? Это потому, что я слаб, они смогли сделать это со мной? – В его голосе звучала невыносимая боль.
– Нет, – сказал Чейд со всей твердостью. – Ты не виноват. Человек, обладающий большим талантом к Силе, способен внушить другим почти все, что угодно. Именно так король Верити отгонял от наших берегов красные корабли. Сила была его главным оружием. – И добавил уже мягче: – Никогда не думал, что увижу, как магию используют подобным образом здесь, на земле Бакка. Это требует огромной Силы и великого умения ею управлять. Кто способен на такое?
– Я, – заявил вдруг Олух. – Я теперь знаю, как это сделать: надо напеть «забудь-забудь» и заставить всех это петь снова и снова. Наверное, это нетрудно. Просто мне никогда раньше не приходило в голову. Хотите, я так сделаю?
Меня будто холодом окатило. Наверное, я в жизни не слышал ничего страшнее. Теперь-то мы с Олухом друзья, но в свое время не очень ладили. Он был простодушным и добросердечным человеком, однако когда он захотел насолить мне, то превратил в неуклюжего увальня, так что я постоянно спотыкался и бился головой о притолоку. По части магии мне до него было бесконечно далеко. И если бы Олух заставил меня о чем-то забыть, догадался бы я когда-нибудь об этом? Я посмотрел на Чейда и прочел в его глазах те же тревожные мысли.
– Я же не сказал, что сделаю, – напомнил Олух. – Сказал только, что могу.
– По-моему, отбирать у кого-то воспоминания – неправильно и плохо, – сказал я. – Все равно что отбирать монеты или сладости.
Олух высунул кончик языка и потянулся им к носу – он всегда так делал, когда задумывался.
– Угу, – пробормотал он по размышлении. – Наверное, плохо.
Чейд взял заварочный чайник и задумчиво взвесил его в руке.
– Олух, – сказал он, – а ты можешь напеть такую песню, чтобы люди смогли вспомнить? Не заставлять их вспоминать, но сказать, что они могут вспомнить, если захотят.
– Только не делай этого сразу! – поспешно добавил я. – Сначала подумай и реши, получится у тебя или нет, и скажи нам. И может, этого все равно не надо делать.
– Ты думаешь, у нас хватит эльфийской коры, чтобы напоить чаем весь Ивовый Лес? – возразил Чейд. – Пусть даже вместе с моими запасами, когда гонец их доставит? Фитц, каждую минуту промедления с Би и Шун может случиться что-то страшное. В лучшем случае, пока мы медлим, их увозят все дальше. А в худшем… Нет, я не хочу об этом думать. Но нам нужно выяснить, что произошло, пока Лант был без сознания. Фитц, мы оба знаем, что следы похитителей полностью замело. И если они заставили слуг Ивового Леса забыть о случившемся, что помешает им сделать то же самое со всеми встречными? А поскольку никто не докладывал о чужеземцах на дорогах Бакка, думаю, так они и делают. Поэтому наша единственная надежда – выяснить, кто они и что им нужно. Они проделали долгий путь и тщательно продумали нападение. Вопрос: за чем они явились?
– За кем, – поправил Лант. – Им был нужен белый мальчик.
– Нежданный Сын, – пробормотал я. – Из Белых пророчеств. Чейд, Шут сказал мне, что именно про Нежданного Сына они спрашивали у него под пытками. Слуги хотят заполучить следующего Белого Пророка. Они думали, Шут знает, где его искать.
Стук в дверь заставил меня обернуться.
В кабинет робко заглянул Булен:
– Господин, я привел ее.
– Впусти ее, пожалуйста, – сказал я.
Булен открыл дверь, и вошла женщина. Персивиранс тут же вскочил на ноги и уставился на нее глазами побитой собаки. Его нижняя губа задрожала, но он стиснул зубы.
Наверное, я видел его мать, когда только осваивался в Ивовом Лесу, но вряд ли наши пути пересекались часто. Она выглядела как типичная уроженка Бакка – темные вьющиеся волосы, собранные в узел под кружевной сеточкой на затылке, и карие глаза. Для своего возраста она была стройной, одевалась аккуратно и тщательно. Женщина неуклюже присела в реверансе и вежливо, хотя и с нетерпением, спросила про работу на кухне. Я предоставил Чейду вести разговор.
– Этот паренек с конюшни говорит: все нахваливают вашу выпечку.
Дилиджент вежливо улыбнулась Персивирансу, но явно не узнала его.
Чейд продолжил:
– Насколько я понимаю, вы живете в одном из тех домов, где разместились работники конюшни. Мы пытаемся разобраться, отчего начался пожар в канун Зимнего праздника. Погибли люди, и мы хотим точно выяснить причину несчастья. Вы знаете кого-нибудь из конюхов?
Когда он задал ей этот прямой вопрос, глаза Дилиджент на миг потемнели – словно кто-то взмахнул за ними черной тряпкой. Она будто бы на мгновение перестала нас видеть и вообще унеслась мыслями куда-то далеко.
Потом вернулась и покачала головой:
– Нет, господин, вроде бы не знаю никого.
– Понятно. Ох, что же это я – совсем забыл о вежливости! Вы только что с мороза, а я расспрашиваю вас, не предложив даже отдохнуть и согреться. Пожалуйста, садитесь. У нас есть печенье. Могу я предложить вам чашечку чая? Это особый чай, прямо из Оленьего замка.
– О, спасибо, господин, вы так добры…
Булен подвинул ей стул, и она села, тщательно расправив ткань юбки на коленях. Пока Чейд наливал ей чая, она сказала:
– Знаете, вам стоит поговорить с Хоторн из последнего дома по улице. Ее сын в конюшне работал, – может, они что знают.
Чейд собственноручно подал ей чашку:
– Возможно, он слишком крепкий. Если хотите меду, только скажите.
Она с улыбкой взяла изящную фарфоровую чашечку, поблагодарила и сделала маленький глоток. Облизнула губы, явно удивившись горечи, но вежливо улыбнулась:
– И правда, немного крепковат.
– Он придает сил, – сказал Чейд. – Мне очень нравится, как он согревает кровь, особенно в холодные зимние дни. – И он улыбнулся ей подкупающей улыбкой.
– Правда? – переспросила Дилиджент. – В мои годы это не помешает.
Вежливо улыбаясь в ответ, она сделала еще один по-светски маленький глоточек. И когда она поставила чашку на блюдце, то изменилась в лице. Чашка со звоном запрыгала по блюдцу, и Чейд едва успел забрать посуду из ее слабеющих рук. Дилиджент сперва зажала себе рот, потом закрыла лицо руками. Потом резко сложилась пополам и задрожала крупной дрожью. И даже не разрыдалась, а закричала, как раненый зверь.
Персивиранс бросился к матери, упал на колени и обнял ее здоровой рукой. Он не стал говорить ей, что все хорошо, он вообще ничего не сказал, только прижался щекой к ее щеке. Никто из нас не проронил ни слова, пока она плакала.
Наконец она подняла голову, положила руки сыну на плечи и сказала:
– Я прогнала тебя. Ты мне этого не простишь… Ты – последний, кто у меня остался, и я прогнала тебя.
– Все уже хорошо. Я благодарю Эду, что ты меня узнала, мама. – Пер поднял голову и посмотрел на меня. – Спасибо вам, господин. Теперь у меня снова есть мама. Спасибо.
– Что случилось со мной? – простонала она дрожащим голосом.
– Тебя околдовали, – успокаивающим тоном сказал мальчик. – Тут всех так околдовали. Заставили забыть, что произошло в канун Зимнего праздника. Всех, кроме меня. – Он вдруг озадаченно нахмурился. – А почему меня-то не околдовали?
Мы с Чейдом переглянулись. Ни он, ни я не знали, что ему ответить. А Олух знал.
– Потому что они не пригнали тебя к остальным, – ласково сказал он. – Когда им велели петь забывальную песню. Вот они и не заставили тебя забыть. И ты не слышишь эту песню. Ты вообще никаких песен не слышишь. – Он печально посмотрел на мальчика.
И тут, к нашему общему удивлению, вперед решительно шагнул Булен. Я вообще успел забыть о его присутствии. Не сказав ни слова, он взял недопитую чашку с блюдца, которое Чейд так и держал в руке. Осушил ее одним глотком – и застыл, как статуя. А потом обмяк и обессиленно опустился на ближайший стул. Некоторое время он сидел молча и не шевелился. Когда он поднял голову и посмотрел на нас, он был бледен.
– Я был там. – Он перевел взгляд на Ланта. – Я видел, как чужак ударил вас мечом и пнул в голову. А я просто стоял. Я видел, как тот же всадник сбил с ног леди Шун. Он обозвал ее грязными словами и сказал, что, если она попытается встать, он… – Булен прервался, явно преодолевая приступ тошноты. – Словом, он угрожал ей. Потом нас согнали поплотнее, как овец в стадо. И подошли еще люди, те, что оставались в домах. Целая стайка детей где-то пряталась, а тут тоже вышла, сразу толпой. И солдаты стали кричать про белого или бледного мальчика.
Потом из господского дома вышла женщина, – продолжал он. – Я никогда раньше ее не видел. Она была одета во все белое и очень тепло. Сначала она отругала старика, который командовал. Ему, похоже, не было дела до ее слов, он был кровожадный. А она очень сердилась, что солдаты поубивали людей. Теперь придется разбираться с телами и будет труднее замести следы. Она сказала, он плохо справился, мол, она хотела другого пути. А он ей ответил, чтобы предоставила ему самому решать военные дела, потому что она понятия не имеет, как они справились с захватом поместья. И что, когда они закончат, можно поджечь конюшню и так избавиться от тел. Я видел, что ей это все не понравилось.
Но к нам она повернулась со спокойной улыбкой. Она не стала на нас орать. Она говорила так ласково, что мне захотелось в лепешку расшибиться, а ее порадовать. Она разыскивала мальчика или юношу, который появился в поместье не так давно. Обещала, что они не сделают ему ничего плохого, а просто отвезут домой. Кто-то – кажется, Тавия, – крикнул, что они убили единственного юношу, который у нас недавно. Но та женщина стала ходить среди нас и заглядывать каждому в лицо. И вроде бы с ней кто-то был… – Булен умолк, лицо его сделалось вялым и невыразительным.
Я чувствовал, как он тщетно пытается пробиться сквозь какую-то преграду. Еще один слой запретов.
– Ты! – вдруг вскинулся Булен и ткнул пальцем в Персивиранса. – Ты был на гнедой лошади, а леди Би – на серой, так? Тогда-то все разом изменилось. Та женщина все уговаривала нас вспомнить парня, который появился недавно, а потом вдруг какой-то солдат закричал и стал показывать рукой, и мы все туда посмотрели. А вы гнали во весь опор. И трое всадников бросились в погоню за вами. Один из них был тот бессердечный старик. А еще один схватил лук и стал стрелять прямо на скаку. Я помню, как он стрелял, направляя лошадь коленями.
– И попал в меня, – тихо сказал Персивиранс и показал здоровой рукой на свое перевязанное плечо. Его мать ахнула и крепче обняла мальчика.
– Пока они гнались за вами, нас охранять остались только несколько солдат. И вот тогда-то мы стали разговаривать, спрашивать друг друга, что происходит и как так вышло… Словно мы все ходили во сне и вдруг проснулись. – Его взгляд был устремлен вдаль. – Но потом мы снова затихли. И с нами были еще какие-то люди, помоложе и, ну это, поласковее. В светлых одеждах. Они ходили среди нас и говорили: успокойтесь, успокойтесь… А сами на вид встревоженные. На какое-то время я вроде бы стал понимать, как все плохо. Я опустился на колени рядом с Лантом, потому что Шун причитала над ним. И я сказал ей, что он не умер. А потом вернулась круглолицая женщина, и с ней была Би. Но Би, казалось, спала с открытыми глазами. Женщина кричала всем своим, что они нашли его, нашли Нежданного Сына. Помню, я тогда подумал, они это о мальчике с конюшни. Но та женщина привела Би, и еще с ними был… Кто-то. Кто-то…
И снова он сбился, пытаясь прорваться к чему-то, о чем не мог вспомнить. Я слушал его, внутренне обмирая. Они похитили Би. И говорили о Нежданном Сыне, ребенке из пророчеств Белых. Мальчике, который перевернет весь мир. Когда-то Шут думал, что этот мальчик – я. А теперь он уверен, что это его ребенок, сын, которого он зачал где-то, сам того не зная. Пусть это и звучало невероятно и странно. Но как кто-то мог принять мою дочь за этого мальчика? Мне захотелось немедленно сделать хоть что-нибудь, вместо того чтобы сидеть на месте и собирать сведения.
Булен заговорил снова:
– Они завернули ее в белые меха с ног до головы и усадили в сани, как принцессу. Но тут солдаты снова окружили нас. И я уже ничего не хотел, ни о чем не думал, просто стоял и ждал, что будет дальше. Казалось, что и поделать больше ничего нельзя, кроме как оставаться со всеми.
Я спросил:
– По-твоему, они решили, что Би – мальчик, которого они искали?
– Похоже на то, господин, – поколебавшись, ответил Булен. – Они как поймали ее, так сразу искать перестали.
– Я все помню, – вмешалась вдруг Дилиджент, пока я пытался представить, как Би можно принять за мальчика. – Я была дома, ставила заплату на выходной камзол Толлермена и думала, как мы повеселимся на Зимнем празднике. Он так хорошо танцевал!.. – Она всхлипнула, но взяла себя в руки и продолжала: – Я переживала, что Персивиранс вырос из своей нарядной рубашки, и прикидывала, не надставить ли рукава, чтобы он ее еще поносил. И вдруг, теперь сама не возьму в толк почему, я решила пойти к господскому дому. И сразу пошла, прямо в чем была. И другие люди, кто был в домах, тоже шли туда. Словно мы на Зимний праздник раньше времени собрались, только никто не шутил и даже не разговаривал. Мы просто все решили пойти к господскому дому. Путь пролегал мимо конюшни. Она горела, но мне не показалось, будто это что-то страшное. Я даже не остановилась и не окликнула никого. – Она осеклась, и я догадался, о чем она думает: что, если ее муж и свекор были еще живы? Что, если она могла успеть хотя бы проститься с ними?
– Все были уже мертвы, мам, – вслух сказал Персивиранс.
Женщина всхлипнула и вцепилась в сына, словно потерпевший кораблекрушение – в последний обломок корабля. От горя она не могла говорить.
И тогда снова заговорил Булен:
– Да. Пришли те, кто жил в домишках, и дети. Дети шли по доброй воле, но я видел, как солдаты издевались над ними. И один схватил девочку с кухни… – Он побелел, как полотно, челюсть его отвисла.
Некоторое время все молчали.
– Они были бессердечные разбойники, – сказала наконец Дилиджент. – А мы стояли, как стадо овец. Я смотрела, как горит конюшня. Там, внутри, ржали лошади. Некоторым, наверное, удалось убежать. А я просто смотрела и даже не задумывалась о том, что там, в конюшне, могут быть мой муж и мой сын. Казалось – ну горит, и что такого?
– Они увезли леди Шун? – Голос Чейда был полон страха.
Это было непохоже на него, перебивать человека, который подробно описывает события. Но я видел, что он больше не в силах мучиться неизвестностью. Я не винил его.
– Да. Забрали. – Булен говорил с уверенностью. – Это случилось позже, уже вечером. Та женщина торопила солдат, чтобы уходили поскорее. Но они грабили дом, ели и пили, и… насиловали молодых женщин и девушек. А те были какие-то… пустые. Словно и не замечали или им дела не было. И один солдат стал жаловаться, что это как-то… не так уж здорово. Ласковая женщина наконец уговорила солдат уезжать, но тот злыдень, он оттащил Шун в сторону. Она единственная пыталась драться. Он швырнул ее на снег и стал… он хотел ее взять силой.
Лант издал странный звук, будто подавился. Я посмотрел на него – он прятал лицо в ладонях. Чейд был бледен как мел, но ничего не говорил.
– Она-то дралась, да только он был намного сильнее. А я – я просто смотрел. Ну, как смотрят, как снег падает или деревья от ветра качаются. Мне так стыдно теперь. Ни один мужчина из Ивового Леса пальцем не шевельнул, чтобы помешать ему. Но вдруг Би сорвалась с места, подбежала и бросилась на него. Он ее отшвырнул, и она стала кричать, что умрет, если Шун обидят. И тогда целая куча бледнолицых как навалилась на этого парня. И они оттащили его от леди Шун.
– Так ее не изнасиловали тогда? – с трудом выговорил Чейд.
Булен посмотрел на него, залился краской и потупился от стыда:
– Тогда-то нет. Но что никто раньше этого не сделал или потом, я не могу сказать. – Он поднял глаза и посмотрел Чейду в лицо. – Думаю, что могли, – честно ответил он, превозмогая стыд.
Лант застонал вслух.
Чейд вдруг вскочил на ноги.
– Минуту, – бросил он не своим голосом и быстро вышел из комнаты.
– Парень, – тихо сказал Булен. – Пожалуйста, прости, что я не верил тебе.
Прежде чем Персивиранс успел ответить, его мать разрыдалась в голос:
– Ты все, что у меня осталось, а я прогнала тебя! Ах, сынок, сынок, как же мы теперь будем? Чем на хлеб заработаем?
Она обняла сына и уткнулась ему в грудь. Персивиранс побелел, посмотрел на меня и заговорил, глядя на макушку матери.
– Мама, я принес клятву верности Баджерлоку. Я нас прокормлю. Только он не Баджерлок. Дед правду говорил. Он и правда Фитц Чивэл Видящий, и он взял меня к себе на службу. Я позабочусь о тебе.
– Правда? – переспросил Булен. – Он правда тот самый Фитц Чивэл, Одаренный… Видящий? – Он едва успел прикусить язык, чтобы не сказать «бастард».
– Да, – подтвердил Персивиранс, прежде чем я успел придумать убедительную ложь.
– Да, – эхом откликнулся Лант. – Но я думал, это тайна. – Он уставился на меня в ужасе.
– Во время Зимнего праздника в Оленьем замке много чего произошло, – сказал я, и глаза у него полезли на лоб пуще прежнего.
– Так теперь все знают?
– Не всё.
Но скоро узнают всё. Ложь, которую мы сплетали десятилетиями, распускалась, как вязанье. Сколько еще правды я смогу вынести?
Вошел Чейд. Выглядел он чудовищно. Его голос звучал хрипло и невыразительно:
– Похоже, первым делом они атаковали конюшни, потом уничтожили почтовых голубей. Теперь надо поговорить со всеми, кто выжил при первом ударе. – Он прокашлялся. – Мы опросим всех, кто что-либо знает, но всё по порядку.

Глава 15. Неожиданности

Да будет составлен единый свод из всех снов, когда-либо записанных. Но самое главное – когда шейзимы рассказывают нам свои сны, каждый должен быть записан не единожды, но столько раз, сколько предметов включает сон. Пусть будет свод снов о лошадях, о деревьях, о желудях, яблоках и так далее. И тогда, если правитель созовет свою конницу или в лесу случится пожар, мы сможем заглянуть в записи и понять, было ли сие событие предсказано. И я провижу, что вскоре, тщательно изучая сны, Слуги начнут провидеть пути и для себя и сами смогут судить, чему надлежит способствовать, а что упреждать. 
Кечуа, Слуга Сорок первой родовой ветви

Чейд сделал в точности, как сказал. Даже когда я уже уверился, что мы выяснили все подробности и никто больше не сможет сообщить нам ничего нового, он продолжал по одному зазывать слуг в кабинет и поить их настоем эльфийской коры. От идеи «вспоминательной песни» Олуха мы по размышлении отказались – кора делала свое дело, а нам сейчас надо было узнать, что произошло, а не изучать Силу путем проб и ошибок. Так что мы предпочли проверенный путь. Посланец Неттл из Оленьего замка привез Чейдовы запасы коры дерева делвен с Внешних островов. Когда моя, не столь действенная и уже выдохшаяся, кора закончилась, Чейд перешел на свою, более крепкую. От одного запаха настоя у меня закружилась голова, а Олух просто сбежал из кабинета, отказавшись возвращаться. Диксон приехал из Ивняков с запасом провизии и спросил, сколько человек ожидать к ужину. Боюсь, я был к нему не слишком снисходителен. Мы с Чейдом из практических соображений решили не возвращать память никому из поваров и кухонных слуг, пока ужин не будет приготовлен и подан.
Капитан Баламутов вернулся с докладом, что никто из путников, встреченных ими на больших дорогах и проселках, не видел никакого вооруженного отряда, сопровождавшего несколько больших санных повозок. Он был явно разочарован, что никому из его людей не досталась обещанная награда, но мы с Чейдом совсем не удивились. Чем больше подробностей мы узнавали, тем яснее становилось, что и нападение, и отход были тщательно спланированы. Я все больше падал духом, убеждаясь, что на Ивовый Лес напали те самые Слуги, о которых говорил Шут. Он утверждал, что они не остановятся ни перед чем в стремлении заполучить Нежданного Сына.
– Так зачем они увезли наших дочерей? – спросил Чейд во время короткой передышки между чаепитиями.
Я поделился с ним своими мыслями:
– Чтобы использовать их как заложниц. Они думают, нам известно, где находится тот ребенок, поэтому они взяли наших дочерей. Если я прав, они скоро пришлют нам письмо с предложением обменять их на него.
Чейд покачал головой:
– Тогда бы они уже прислали это письмо. Или оставили его тут для нас. Зачем заметать следы, если они хотели только напугать нас? И разве стали бы они избивать Шайн, если бы собирались вернуть ее мне? Почему они обращались с Би, как с принцессой, а Шайн бросили в сани, будто тюк с песком?
Тогда я высказал другое предположение:
– Булен говорит, похоже, они решили, будто Би и есть мальчик, который им нужен. Нежданный Сын.
Он посмотрел на меня с испугом:
– Думаешь, такое возможно? Неужели твоя дочь выглядит как мальчик?
– Для меня – нет. Но она не большая любительница кружев и оборок и вообще не самая женственная из девочек. – Я вспомнил ее рубашку и испачканные на коленях рейтузы. – А волосы у нее коротко подстрижены в знак траура.
Я помолчал и неожиданно даже для себя объявил, что возвращаюсь в Олений замок.
– Зачем? – резко спросил Чейд.
– Мне нужно поговорить с Шутом. Расскажу ему, что тут произошло, опишу, как выглядели чужаки. Может, он сумеет сказать, что им было нужно и куда они увезли наших дочерей. Сомневаюсь, что тебе удастся выжать из моих людей еще что-то полезное.
Я не хотел признаваться, что мне страшно услышать рассказы кухарок, особенно малышки Эльм. Некоторые из конюхов чуть с ума не сошли, когда смогли вспомнить произошедшее. Чужаки тихо вырезали в конюшне целые семьи. С каждым человеком, которого мы заставляли взглянуть правде в глаза, шепоток «забудь, забудь…» становился тише. Даже те, кто еще не пил настой, уже чувствовали неладное, и по мере того, как из моего кабинета выходил очередной несчастный, со слезами или в безмолвном горе, атмосфера в доме делалась все тяжелее. Покидая кабинет по делам, я замечал, как слуги подолгу смотрят на взломанные двери и порванные гобелены, словно пытаясь смириться с тем, что им пришлось пережить, забыть и вспомнить снова.
Вежливое покашливание Чейда вернуло мои мысли к настоящему.
– Мы отправимся в Олений замок вместе. Давай после ужина соберем всех оставшихся слуг и напоим их настоем коры. И посмотрим, не вспомнят ли они еще подробностей о том, как выглядели нападавшие, или о том, что стало с нашими дочерьми. Сомневаюсь, что мы услышим что-нибудь новое, но было бы глупо упускать возможность получить хоть какую-то зацепку.
Он был прав, как ни тяжело было признать это. Я уже не мог больше сидеть и выслушивать, как мои люди рассказывают о жестокости чужаков. Поэтому я извинился и вышел из кабинета, предоставив Чейду самому проводить чаепития. Если он узнает что-то по-настоящему важное, то расскажет мне. А я отправился проведать Олуха и убедиться, что ему удобно и есть чем заняться. Я нашел его в обществе Фитца Виджиланта. Нет, напомнил я себе, юношу зовут Лант. Он бастард, но не Виджилант. Они с Олухом познакомились еще в Оленьем замке, и я был приятно удивлен, увидев, что Лант искренне обрадовался Олуху и дал ему порисовать на восковых табличках, которые мы купили для его учеников. Олух был в восторге, обнаружив, что на табличках можно писать, а потом стирать написанное без следа.
Оставив их, я стал неспешно обходить дом. Повсюду я видел следы обрушившегося на нас несчастья. Слуги, встречавшиеся мне по пути, были бледны и смотрели с тревогой. Похитители уничтожили много ценных вещей, которые не смогли унести с собой. Ослепленные магией, слуги так и не убрали последствия погрома. На одной стене веером застыли брызги крови – здесь кто-то умер, а я даже не знал кто.
Мои люди, мой дом, говорил я когда-то. Я гордился тем, что забочусь о поместье, щедро плачу слугам и хорошо с ними обращаюсь. Теперь этот самообман рассыпался, как яичная скорлупа. Я не уберег их. Прелестные радужные покои, которые мы отремонтировали для Би и Шун, теперь выглядели нелепой роскошью. Сердце моего дома похитили. Я не мог даже заставить себя навестить снежный холмик на могиле у Молли. Я оказался никчемным отцом и никчемным землевладельцем. Я настолько разленился, что полностью забыл об осторожности и никого не смог защитить. Стыд, терзавший меня, мешался со страхом, от которого болезненно сжималось все внутри. Жива ли Би? Может быть, похитители мучают и унижают ее в эти самые минуты? Или уже убили, а тело выбросили на обочине какой-нибудь малоезжей дороги? Если они приняли ее за Нежданного Сына, то что сделают с ней, обнаружив, что она девочка? Я перебирал разные ответы на этот вопрос, и ни один мне не нравился. А если, прежде чем убить, они станут пытать ее? А если они прямо сейчас пытают ее, как пытали Шута? Думать об этом было невыносимо, и мне пришлось выбросить подобные вопросы из головы.
Я приставил людей к работе. Надо было чем-то занять их, пока они не привыкнут жить с тем, что произошло. Навестив временное пристанище уцелевших лошадей, я обнаружил, что конюхи уже взялись за дело. Я коротко поговорил о том, что мы потеряли, и гораздо дольше выслушивал их. Никто не винил меня, и это почему-то только подливало масла в огонь моей вины. Новым главным конюшим Ивового Леса я назначил Кинча – он был помощником Толлермена, и Персивиранс напряженным кивком одобрил мой выбор. Я велел Кинчу послать за древесиной и плотниками и распоряжаться разбором завалов на пепелище.
– Тогда мы сожжем то, что осталось, – сказал он. – Там под обломками тела людей и животных, о которых они заботились. Мы обратим их в дым и пепел вместе, но на этот раз, когда они будут гореть, мы вспомним их всех.
Я поблагодарил его. Мои волосы еще не отросли со времени смерти Молли, я даже не мог еще собрать их в воинский хвост, но я взял нож, отрезал у себя прядь, какую смог, и отдал ее Кинчу, чтобы тот бросил ее в огонь, когда снова подожжет конюшни. Он со всей серьезностью принял из моих рук знак траура и пообещал, что сожжет его вместе с собственной прядью.
Я спросил, кто умеет заботиться о почтовых птицах, и вперед вышла девушка лет четырнадцати. Она сказала, что раньше за птицами следили ее родители, а теперь будет она. Застенчивый юноша, работавший на конюшне, вызвался помочь ей прибраться на голубятне, и девушка с радостью приняла его предложение.
И так было везде. Диксон все еще пребывал в счастливом неведении, но многие из домашних слуг уже взялись за дело. Вернувшись в дом, я увидел, что часть разорванных гобеленов сняли, а парадные двери починили на первое время так, чтобы они хотя бы закрывались как следует.
Вечерняя трапеза прошла в унынии. Капитан Баламутов и его лейтенант присоединились к нам за столом. Капитан Стаут был моим ровесником и к тому времени запоздало понял, что помещик Баджерлок и Фитц Чивэл Видящий – один и тот же человек. К моему удивлению, он помнил, как я исполнял свой долг, убивая «перекованных» во время войн красных кораблей.
– Это была грязная, кровавая работа. Да и опасная к тому же. В те времена вы были моим героем. Потом-то по-всякому бывало, но я всегда знал, что вы не трус.
Он был прямодушным и искренним человеком. К этому времени он командовал Баламутами уже два года и почти сделал из своих солдат настоящее войско, а не просто банду головорезов и конокрадов.
А вот его лейтенант, Крафти, был не таков. Он явно считал себя красавчиком и не забывал улыбаться и подмигивать каждой служанке, заходившей в зал. Они же при виде таких дерзких заигрываний приходили в ужас, что вызвало у него сперва удивление, а потом и обиду. Учитывая, сколь мало осталось провизии в кладовых, нам подали очень простую еду, и капитан болезненно поморщился, когда его лейтенант заметил, что они в Оленьем замке привыкли к харчам получше. Мне хотелось сказать, что мы в Ивовом Лесу привыкли к манерам получше, но я прикусил язык. Слуги едва справлялись со своими обязанностями, им трудно было сосредоточиться на работе, и откровенное презрение Крафти к нашему деревенскому гостеприимству злило меня, однако я держал себя в руках.
Самое трудное началось потом. Мы собрали всю прислугу в Большом зале и заварили эльфийскую кору в огромном котле, подвешенном в камине. Те, кто уже выпил свою чашку, стояли молча, с печальными лицами, готовые утешить тех, кому только предстояло узнать правду. На стенах висели жалкие остатки гирлянд – украшений к празднику, который так и не состоялся. Чейд, Олух и я сидели за высоким столом. Ланту и Булену мы поручили разливать крепкий настой по чашкам. Им обоим пришлось взять на себя непростую долю – видеть, как удивление на лице очередной жертвы сменяется подавленностью или отчаянием, и задавать каждому два вопроса: «Помнишь ли ты что-нибудь, что помогло бы опознать нападавших?» и «Видел ли ты, что произошло с леди Би и леди Шун?».
В основном мы не услышали ничего полезного или нового. Четыре жертвы описали одного и того же насильника. Такой красивый и такой жестокий. Золотистые волосы, заплетенные в две косы, голубые глаза, аккуратно подстриженные усы и бородка. Но помощница поварихи вспомнила не его, а зловонного старика с грязными руками. У малышки Эльм случилась истерика, и лекарь увел ее из зала, чтобы уложить в постель и напоить валерианой с капелькой бренди. Мать ушла с ней, еле переставляя дрожащие ноги.
Баламутов собрали в дальнем конце зала и выкатили им бочку пива. Чейд потребовал, чтобы командир призвал своих солдат к порядку. Капитан Стаут осознал всю серьезность этой просьбы и строго следил, чтобы его люди держались в стороне от слуг Ивового Леса. Они послушались, но даже издалека я чувствовал, как они грубовато посмеиваются между собой над моими раздавленными горем людьми. Я понимал, что битвы и лишения ожесточили сердца стражников, но не желал, чтобы над моими людьми смеялись из-за того, что их жизнь не сделала их такими же загрубелыми.
Неужели только вчера я стоял в Большом зале Оленьего замка, а Дьютифул короновал меня стальной короной как принца Фитца Чивэла Видящего и приветствовал мое возвращение домой? И вот я тут, в собственном доме, слышу плач и крики, вижу, как мужчины теряют дар речи, вспомнив, что видели собственными глазами. Пастух Лин стоял передо мной и молил простить его за то, что он по поручению ласковой женщины помогал собирать трупы и бросать их в огонь. Мне было больно смотреть, как сломило его то, что он сделал, будучи околдованным. Чейд добился от него подтверждения, что среди сожженных не было тела Шун.
Вечер длился и длился. Когда шепот «забудь, забудь» стих, я смог связаться с Неттл. Она объединила наши сознания и стала смотреть моими глазами, слушать моими ушами плачи и стоны Ивового Леса. По прошествии немалого времени я ощутил, как Риддл делится с Неттл своей энергией, а вскоре после этого к нам присоединились Дьютифул и Стеди, укрепив наш магический круг. Мне стало чуть легче, когда я открыл свой разум остальным и поделился всем тем, что нам удалось выяснить. Я ощутил мучительную тревогу Неттл за судьбу Би, гнев Дьютифула из-за того, что такое произошло в самом сердце Бакка, а никто ни сном ни духом. Я почувствовал чье-то горе из-за смерти Ревела и с удивлением понял, что это Риддл. Я не пытался оправдаться перед ним. У меня не было оправданий. Этот вечер вышел жестокой насмешкой над Зимним праздником – все собрались в горе и ужасе, чтобы пить горький чай и глотать слезы.
Но все, что горит, будь то дрова в камине или горе в душе, рано или поздно сгорает дотла. Большой зал медленно опустел. Люди вернулись в свои дома и комнаты, многие недосчитавшись своих родных. Кто-то напился, кто-то остался беспомощно трезвым. Даже стражники в конце концов, шатаясь, убрели спать в крыло для слуг. Лант отослал Булена по возможности отдохнуть, а я настоял, чтобы Персивиранс вернулся в дом своей матери.
– Но я же поклялся вам в верности! – уперся он, и мне пришлось сказать:
– Вот я и говорю тебе, где ты нужен теперь. Ступай.
Наконец мы остались втроем – я, Чейд и Лант. Олух уже давно отправился спать. Маленький человечек в последнее время быстро уставал, и я не видел смысла заставлять его смотреть на всю боль, что вылилась в зале. Мы с Чейдом уселись рядом на мягкой скамье у камина, где догорал огонь. Лант сидел в мрачном одиночестве, глядя на угасающие языки пламени.
Итак, каков план?  – спросил король Дьютифул.
Завтра рано утром я вернусь в Олений замок. Хочу рассказать все Шуту и посмотреть, не сможет ли он это объяснить. 
Благоразумно ли проходить сквозь камни так часто?  – Это уже Неттл.
Обстоятельства не оставили мне выбора,  – ответил я.
Как и мне,  – добавил Чейд.
Я хотел было возразить, но прикусил язык. Его дочь в такой же опасности, как и моя. Кто я такой, чтобы отговаривать его решение повторно использовать столпы Силы?
Лорд Голден…  – начал было Дьютифул, но оборвал себя.
Что с ним?  – встревожился я. Сердце у меня упало.
Он страшно расстроился, когда ты ушел.  – Дьютифул не мог скрыть смятения в своих мыслях. – С ним не было никакого сладу. Он кричал и вопил, как избалованный ребенок. 
«Как напуганный ребенок», – подумал я про себя.
Он говорил, что должен пойти с тобой, что тебе нельзя было бросать его тут. Мы, как могли, старались его успокоить, но тщетно. В конце концов он выдохся и лег в постель. Мы думали, он проспит долго, и оставили его одного. И каким-то образом он сумел выбраться из старого логова Чейда в общие коридоры замка. Он дошел почти до конюшен. Его нашли утром – он лежал ничком на снегу. Фитц, ему стало хуже, намного хуже, чем было, когда ты уехал. Мне очень жаль.  – Извинения выдали всю глубину тревоги Дьютифула, и я понял: Шут умирает.
И когда он умрет, я потеряю все. Не только друга, но и всякую надежду узнать, что похитители сделают с моей дочерью. Меня вдруг охватила страшная усталость, сменившаяся отупением. Я не нашел что сказать.
Скажи Эшу, чтобы не спускал с Шута глаз. Пусть заботится о нем и утешает, как только может. Мы приедем утром,  – решительно ответил Чейд.
Я ощутил смятение и отчаяние тех, кто остался в Оленьем замке, но не смог ничем успокоить их.
Довольно на сегодня,  – сказал Чейд, и магическая связь между нами истончилась и распалась.
Я набрал воздуха, чтобы заговорить, но Чейд опередил меня. Он сжал мое запястье – хватка у него по-прежнему была железная – и сказал:
– Знаю, о чем ты думаешь. Нет. Сейчас мы ляжем спать, а завтра поедим и только потом отправимся на Висельный холм. Мы оба знаем, что рискуем. Мы пойдем на этот риск, но вместе и не очертя голову. Ты ничем не сможешь помочь Шуту, ему и так всемерно помогают. Жизнь наших дочерей зависит от нас. Мы отправимся в путь, как опытные и умелые убийцы, а не как перепуганные отцы.
Будь прокляты его слова, но он говорил разумно. Мне становилось тошно при одной мысли о промедлении, но Чейд не отпускал мою руку.
– Если любишь, не обязательно лететь очертя голову, чтобы доказать это. Можно действовать взвешенно и серьезно. Ты уже не тот мальчишка, который с мечом наголо преследовал в коридорах Оленьего замка остатки круга Регала. Ты Фитц Чивэл Видящий. И мы заставим врагов заплатить за все, что они сделали, кровью.
Разве не удивительно, как мудрый совет может охладить самую горячую голову? Чейд был совершенно прав, но мое сердце рвалось на части, не желая соглашаться. Я медленно кивнул.
– Я иду спать, – сказал Чейд. Наклонив голову, он посмотрел на сына. – Лант. Не вини себя.
Тот кивнул, но остался сидеть, глядя в огонь. Я оставил их вдвоем и ушел в свою спальню.
Но это не значит, что я сладко спал в ту ночь. На глаза постоянно попадались следы погрома, воображение рисовало, как чужаки грабят мой дом. До рассвета еще оставался не один час, когда я встал и отправился в комнату Би. Ее новый шкаф для одежды починили, комнату, насколько возможно, привели в порядок. Я сел на кровать, потом лег и обнял подушку, на которой когда-то спала моя дочь. Ее запах мог бы утешить меня, но подушка не сохранила его. Я больше не смог заснуть в ту ночь. Перед рассветом я вернулся к себе и собрал вещи. Смена одежды, орудия моего ремесла, дневник Би. Потом я сходил в ее комнату и сложил немного одежды для Би, не забыв и новый плащ. Может быть, когда я отыщу свою девочку, одежда поможет ей успокоиться, поможет поверить, что кошмар позади и жизнь возвращается в обычную колею.
За ранним завтраком к нам с Чейдом присоединились капитан Стаут и лейтенант Крафти. Они будут сопровождать нас к Висельному холму, а сержант Гудхенд останется командовать солдатами. Капитан и лейтенант отведут наших лошадей обратно в Ивовый Лес. Олуха мы решили с собой не брать – во-первых, Чейд хотел держать связь с Лантом, а во-вторых, не стоило рисковать, заставляя маленького человечка так часто ходить сквозь столпы Силы. Было решено, что по прошествии достаточного времени Олух вернется в Олений замок вместе с посыльным Неттл и Силдвеллом. Чейд уже обо всем договорился, в том числе и о том, чтобы нам привели лошадей к Камням-Свидетелям возле Оленьего замка.
Я велел Диксону пригласить плотников и столяров, чтобы начать ремонт немедленно. Лант умолял взять его с собой, но мы с Чейдом рассудили, что он слишком слаб, и поручили его заботам Булена. В глубине души я чувствовал, что мы должны отправиться в путь вдвоем, полностью сосредоточившись на цели. Пока мы стояли в ожидании лошадей, я посмотрел на старика – он так отчаянно затянулся в корсет, что мог стоять прямо, – и подумал, что не мог бы пожелать себе спутника лучше. Каждый из нас понимал, что́ другой намерен сделать с похитителями дочери, и не осуждал его за это. Я сомневался, позволит ли здоровье Чейда одолеть все, что нам предстоит, но знал, что отговорить его все равно не получится. Я цеплялся за единственную надежду: что Шут подскажет нам, как выследить похитителей. А когда мы найдем их, то убьем.
Персивиранс привел лошадей. Чейд посмотрел на чалую кобылу лорда Деррика, и едва заметная улыбка тронула его губы.
– Прекрасная лошадь, – заметил он.
– Я краду только лучших, – признал я.
К моему удивлению, Персивиранс явился верхом и вел в поводу серую кобылку Би. Рука его висела на перевязи, но он уверенно сидел в седле.
– Нам не нужна лошадь Би, – сказал я ему.
– Я должен привести ее, господин. Би захочет поехать на ней домой.
Я строго посмотрел на мальчишку:
– Ты не едешь с нами, парень. Ты ранен и нужен своей матери.
– Я сказал ей, что поклялся вам в верности. И она все понимает. – Он чуть больше расправил плечи. – И леди Би хотела бы, чтобы я отправился с вами.
У меня перехватило горло, и я сдавленно произнес:
– Мы поедем не по обычной дороге, по которой всякий может проехать. Мы даже не возьмем с собой лошадей. Ты не можешь отправиться с нами, Персивиранс, но я ценю твою отвагу. Когда Би вернется и будет ездить верхом, обещаю, ты будешь сопровождать ее.
Он почти ничем не выдал своих чувств, лишь нижняя губа едва заметно задрожала.
– Господин, – поклонился Персивиранс, давая понять: он не согласен, но подчиняется мне.
Я кивнул ему, мы с Чейдом сели на лошадей и присоединились к офицерам, которые уже ждали нас. Когда-то я любил нашу подъездную дорогу зимой, когда на ветвях белоствольных берез, сплетающихся над головой, лежал снег. Но этим пасмурным утром мне казалось, что мы движемся сквозь сумрачный туннель. Офицеры охотно согласились ехать впереди. Они скакали рядом, время от времени переговариваясь. Мы с Чейдом ехали стремя в стремя, молча, и наши лица стыли на морозе.
К тому времени, когда мы выехали на большую дорогу, солнце стало пригревать чуть больше. Воздух потеплел. В любое другое время ехать на чалой кобыле было бы одно удовольствие. Я рассеянно подумал, многие ли уже знают, что принц Фитц Чивэл Видящий украл лошадь, или Дьютифулу удалось как-то замять это недоразумение. Я заглянул себе в душу, но не нашел ни следа вины. Мне нужна была эта кобыла, и я взял ее. Я бы сделал это снова. Тут я уловил волну согласия со стороны лошади, но не стал отвечать ей.
Я искоса взглянул на Чейда. Некогда мой учитель был стариком с лицом, обезображенным множеством мелких ожогов. Много лет он скрывался в тайном лабиринте, а когда наконец снова стал вращаться при дворе Оленьего замка, то не просто помолодел. Он смеялся, ел изысканные яства, ездил на охоту и танцевал с восторгом и увлеченностью юноши. На короткое время он будто вернул себе молодость, в которой ему было отказано. Теперь же он выглядел настоящим стариком – не просто удрученным горем человеком, а древней развалиной. Однако он хорошо сидел в седле и высоко держал голову. Он не позволит миру увидеть его слабость. Посторонний человек ни за что не догадается, что перед ним отец, терзающийся переживаниями за судьбу своей дочери. Чейд был одет безупречно, в синие цвета Оленьего замка и черные сапоги. Классический профиль, аккуратно подстриженная бородка. Руки в кожаных перчатках небрежно держат поводья.
– Что? – спросил он мягко.
Я понял, что неприлично долго рассматривал его, погрузившись в свои мысли.
– Я рад, что ты со мной. В эти страшные дни я очень рад, что ты со мной. Что мы едем вместе.
Он с непроницаемым лицом посмотрел на меня и добавил еще мягче:
– Спасибо, мой мальчик.
– Можно спросить тебя?
– Ты ведь все равно спросишь, что бы я ни ответил.
– Тот мальчик, Эш. Он тоже твой?
– Мой сын, ты хочешь сказать? Нет. У меня только двое детей, Лант и Шайн. – И он добавил чуть тише: – Надеюсь, у меня их по-прежнему двое.
– Из него вышел хороший ученик.
– Я знаю. Он останется со мной. У него талант. – Он покосился на меня. – А твой мальчик… Этот Персивиранс… Он хороший. Береги его. Когда тебя не было, я спросил его: «Если остальные услышали приказ собраться перед домом и собрались там, почему ты не пошел?» А он: «Мне захотелось пойти туда и быть со всеми, но я чувствовал, что мой долг – защищать Би. И я не пошел». Он сопротивлялся сильнейшему приказу, отданному Силой, потому что стремился любой ценой защитить твою дочь.
Я кивнул и подумал, что, возможно, этот мальчик с конюшни знает о долге больше, чем я.
Между нами вновь повисло молчание. «Ох, Би, где ты теперь? Знаешь ли ты, что я спешу к тебе на помощь?» Да откуда бы ей знать? И с чего ей ждать, что я спасу ее, если я оставил ее одну, без защиты? Я отгородился от этих вопросов каменной стеной. Надо сосредоточиться на том, чтобы вернуть ее домой. Нельзя, чтобы муки совести мешали трезво мыслить.
Сзади донесся стук копыт, и я обернулся в седле. Нас догоняли четверо стражников-Баламутов.
– Сообщение из Ивового Леса? – предположил я.
Но они нагнали нас галопом и резко осадили лошадей, поравнявшись с капитаном.
Один из них, ярко-рыжий веснушчатый юнец, с ухмылкой обратился к Стауту:
– Капитан, в усадьбе такая тоска, прямо как на старушечьем чаепитии. Ничего, если мы проедемся с вами?
Лейтенант Крафти громко рассмеялся и, покосившись на капитана, наклонился в седле, чтобы пожать солдату запястье:
– А я ведь говорил, когда мы его нашли, что он горячий парень, капитан! Да ты, я вижу, еще и друзей с собой привел. Отлично.
Но капитан не разделил их веселья:
– Что ж. Если уж вам приспичило ехать, постройтесь как положено и попытайтесь сделать вид, будто знаете, что такое дисциплина.
– Есть, капитан! – браво отрапортовал рыжий, и мы с Чейдом оказались окружены почетным караулом.
Мне вдруг стало неловко от этого почета, и я невольно расправил плечи. Кобыла тихонько потянулась к моему разуму, интересуясь, все ли хорошо. Все отлично, заверил я и нахмурился, мысленно отругав себя. Эта лошадь слишком уж привязалась ко мне. Чейд покосился на меня и неправильно истолковал мой недовольный вид.
Привыкай, принц Фитц Чивэл,  – ехидно посоветовал он мне.
Но для них я Баджерлок,  – возразил я.
Сомневаюсь. Слухи расходятся быстро. Но даже если они зовут тебя Баджерлоком сейчас, все изменится, когда они вернутся в Олений замок. Так что держи себя, как подобает принцу. 
Хороший совет, но последовать ему было непросто. Я не привык привлекать внимание. Убийцы шныряют в тени, стараясь выглядеть неприметно.
А ты научись делать то же самое, будучи в центре событий,  – предложил Чейд.
Мы ехали, не разговаривая вслух. Лес кончился, и дорога потянулась через поле, белое с синевой. Из труб крестьянских изб поднимались столбы дыма. Этим ясным холодным днем по дороге почти никто не ездил, и до самого поворота к Висельному холму нам не встретилось других следов, кроме уже отчасти сгладившихся отпечатков лошадей Чейда, Олуха и посланца Неттл. Мы свернули к холму вместе с цепочкой следов.
– Куда ведет эта тропа? – с любопытством спросил рыжий солдат и посмотрел на меня, ожидая ответа.
– Считай, что никуда. Там, на холме, старые виселицы Ивняков и Дубов-у-воды. И стоячий камень.
– Так туда теперь редко кто ходит?
– Верно, – подтвердил я. – И по-моему, это к лучшему.
Мы проехали чуть дальше в молчании.
– Что ж, похоже, местечко подходящее, – сказал парень.
Жалкий любитель. Его заносчивый тон, его уверенность, что мы заглотим наживку, выдала предательство. Чейд схватился за меч прежде, чем юнец направил свою лошадь на его скакуна. Я ощутил проблеск Силы – это старик бросил Дьютифулу сообщение: На нас напали!  Потрясенный Дьютифул что-то ответил, но у меня не было времени вслушиваться. Лейтенант вонзил меч под ребра капитану и вытащил ногу из стремени, чтобы пинком выбить умирающего из седла. В это самое мгновение я бросил свою чалую вперед, чтобы уйти из клещей, в которые меня попытался зажать наш «почетный караул». Один из них крикнул:
– Бастард-колдун!
Чалая с разбегу врезалась грудью в лошадь Крафти. Он так и не успел вдеть ногу в стремя и от удара потерял равновесие. Я толкнул его со всей силы, он выпал из седла, и его растерявшийся конь немного протащил его по дороге, прежде чем лейтенант высвободил ногу из стремени. Он был жив.
Чейд!
Я круто развернул свою лошадь и успел увидеть, как Чейд и рыжеволосый сражаются на мечах. Острие меча Рыжего скользнуло по животу Чейда и неглубоко вспороло его бок. Удар Чейда был более уверенным. Он закричал низким голосом и, стиснув зубы, вонзил свой клинок прямо в живот юнцу. Я вскрикнул от ужаса, увидев, что, едва рыжий повалился навзничь, к Чейду ринулся другой солдат его «почетного караула».
А больше ничего я увидеть не успел. Гнев, который тихо кипел во мне с той минуты, когда я узнал о похищении Би и увидел поруганный Ивовый Лес, теперь вышел из берегов, и я дал ему волю. Ко мне уже приближались двое противников. На боку у меня висел неприметный меч, который Чейд дал мне перед спешным отбытием из Оленьего замка. Я никогда не был особенно хорош в бою на мечах, но поскольку топора под рукой не оказалось, а к использованию удавки или яда обстоятельства не располагали, я потянул из ножен клинок. В тот же миг я резко откинулся назад, пропуская нацеленное в мою грудь острие. Выпрямиться столь же резко потребовало больших усилий, чем хотелось бы, зато это позволило мне ударить навершием рукояти в лицо нападавшему. Хруст его зубов прозвучал музыкой.
Держись.  – Едва предупредив меня, чалая взбрыкнула.
Я не успел приготовиться, но умудрился удержаться в седле. Состоятельный человек этот лорд Деррик, подумал я, и вряд ли простит мне, что я увел у него такую кобылу. Мне доводилось видеть обученных боевых лошадей, но чалая с ее изящным сложением казалась скорее скакуном, чем бойцом. Она развернулась подо мной и лягнула – я почувствовал, как ее задние копыта с силой ударили другую лошадь. И лишь миг спустя осознал, что не просил ее делать этого – чалая лягалась по собственному разумению. Как только ее задние ноги вернулись на землю, она тут же прыгнула далеко вперед, унося меня из-под ударов мечей. Мне почти не пришлось направлять ее – она сама сразу же развернулась, чтобы я оказался лицом к лицу с противниками. Мельком я успел заметить, что рыжий лежит на земле без движения, а оставшийся в живых противник Чейда обмяк в седле, из раны на шее его коня льется кровь. Чейд сошелся с лейтенантом Крафти в пешем бою, а капитан сидит на снегу, сыпля проклятиями.
Чалая столкнулась грудью с лошадью одного из стражников. Я успел увернуться, и его меч, направленный мне в плечо, проткнул только мой плащ. Мой удар был точнее. На этот раз я использовал не рукоять, а острие, вонзив клинок глубоко в грудь очень молодого и весьма удивленного моей прытью стражника. Как же приятно было наконец пустить кровь врагу и выплеснуть ярость! Дар позволил мне ощутить его боль, и хотя чувство это принесло удовлетворение, я закрылся от него. Нанося удар, я оказался почти вплотную с противником. Схватив его за горло, чтобы высвободить меч, я ощутил запах завтрака, который он ел за моим столом. Два передних зуба росли чуть криво. Парень был, наверное, моложе Ланта. И куда мертвее его, когда падал с лошади.
– Будь ты проклят! – заорал его напарник.
– Да! – взревел я в ответ.
Извернувшись в седле, я пригнулся, и его клинок ожег мне бровь вместо того, чтобы снести голову. Боль была на удивление резкой. Наши лошади стояли бок о бок, кровь из разбитого рта текла по подбородку врага, но я понимал, что через мгновение кровь зальет мне глаза и я не смогу использовать меч. Я мысленно окликнул чалую. Она отозвалась. Я высвободил ноги из стремян, она развернулась и налетела на лошадь противника. Мне нужно было добраться до него, пока я не ослеп. Я бросил меч, стряхнул перчатки и бросился на него.
Наверное, он ожидал чего угодно, только не этого. Я оказался в пределах досягаемости его меча. Он ударил меня рукоятью, но я этого почти не почувствовал. И хотя выбить его из седла мне не удалось, его лошадь от неожиданности пошла боком, и он на миг потерял равновесие. У этого вояки были пышная борода и усы. Захватив его растительность в горсти, я соскользнул вниз, увлекая его за собой. В падении он успел крепко выругаться и несколько раз сильно ударить меня кулаком в грудь, зато выронил меч. Я извернулся в воздухе, пока мы валились в глубокий снег, надеясь упасть на противника сверху. Не вышло. Кто-то глухо вскрикнул, и я узнал голос Чейда.
– Я сейчас! – глупо вскрикнул я, словно рассчитывал, что Чейд и его противник подождут, пока я освобожусь.
Тут мой собственный враг ударил меня в челюсть. Я так и не выпустил его бороду, и теперь рванул со всей силы. Он заорал от боли – к моему глубочайшему удовлетворению. Оставив бороду в покое, я ударил его ладонями по ушам.
А потом вцепился ему в глотку. Нелегко душить бородача в одежде с высоким воротником. С трудом пробравшись сквозь волосы и одежду, я почувствовал под пальцами его шею и сдавил. Поскольку противник при этом сидел на мне и колотил меня кулаками, а кровь из рассеченной брови заливала мне глаза, вероятно, чтобы прикончить его, мне понадобилось немало времени, но это я уже плохо помню. Когда он перестал колотить меня, чтобы попытаться оторвать от себя мои руки, я впился зубами ему в кисть. Он взревел, а потом завизжал от боли и злости. Убийцы не дерутся по правилам. Для убийцы важна только победа. Выплюнув кусок пальца, я подумал, что Ночной Волк гордился бы мной. Я не ослаблял хватки и чувствовал, как плоть врага проминается под моими пальцами.
– БИ! – прохрипел я и удвоил усилия.
Когда пытаешься задушить человека, оседлавшего тебя, нельзя отвлекаться. Главное – давить и давить, перекрывая ему воздух, и тогда рано или поздно ему станет уже не до того, чтобы бить в ответ. Я удерживал противника достаточно близко, чтобы ему было негде размахнуться, но в то же время достаточно далеко, чтобы он не мог дотянуться до меня своими раскрошенными зубами. Он пытался нащупать мое горло, но я крепко прижимал подбородок к груди. Мне уже давно не приходилось драться подобным образом, но некоторые умения не забываются с годами. Его удары стали слабее. Потом он снова вцепился в мои запястья. «Не отпускай!» – велел я себе. Все, что мне осталось, – не ослаблять хватки. Когда он впервые обмяк и повалился на меня, я знал, что он притворяется. Он изображал смерть недолго и вскоре снова ухватил меня за руки. Жалкая попытка. Когда тело обмякло во второй раз, я понял, что он действительно потерял сознание. Я надавил еще. И когда враг точно был мертв, спихнул с себя его тело.
Я откатился в сторону. Ребра ныли, челюсть, принявшая град ударов, горела огнем. Я кое-как поднялся на колени, вытер лицо рукавом, чтобы кровь не мешала смотреть, и огляделся в поисках Чейда. Лошади разбежались. Капитан корчился на боку и слабым голосом звал на помощь. Четверо стражников лежали на земле – трое мертвых, один умирающий. Чейд оставался на ногах. Плащ его с одной стороны пропитался кровью, она капала на снег. Несгибаемый старый бастард боролся с лейтенантом, обхватив его шею сзади в замок. Тот напрасно пытался разжать захват старика. Я достал нож, чтобы прикончить лейтенанта.
– Нет! – прохрипел Чейд. – Он мой!
В кои-то веки старый наставник повел себя словно мой волк. Я почтительно отступил на два шага, безжалостно прикончил умирающего стражника и подошел к капитану.
Ему оставалось недолго, и он знал это. Я не стал его трогать, просто опустился рядом на колени и наклонился, чтобы заглянуть ему в лицо. Он едва мог сосредоточить на мне взгляд.
Облизнув губы, он выдавил:
– Не предатель… Я – нет. И остальные мои парни тоже.
Я думал, это будут последние его слова.
– Я передам лорду Чейду, – заверил я.
– Проклятый сукин сын… – прохрипел он. Злость поддерживала в нем жизнь. – Бросьте их тела… под виселицей. Говноед Крафти… сбил их с пути. Мои парни. Мои.
– Остальных не станут наказывать, – сказал я, но понимал, что лгу.
Репутация Баламутов, и без того небезупречная, теперь безнадежно испорчена. Никто не захочет присоединиться к их отряду, другие стражники станут брезговать садиться с ними за стол. Но что еще я мог сказать ему? Услышав это, капитан закрыл глаза и испустил дух.
Я пошел обратно к Чейду. Он стоял на коленях рядом с поверженным Крафти. Тот был еще жив, только лишился чувств от нехватки воздуха. Чейд перевернул его на живот, задрал штанины и подрезал большие сухожилия под коленями. Потом связал ему руки за спиной куском бечевки, который будто по волшебству извлек из рукава. Покончив с этим, он перевернул Крафти обратно на спину. С подрезанными сухожилиями лейтенант не смог бы встать, убежать или нанести удар. Чейд был бледен и тяжело дышал, когда сел на пятки и немного расслабился. Я не стал говорить ему, чтобы он прикончил Крафти или расспросил о том, почему тот напал на нас. У убийц свои правила чести. На кону стояла жизнь Би и Шун. И если это нападение как-то связано с их похищением, мы заставим его рассказать все без всякой жалости.
Крафти хрипло, прерывисто дышал. Веки его затрепетали, потом поднялись. Он громко вскрикнул, увидев над собой меня и Чейда с окровавленным ножом. Чейд не стал ждать, пока он заговорит. Приставив острие ножа к горлу Крафти, он резко спросил:
– Кто заплатил тебе? Сколько? Что ты должен был сделать?
Крафти ответил не сразу. Я посмотрел на стоячий камень. Моя чалая ждала в отдалении, пристально глядя на меня. Другие лошади жались к ней – они были напуганы и растеряны, и ее присутствие их успокаивало. Должно быть, Чейд пустил в ход нож, потому что Крафти громко вскрикнул. Я приглушил свой Дар, чтобы не чувствовать его.
Крафти, судя по звукам, попытался сопротивляться, потом заорал:
– Что вы сделали с моими ногами, ублюдки?
Чейд спросил снова:
– Кто заплатил тебе? Сколько? Что ты должен был сделать?
– Я не знаю его имени! Он не сказал! – Он задыхался от боли. – Что вы сделали с моими ногами?
Крафти хотел сесть, но Чейд грубо толкнул его, опрокинув обратно. Я критически оглядел своего старого наставника. Его рана по-прежнему сильно кровоточила, снег рядом с ним окрасился алым. Скоро мне придется вмешаться, хотя бы ради того, чтобы перевязать его.
– Чего он хотел от вас? Какую плату предложил?
– Убить тебя. Пять золотых мне и по два каждому, кто присоединится. Он подошел к нам в баккипской таверне. На самом деле сначала он подошел к капитану, но тот обругал его и прогнал. Он мертв? Капитан Стаут?
Я не разобрал, спросил он это с сожалением или страхом.
– Только меня? – уточнил Чейд.
– Убить тебя. По возможности медленно, но убить и принести твою руку в качестве доказательства.
– Когда? – вмешался я. – Когда он нанял вас?
Он покосился на меня:
– В Баккипе. Перед тем, как мы отправились сюда. Сразу после того, как мы получили приказ выступать, и стало ясно, что мы пропустим праздник. Ребятам это пришлось не по нраву.
Я заговорил, обращаясь к старику:
– Это никак не связано, Чейд. Кто бы ни подкупил их, он не мог знать, что ты окажешься тут, – он надеялся, что они доберутся до тебя в Оленьем замке. Би и Шун похитили в тот же день, когда заплатили Крафти. И зачем посылать этих предателей, когда целый отряд был уже на подходе к Ивовому Лесу? Это два разных преступления. Убей его, и я займусь твоей раной.
Чейд глянул на меня так, что я замолчал.
– Как выглядел человек, который предложил вам деньги?
– У меня ноги так болят, что я ничего не соображаю! Приведите лекаря, тогда и поговорим. Благая Эда! – Он чуть приподнял голову и снова уронил ее на снег. – Вы убили их всех? Всех четверых?
– Как он выглядел? – безжалостно повторил Чейд.
Мы с ним знали, что Крафти обречен умереть от потери крови, но сам лейтенант, похоже, этого не понимал.
– Высокий, но не тощий. Живот как пивная бочка. По виду типичный уроженец Бакка. Не знаю. Дело-то было простое – принести твою руку с кольцом, а хозяин «Веселой форели» передал бы нам деньги. Когда ты объявился здесь, казалось, тебя послали сами боги. Убивай не хочу. Если б капитан согласился, ты был бы уже мертв и этот тоже.
– Опиши мне его зубы.
– Больше ни слова не скажу, пока не отнесете меня к лекарю. Я замерз, так замерз… Что вы сделали с моими ногами?
Чейд сунул острие ножа в ноздрю лейтенанта.
– Говори, или я отрежу тебе нос, – спокойно сказал он и просунул нож чуть дальше, чтобы Крафти почувствовал лезвие.
У того глаза распахнулись от ужаса.
– Один передний зуб у него был серый. Ты про это?
Чейд кивнул сам себе:
– Он говорил что-нибудь про девушку?
– Ага, про девицу, которую ты украл. Он сказал: если мы найдем ее, можем взять себе. Или выпытать у тебя, где она. Сказал, из нее выйдет хорошая шлюха. А-а-а-а!
Нос – чувствительное место. Очень чувствительное. Чейд всегда утверждал, что если нужно причинить человеку боль, чтобы добиться ответов на вопросы, то нос подходит не хуже гениталий, а то и лучше. Мало того, что это больно, пленник еще и пугается, что его обезобразят до конца дней. Крафти корчился на снегу с распоротой ноздрей. Он начал всхлипывать. Мне вдруг захотелось, чтобы все это поскорее закончилось.
– Это он так сказал, не я! – Он гундосил от крови и боли. – И никто из нас в глаза не видел девушку. Эда, помоги мне!
Он взывал к богине так истово, как, наверное, не взывал никогда в жизни, и громко фыркал, разбрызгивая кровь по снегу.
Я уже понял, что все это связано исключительно с Шун и кознями ее отчима, но мне надо было убедиться.
– Он говорил что-нибудь о девочке? – спросил я. – О совсем маленькой девочке?
Он перестал дергаться и уставился на меня:
– О девочке? Нет! Боги, мы же не чудовища какие-нибудь!
– Лжец, – сказал Чейд.
Крафти попытался отползти от него. Чейд наклонился и очень медленно, почти ласково перерезал ему горло. Глаза Крафти широко распахнулись, когда он узнал свою смерть. Его губы шевелились, но звуки, исторгаемые им, не складывались в слова. Перерезать человеку горло означает не мгновенную, но верную смерть. Чейд знал это. И Крафти тоже.
Он все еще дергался, когда Чейд попросил меня:
– Дай руку.
Я протянул ему ладонь:
– И все это ради того, чтобы подтвердить то, что ты и так знал?
– Я выбил из него кое-что еще. Название таверны. – Он взял меня за руку; его ладонь была скользкой от крови. Я наклонился, подхватил его под мышку и помог встать. Чейд крякнул от боли. – Я сделал это не ради того, чтобы что-то узнать, Фитц. Я отомстил за капитана Стаута. Предательство должно караться жестоко. – Он издал сдавленный звук. Я молчал, ожидая, пока он восстановит дыхание. – И то, что он посмел думать, будто сможет меня убить, – тоже, – добавил Чейд.
Его бок был мокрым от теплой крови.
– Я помогу тебе сесть и приведу лошадей. Ближайший лекарь есть в…
– Камень, – отрезал Чейд. – Лучшие лекари – в Оленьем замке.
Неттл как-то сказала, что Сила похожа на обоняние. Владеющий Силой испытывает не больше желания вторгаться в чьи-то мысли, чем обычный человек стремится почувствовать чужой запах, но нельзя не учуять того, кто рядом с тобой. Как нельзя не ощутить посредством Силы его боль. А Дар говорил мне, что Чейду срочно требуется помощь. И он был прав – лучших лекарей следует искать в Оленьем замке.
Я потянулся к Неттл:
На нас напали. Чейд ранен. Мы сейчас пройдем сквозь камни. Позаботься, чтобы лекарь был наготове. Чейда ранили мечом в бок. 
Мы знаем о нападении. А потом вы заслонились от нас! Что происходит? Это были те, кто похитил Би? Вы нашли ее? С ней все хорошо?  – Неттл сердилась и сыпала вопросами, отвечать на которые у меня не было времени.
Не Би. Мы идем сквозь камни. Нападавшие мертвы. Остальное потом. 
На этот раз я поставил заслон от чужой Силы намеренно. Король Верити всегда жаловался, что в пылу битвы или еще какого-нибудь опасного дела я всегда становлюсь недоступным для Силы. Кажется, Чейд сделал то же самое. Интересно. Но меня сейчас больше занимала кровь Чейда, от которой уже промок мой рукав, и моя собственная, из рассеченной брови, норовившая залепить мне глаза.
Хозяин? 
Возвращайся туда, где вас сегодня кормили овсом. Постарайся увести с собой остальных, если сможешь. Там вы будете в безопасности. 
Хочу с тобой. 
Нет. 
Я закрылся от нее в Даре. Чалая была чудесной лошадью, храброй и умной. Она упорно пыталась дотянуться до меня, но я не мог позволить, чтобы между нами образовались узы. У меня не было времени играть столь важную роль в жизни кого бы то ни было, пока я не верну домой мою дочь. А возможно, и после тоже. Я уловил смятение и разочарование кобылки. Нет, нельзя позволять ей затрагивать мою душу. Ничто не тронет меня до тех пор, пока Би не будет в безопасности.
– Камень, – сказал я Чейду.
Он молча кивнул, сберегая силы. Остаток пути до камня надо было идти по глубокому снегу. Я шел боком, протаптывая тропу для Чейда и поддерживая его. Он переставлял ноги, но навалился на меня всем весом. Царапина на моем плече дала о себе знать. Наконец мы подковыляли к цели.
– Переведи дух немного, – предложил я.
Чейд из последних сил покачал головой.
– Нет, – еле выдавил он. – Вперед, пока я не потерял сознание.
– Слишком опасно, – возразил я, но он поднял окровавленную руку, которой зажимал рану в боку.
Я не смог остановить его и едва успел сосредоточить свою Силу, прежде чем он шлепнул ладонью по камню и нас затянуло внутрь.
Что-то пошло не так. Только что я поддерживал Чейда, но когда он втащил меня следом за собой в камень, его образ в Силе замерцал, и вдруг оказалось, что на моих руках нет никого, один лишь мертвый груз. Я не чувствовал Чейда, я тонул в море звезд, камнем погружаясь в бездну.

Глава 16. В дороге

Когда появляется шейзим, Слуги должны быть готовы распахнуть ему объятия. Часто родители огорчаются, узнав, что им придется расстаться с ребенком, которого они растили и холили много лет. Когда родители приведут шейзима к вратам, любезно пригласите их войти, предложите отдохнуть и поесть с дороги. Не стоит забывать и о подарках, однако ни в коем разе у родителей не должно сложиться впечатления, будто подарки есть плата за ребенка. Шейзимов недопустимо покупать или отбирать силой. Если родители не могут решиться расстаться с ребенком, дайте им время. Если дитя еще младенец, мягко напомните им, что за таким младенцем придется ухаживать много лет, прежде чем он вырастет. Если ребенок старше, укажите на то, как важно, чтобы дитя росло там, где его примут, станут учить и лелеять. 
Будьте терпеливы с родителями, не готовыми расстаться с ребенком. Предложите им кров и ночлег, позвольте погулять в садах и увидеть библиотеки. Дайте понять, что, как бы ни затянулось младенчество и детство их дочери, здесь она всегда будет окружена заботой, а прежде всего – любовью приставленных к ней Слуг, и получит подобающее образование. Не забывайте, что каждое Белое дитя – это дар его родителей миру. Будьте благодарны. 
Но паче всего, будьте терпеливы. Помните, что ребенку судьбой предначертано явиться к нам, и предначертания сего не отменить. Он может очутиться у нас благодаря событиям, не провиденным никем из нас, но очутится непременно. Чрезмерное же вмешательство в судьбу может обратить судьбу ребенка на путь непредсказанный и злосчастный. Когда же дитя окажется у нас, важно дать его жизни течь своим чередом. Нельзя обратить в прах будущее. Дайте времени воплотить свою волю так, как оно само желает. 
Баффини, Слуга Третьей родовой ветви

Не знаю, сколько времени я болела. Голова кружилась ужасно, и никто не мог мне помочь. Меня рвало, и не раз, так что я пачкала свою одежду. Шун яростно ухаживала за мной, явно не из сострадания. Она неустанно с боем прогоняла всех, и когда мы оставались наедине, мыла меня холодной водой, растапливая снег. Мою грязную одежду она отдавала бледным, чтобы они постирали ее и попытались высушить. Шун с пеной у рта настаивала, что только она имеет право ухаживать за мной. И хотя говорила, что делает это из преданности мне, по правде, ею двигал страх. Она просто боялась: если выяснится, что я девочка, они решат, что я им больше не нужна. И она тоже.
Поэтому она заботилась обо мне изо всех сил. Никто не помогал ей. Никто не заваривал ивовую кору, чтобы унять мой жар, никто даже не подумал сделать привал, пока мне не станет легче. Я болела, а мы ехали дальше. Каждый вечер Шун на руках переносила меня из палатки в сани. Мы ехали всю ночь. Когда начинало светать, они разбивали лагерь, и Шун тащила меня в палатку. Никто не готовил для меня отдельно жидкой каши, чтобы облегчить страдания. Шун только усиливала их, заставляя меня есть и пить, иногда она даже насильно кормила меня с ложки. Мои губы потрескались и воспалились от лихорадки, а от «помощи» Шун начали кровоточить.
Но я выжила, и однажды ночью мне немного полегчало. Я ехала, не закрывая глаз, и смотрела, как звезды появляются и исчезают за летящими по небу облаками. Двалия больше не держала меня на коленях. Никто из небелов не хотел ко мне прикасаться. Поэтому я ехала на руках у Шун и услышала, как она тихо ахнула, когда мы перевалили через гребень холма и внизу показались огни. Мы ехали по дороге вниз, к небольшому городку. Туманный мальчик сидел рядом с возницей, и я чувствовала, как он старается, чтобы нас не увидели. Командир Эллик и красавчик-насильник ехали впереди, остальные солдаты – вплотную по бокам саней, а небелы на своих светлых лошадках держались сразу за нами. Какой-то пес, ощетинившись, долго лаял нам вслед, пока хозяин не вышел и не прикрикнул на него.
Я почувствовала, как Шун крепче обняла меня.
– Бежать сможешь? – еле слышно шепнула она мне на ухо.
Но Двалия догадалась, о чем она думает.
– Если ты выскочишь из саней и побежишь к одному из этих домов, наши солдаты убьют всех, с кем ты успеешь заговорить. Остальных мы заставим обо всем забыть. Потом мы сожжем дом вместе с трупами, а ты отправишься с нами дальше. Так что будет проще, если ты будешь просто любоваться видом этого живописного городка, сидя в санях.
Она искоса взглянула на небелов. Реппин и Сула сразу пересели, чтобы оказаться между нами и бортами саней.
Шун продолжала прижимать меня к себе, но я поняла, что решимость покинула ее. Мы проехали мимо упряжки, ожидающей возле постоялого двора. Лошади приветственно заржали, но мы поехали себе дальше. Мы промчались через город, как ветер, миновали хутора и поля за ним, поднялись на холм и снова углубились в лес. И не останавливались до рассвета.
Тем утром я смогла немного поесть самостоятельно и вслед за Шун отошла в сторону, чтобы пописать. Памятуя о ее предостережении, я сначала изобразила, будто писаю стоя, и лишь потом присела и облегчилась. Когда мы возвращались в палатку, я услышала, как небелы перешептываются, прикрывая рты ладонями.
– Я же говорила вам, он выживет, если ему суждено выжить. И мы знали, что так суждено, потому и не вмешивались, – говорила Двалия своим приспешникам, и лицо ее снова расцветало улыбкой всякий раз, когда она смотрела на меня.
Она радовалась, что я не умерла, но, как мне показалось, еще больше она радовалась тому, что не помогала мне остаться в живых.
Тем утром мы разбили лагерь на приличном удалении от дороги. Туманный мальчик споткнулся, когда вылезал из саней, а выбравшись, остался стоять, держась за борт и склонив голову. Двалия насупила брови, но потом заметила, что я смотрю на нее, и изобразила на лице материнскую заботу.
– Пойдем, Виндлайер. Не так уж это было и тяжело, верно? И мы облегчали тебе работу, как только могли. Однако ехать через необжитые места было бы слишком долго. Ты должен собрать всю свою решимость и не отступать. Нам необходимо вернуться на корабль как можно скорее, пока твоя старая работа не развеялась. Пойдем. Может быть, сегодня на ужин у тебя будет кусочек мяса.
Он кивнул, – казалось, его голова стала тяжелым камнем, а шея сделана из тростника. Двалия со вздохом протянула ему руку, и Виндлайер вцепился в нее. Далия отвела его к костру, разведенному другими небелами, и велела сложить в несколько раз меховую шкуру, чтобы Виндлайер мог сесть. Все утро он не делал ничего по хозяйству, а только посидел немного у огня и рано ушел в шатер.
В тот день мы с Шун спали, обнявшись крепче обычного. Я все еще была слишком слаба, чтобы подолгу бодрствовать, но заметила, что она съела не так уж много коричневой похлебки, чтобы провалиться в сон. Шун притворялась спящей, обхватив меня одной рукой, словно боялась, что меня отберут у нее.
Я проснулась уже в сумерках. Все тело чесалось. Я попыталась почесать кожу, но большого облегчения это не принесло. Когда лагерь зашевелился и мы вышли к кострам, Шун посмотрела на меня и отстранилась:
– Что с тобой?
Я как раз чесала щеку. Опустив руку, я увидела, что к пальцам пристали хлопья белой кожи.
– Не знаю! – воскликнула я.
Меня все еще мучила слабость после болезни. Я расплакалась. Шун устало вздохнула, сокрушаясь о моей бестолковости, но тут ко мне подскочила Двалия.
– Глупенький, – сказала она. – Ты сбрасываешь старую кожу. Вот и все. Ты продвинулся на шаг по своему пути. Дай-ка я посмотрю на тебя.
Схватив за рукав, она заставила меня повернуться к огню, задрала рукав моей шубы, потом манжету рубашки. Ногти у нее были круглые и чистые. Она небрежно поскребла мою руку и отряхнула полоски отшелушившийся кожи с пальцев. Потом наклонилась, чтобы разглядеть мою новую кожу.
– Но это неправильно! – воскликнула она. – И запоздало зажала себе рот.
– Что неправильно? – испугалась я.
– Что ты сказал, милый? Тебя что-то тревожит? – Ее голос был полон заботы.
– Ты сказала: «Это неправильно». Что неправильно?
Ее брови сошлись над переносицей, но голос аж сочился нежностью:
– Что ты, милый, я ничего не говорила. Тебе кажется, будто что-то не так?
Я посмотрела на участок кожи, который она отчистила.
– Я становлюсь белым. Как покойник.
При этом я чуть было не сказала: «Как посланница», но прикусила язык и постаралась не расплакаться. Я сказала слишком много. Это плохо, они должны думать, что я маленькая и глупая.
– А ему снились сны во время изменения? – спросил небел с узким лицом, и Двалия ожгла его таким взглядом, что он резко втянул воздух, будто его ударили по щеке, и виновато потупился.
Алария, сидевшая рядом с ним, отодвинулась.
Они все смотрели на меня и ждали, что я отвечу. Даже Двалия.
– Ничего не снилось, – тихо сказала я и заметила, как у нее в глазах промелькнуло удивление. – Ничего интересного, – поправилась я. – Всякие глупости.
Надеясь, что убедительно изобразила несмышленыша, я тихонько вздохнула и присела на бревно, служившее лавкой. Одисса тут же подошла и села рядом.
Я смотрела в огонь, прислушиваясь к треску пламени. Никто не проронил ни слова, но я отчетливо ощущала, как им хочется, чтобы я сказала что-нибудь еще. Я молчала. Двалия негромко хмыкнула и отошла от костра. На меня вдруг навалилась страшная усталость. Я ссутулилась, поставив локти на колени, и спрятала лицо в ладонях. Мне хотелось, чтобы пришел Ревел, взял меня на руки и отнес туда, где тепло.
Но Ревел мертв.
Я подумала об отце. Переживает ли он, что меня похитили? Придет ли он, чтобы спасти меня?
Я здесь,  – сказал Волк-Отец. – Я всегда с тобой. 
Другой мой отец. 
Мы с ним одно. 
– Шейзим?
Меня подташнивало. Я медленно подняла голову. Рядом со мной на корточках сидела Двалия. Я ничего не сказала.
– Смотри, что я принесла тебе, шейзим. – И она протянула мне что-то прямоугольное, обернутое яркой тканью.
Я непонимающе уставилась на подарок. Тогда Двалия открыла его, и внутри оказались страницы плотной кремовой бумаги. Это была книга, не безыскусная амбарная книга, какую мне подарил отец, а чудесная книга в нарядном тканом переплете. Она так и просилась в руки.
Опасность!  – пронеслось в голове предостережение Волка-Отца. Я замерла.
– И вот, – добавила Двалия, протянув мне нечто вроде пера, только сделанного из серебра. – А еще у меня есть чернила, синие, как летнее небо. Не хочешь попробовать?
Я попыталась снова заговорить голосом маленького ребенка:
– Как попробовать? Зачем это?
Смятение на миг отразилось на ее лице.
– Бумага нужна, чтобы писать на ней пером. Записывать твои сны. Твои важные сны.
– Я не умею писать, – сказала я и затаила дыхание в надежде, что эта ложь спасет меня.
– Не умеешь… – Двалия осеклась на полуслове, потом изобразила самую ласковую из своих улыбок. – Это ничего, шейзим. Когда мы вернемся в Клеррес, тебя научат. А пока можешь рассказывать сны мне, и я буду записывать их за тебя…
Меня охватило искушение. Рассказать сон, в котором волк рвал в клочья белых кроликов. Или как человек с огромным боевым топором рубил головы кишащим белым змеям.
НЕТ.  – Волк-Отец был непреклонен. И добавил беззвучным шелестом понимания: – Не дразни другого хищника, пока твоя стая не собралась, чтобы разорвать его на куски. Будь маленькой и неподвижной, волчонок. 
– Не помню я никаких снов.
Я почесала лицо, посмотрела на чешуйки кожи, оставшиеся на пальцах, вытерла руку об одежду и принялась ковырять в носу. Наконец Двалия разочарованно вздохнула и ушла, забрав книгу и перо с собой. Я достала палец из носа, внимательно изучила добычу и сунула в рот. Одисса брезгливо отодвинулась. Я не позволила себе улыбнуться.

Глава 17. Кровь

Существует семьдесят семь способов использовать части драконьих тел для исцеления и еще пятьдесят два неподтвержденных. Семьдесят семь применений перечислены в свитке под названием «Целительные снадобья Трифтона, убийцы драконов». Этот манускрипт неимоверной древности дошел до нас, много раз переведенный с языка на язык, так что семнадцать из описаний снадобий в результате утратили всякий смысл. Например, там говорится, что «нижние драконьи чешуи, будучи приложены к яблоку, проясняют угли в глазах девы». Однако, каковы бы ни были ошибки перевода, автор перечня дал каждому снадобью название и, по-видимому, привел свидетельство тех, кто опробовал его в деле и получил желаемый результат. 
Пятьдесят два неподтвержденных снадобья – это те, для которых не нашлось таких свидетельств, и те, что выглядят невозможными. Поскольку в переводе, имеющемся у меня, эти снадобья приведены в конце, я подозреваю, что кто-то дополнил ими перечень из желания приписать драконьим потрохам чудесные свойства. Это снадобья, которые якобы делают человека невидимым или могут дать женщине способность летать и через три месяца родить крепких и здоровых близнецов, а также совсем уж удивительное средство, позволяющее увидеть кого угодно, лишь произнеся его имя, даже если этот человек находится далеко или вовсе умер. 
Теперь, когда в наших краях снова появились драконы, стало возможно изготовить по меньшей мере некоторые из этих снадобий, однако я предполагаю, что если они и появятся, то будут очень редкими и дорогими. А потому вряд ли нам выдастся случай испытать чудодейственные свойства снадобий Трифтона. 
Из неоконченной рукописи Чейда Фаллстара

Когда, промахнувшись в темноте мимо ступеньки, летишь вниз, сердце замирает от предчувствия удара, который неотвратимо последует мгновение спустя. Меня охватил точно такой же ужас падения, только вместо предстоящего удара я боялся, что буду падать вечно. Падать и падать. Светящиеся точки были крохотными, как пылинки. Лишенный тела, я тщетно пытался плыть к ним. Никогда прежде, очутившись в камне Силы, я не ощущал свое «я» и свою смертность так пронзительно.
И едва я осознал себя, как вдруг понял, что я здесь не один. Он был рядом со мной, рушился в пропасть, будто комета, и его сущность сгорала в хвосте этой кометы. Так быть не должно. Совсем не должно.
Не знаю, сколько времени прошло между мгновением, когда я понял, что так не должно быть, и ощутил желание что-то сделать. Наконец мне ценой немалых усилий удалось понять, что нужно делать. Положить ему границы. Определить, что он есть. Как? Назвать. Самое древнее волшебство, известное человеку, – именование. Чейд. Чейд. Но у меня нет языка, нет голоса. Что делать? И тогда я обернул себя вокруг него, заключил его в скорлупу, слепленную из всего, что я знал о нем. Чейд. Чейд Фаллстар Падающая Звезда.
Я держал его. Не тело, но его «я». Мы падали вместе. Я следил, чтобы наши «я» не смешивались, и надеялся, вопреки всему, что это падение где-нибудь когда-нибудь прекратится. Несмотря на все мои усилия, Чейд истончался, просачиваясь сквозь меня, его уносило прочь потоком Силы, как крепкий ветер уносит муку из корзины. Что еще хуже, по моим ощущениям, он даже не сопротивлялся этому. Я пытался собрать его сущность обратно, сколько мог ухватить, но чувствовал, как место, где мы очутились, не будучи ни местом, ни временем, постепенно перемалывает и меня самого. Само безвременье его ужасало. Наш полет сквозь бесконечность, полную звезд, казалось, замедлился.
– Пожалуйста, – прошептал я.
Что, если мы так никогда и нигде не вернемся в мир? И никто не узнает, что случилось с нами. И Би погибнет или останется жить в уверенности, что отец даже не попытался спасти ее. Но эти мучительные мысли были мимолетными.
Растворись,  – прошептал кто-то, кто был Чейдом и в то же время чем-то меньшим и большим, чем он. – Не сопротивляйся. Все не важно. 
И он поддался мерцающей притягательности межзвездной черноты, черноты, которая не была ни местом, ни расстоянием. Чейд разлетался в прах – так отцветший одуванчик уносится множеством пушинок под дуновением ветра. А я – я был не надежной сумой, а сетью вокруг него. Изо всей силы воли, что у меня еще оставалась, я держал нас обоих, сопротивляясь соблазну мерцающей тьмы, сопротивляясь желанию рассыпаться на мириады пылинок.
Чейд. Чейд Фаллстар.
Нет, одного имени было недостаточно, чтобы удержать его. Слишком долго он скрывал его.
Чейд Фаллстар. Брат Шрюда Видящего. Отец Ланта Фаллстара. Отец Шайн Фаллстар. Чейд! Наставник и создатель Фитца Чивэла Видящего. Я связывал его этими поименованиями, словно набрасывал канаты на причальные свайки, пытаясь удержать у берега корабль, который вот-вот унесет штормом. Но чтобы полностью связать его, мне пришлось бы открыть собственную сущность и отдаться на волю потока.
Я держу их! 
Я не хотел, чтобы меня держали, но вдруг оказалось, что Дьютифул крепко схватил меня и тянет прочь из камня. Камень отпускал с неохотой, словно густая грязь. Чейд, хотел он того или нет, вывалился вместе со мной, и вдруг мы оба оказались на заснеженном холме над Баккипом. Занимался рассвет, мы дрожали от холода.
Рассвет.
Дьютифул схватил меня за запястье, а Кетриккен укутала с головы до ног в пурпурный шерстяной плащ, подбитый мехом белой лисы. Рядом стояли шесть ее стражников в пурпурно-белой форме. Чуть дальше был фургон, уютно обустроенный внутри. На полу и скамейках в нем лежали подушки и одеяла. Стеди ссутулился на козлах, спрятав лицо в ладонях. В фургоне сидела Неттл, завернувшись в одеяла, словно старуха. Возле нее – Риддл с красным от холода лицом. Он делился с ней своей Силой, не думая о последствиях. Казалось, от изнеможения они постарели на годы.
Годы?
Я резко повернулся к Дьютифулу. Борода его была белой, плечи поникли.
Как долго?  – спросил я и лишь потом вспомнил, что нужно говорить ртом.
– Как долго?  – прокаркал я, еле ворочая сухим языком.
Все наделенные Силой вокруг нас вздрогнули и посмотрели на меня.
– Полегче, Фитц, – сказал Дьютифул. – Спокойнее. Всего-то полдня и всю ночь.
Он потер щеку. Иней. Его черная борода поседела всего лишь от инея. Нас не было только один день. Не годы. И все-таки очень долго.
Он положил руку мне на плечо, заставив вернуться мыслями в настоящее.
– Фитц… Что случилось?
И добавил:
Нет нужды так кричать в Силе. Мы рядом и прекрасно слышим тебя. 
– И все это время вы были здесь?  – оторопел я.
– Ну а где же еще? – сердито сказала Неттл. – Ты сообщил, что на вас напали, – и вдруг тишина. Вы оба закрылись от нас. Потом ты вдруг снова объявился в Силе, передал, что вы идете сквозь камень. Но вы не появились! Что произошло?
Мне так много надо было им объяснить. Я открыл было рот, но не смог подобрать слов, чтобы передать всю полноту случившегося. Я сказал, что на нас напали. Разве это слово способно вместить предательство, мечи, раны, боль, тщетные попытки вдохнуть, множество движений, которые мы совершили? Мой разум завяз, будто телега в грязи, мысли бестолково крутились в голове. Дьютифул подхватил Чейда под мышки, и два стражника пришли ему на помощь. Они оттащили старика к фургону. Кетриккен взяла меня за руку. Я чувствовал ее так отчетливо. Храбрая женщина. Такая настоящая, такая умная. Ночной Волк очень любил ее…
– О Фитц… – тихо охнула она, и ее раскрасневшиеся на морозе щеки вспыхнули еще ярче.
Я беззастенчиво оперся на нее. Она поможет мне. Она всегда мне помогала и никогда не подводила. Как и они все. Я просто распахнул свой разум перед Неттл и Дьютифулом, позволив своей истории течь к ним свободным потоком. Я слишком устал и запутался, чтобы сдерживаться. Я выплеснул на них все, что произошло с той минуты, как я покинул Олений замок. Делиться воспоминаниями посредством Силы оказалось куда легче, чем говорить. А в конце я прибавил самую страшную правду, какую только мог сказать:
Вы были правы, ты и Риддл. Я плохой отец. Надо было мне передать ее вам. Этого никогда бы не случилось, если бы я послушался тебя. 
Неттл почему-то шарахнулась от меня и зажала уши ладонями. После этого дотянуться до нее стало сложнее. А я тянулся и тянулся, искал ее ощупью, но она отгородилась от меня стеной. Напрасно – я просочился сквозь стену. Медленно, как во сне, я повернулся к Дьютифулу. И тут стена. Почему?
– У тебя все еще кровь идет. – Кетриккен достала шелковый носовой платок, встряхнув, развернула его и приложила к моей брови.
– Меня ранили всего несколько минут назад,  – сказал я, зная, что, когда я делился своей историей, она не могла меня слышать.
– Прошло больше суток, – напомнила она.
Я удивленно уставился на нее. Что это было – Дар или Сила? А какая разница? Разве мы все в определенном смысле не животные в этом нелепом мире?
– Не уверен, что время для нас текло одинаково,  – заметил я вслух и обрадовался, когда сильная рука Риддла схватила меня за запястье, и он потащил меня в фургон.
Риддл наклонился ко мне и сказал:
– Оставь Кетриккен в покое. Подними стены, Фитц. Я не наделен Силой, но и то чувствую твой напор.
Тут он оставил меня, чтобы помочь Дьютифулу устроить Чейда в фургоне. Старик лежал на боку, зажимая рану, и стонал. Возница что-то сказал, повозка дернулась, двинулась, а дальше я ничего не помню.
Я снова начал осознавать себя где-то на лестнице в Оленьем замке. Слуга помогал мне идти наверх. Он был незнаком мне. Я встревожился было, но Дьютифул Силой заверил меня, что все хорошо. Надо просто идти наверх.
Не пытайся отвечать мне посредством Силы, пожалуйста. И ни с кем через нее не говори. Пожалуйста, подними стены и постарайся унять свой напор. 
Я ощутил усталость Дьютифула. Кажется, он уже не раз просил меня поднять стены. Его не было рядом. Почему?
В моей комнате другой незнакомый слуга оскорбил меня, предложив помочь снять окровавленную одежду и надеть чистую ночную рубашку. Я хотел только, чтобы меня оставили в покое, но тут пришел лекарь и настоял, чтобы промыть и царапину на плече, и рану на лбу. После чего он зашил мне бровь с бесконечными: «Простите великодушно, принц Фитц Чивэл», «Не соизволит ли мой принц повернуться лицом к свету…» и «Мне чрезвычайно неудобно заставлять вас терпеть такую боль…». Под конец я уже едва мог выносить его подхалимство. Когда со швом было покончено, он предложил мне выпить чаю. С первого же глотка я понял, что в чай положили слишком много валерианы, но лекарь настаивал, а у меня не хватало сил сопротивляться, так что я выпил настой. И потом, наверное, опять заснул.
Я проснулся, когда огонь почти догорел и в комнате было темно. Я зевнул, потянулся до боли в мышцах и тупо уставился на короткие язычки пламени, лениво лизавшие последнее бревно в камине. Медленно-медленно я вспомнил, где я и когда. И тогда сердце у меня в груди бешено забилось. Чейд ранен. Би похитили. Шут, возможно, умирает. Страхи наперебой старались завладеть мной.
Я слепо потянулся Силой и коснулся одновременно Неттл и Дьютифула:
Чейд? 
Тише, тише, Фитц. Не выплескивайся так. Это нехорошо,  – мрачно откликнулся Дьютифул. – Корсет отчасти защитил его, однако меч все равно проткнул ему бок. Чейд потерял очень много крови и вдобавок плохо соображает после того, что произошло с ним во время путешествия через столпы Силы. Единственное, что нам удалось уловить от него, это злость на тебя за то, что ты выдал его секрет – о дочери, которую тоже похитили. Я все никак не могу привыкнуть к этой мысли. 
Я устало вернулся мыслями в недавнее прошлое. Неужели я и правда выдал тайну Чейда? Да, наверное, она выплеснулась из меня, когда я обрушил на Неттл и Дьютифула свою историю в Силе. Я ощутил укол вины за такую беспечность, однако быстро выбросил это из головы. Я ведь должен был подробно объяснить им, что произошло. А на вдумчивые беседы у меня и теперь не было сил.
Как Неттл? Она выглядела такой усталой… 
Мне лучше оттого, что вы с Чейдом наконец вернулись. Я иду к тебе в комнату. Прямо сейчас. Постарайся пока вести себя очень тихо. 
Я и забыл, что коснулся и ее разума тоже.
Неужели я до сих пор настолько не в себе?  – Это был мысленный вопрос, но он эхом разнесся в потоке Силы.
Я тоже иду,  – сказал Дьютифул. – И да, ты и правда не в себе, поэтому, пожалуйста, вернись в себя и подними стены. Сиди тихо. Ты переполошил даже отдаленные круги магов. Похоже, во время перехода ты обрел огромную мощь и разучился контролировать мысли. Ты вторгаешься в разумы наших учеников, будто палками бьешь. И ты и правда не в себе, как будто все еще не можешь выбраться из потока Силы. 
Забаррикадировать мысли в собственной голове оказалось невероятно трудно. Я словно строил каменную стену без раствора. Подгонял огромные валуны друг к другу. Сдерживал рвущиеся наружу мысли, обрубал цепочки, сплетенные из страха, тревоги, отчаяния и вины. Останавливал, не пускал наружу, сторожил.
И когда я вроде бы снова оказался в безопасности внутри своих стен, я наконец ощутил недовольство своего тела.
Несколько стежков на брови были наложены слишком туго. Стоило мне хоть чуточку изменить выражение лица, бровь откликалась болью. Ныла каждая мышца. И я вдруг ощутил зверский голод.
В дверь постучали, но не успел я встать с кровати, как вошла Неттл.
– Ты по-прежнему лавиной выплескиваешься наружу, – сообщила она. – Половине жителей замка сегодня будут сниться кошмары. И есть они будут, как оголодавшие волки. Ох, папа… – Глаза ее внезапно наполнились слезами. – Там, возле камней… У меня не было сил говорить с тобой после всего этого… Несчастные люди в Ивовом Лесу… И тот бой! И как ты мучаешься из-за Би, как больно тебе из-за того, что я просила привезти ее, каким виноватым ты себя чувствуешь и как сильно ты ее любишь… И как казнишь себя. Подожди. Позволь мне помочь!
Она присела на край кровати и взяла меня за руку. И с терпеливой нежностью, словно учила ребенка держать ложку или помогала идти дряхлому старику, влила в меня свою Силу, смешала ее с моей и восстановила стены. Вернуться в собственные пределы было приятно, как будто кто-то застегнул на мне теплую шубу. Но даже после того, как ропот чужих голосов в потоке Силы остался снаружи, а мои мысли оказались надежно ограждены, Неттл не отпустила мою руку. Я медленно повернул голову и посмотрел на нее.
Минуту она лишь молча смотрела на меня. Потом сказала:
– Я никогда по-настоящему не знала тебя, верно? Все эти годы. Ты столько скрывал от меня, чтобы я не стала хуже думать о Барриче или моей матери. Сколько всего ты держал при себе, потому что не считал вправе вмешиваться в мою жизнь… Да есть ли такой человек, который знает тебя по-настоящему? Который понимает, что ты думаешь и чувствуешь?
– Твоя мать понимала, наверное, – сказал я, а потом невольно задумался над ее вопросом.
«А еще Шут, – чуть не добавил я. – И Ночной Волк». Последнее было правдивейшей из правд, но я оставил ее при себе.
Неттл тихонько вздохнула.
– Волк, – проговорила она. – Волк, вот кто лучше всех знал твою душу.
А я-то был уверен, что не делился с ней этой мыслью. Может быть, после того как я так открылся ей, Неттл научилась чувствовать, когда я что-то скрываю? Я пытался подобрать слова для ответа, но тут в дверь снова постучали и вошел Риддл с подносом. За ним с не самым царственным видом проследовал король Дьютифул.
– Я принес еду, – объявил Риддл, как будто одного аромата было недостаточно, чтобы у меня потекли слюнки и голова закружилась.
– Пусть он сначала поест, – посоветовал Дьютифул, как будто я был невоспитанной собакой или маленьким ребенком. – Из-за него уже весь замок помирает от голода.
И снова я не смог найти слов. Слова были слишком медленными и неуклюжими, чтобы передавать быстрые и сложные мысли. И целой жизни не хватило бы, чтобы облечь в слова даже соображения о самых простых вещах, которыми я хотел поделиться. Но не успел я впасть в отчаяние из-за этого, как Риддл поставил передо мной поднос. Я понял, что это еда из солдатской столовой – простая сытная пища, которую можно найти там в любое время дня и ночи. Густой суп с овощами и кусочками мяса, вкусный черный хлеб с поджаристой корочкой. Два ломтя Риддл щедро намазал маслом и не менее щедро нарезал оранжевого сыра, чтобы положить сверху. Эль из кувшина, стоявшего на подносе, немного расплескался, но мне было все равно.
– Он же подавится, – сказал кто-то, но я не подавился.
– Фитц? – окликнул Дьютифул.
Я обернулся к нему. И только тут вспомнил, что я в комнате не один. Это было так странно… Я настолько с головой ушел в поглощение пищи, что для меня стало почти открытием существование других образов, звуков, запахов… Я внимательно изучил лицо короля, обнаруживая в нем свои черты, а потом и черты Кетриккен.
– Ну как, тебе стало легче? – спросил он.
Интересно, сколько времени прошло? Я заметил, что тяжело дышу. Есть так быстро оказалось нелегкой работой. Никто ничего не сказал с тех пор, как Дьютифул заговорил в прошлый раз. Может, так и надо измерять время? По тому, сколько людей говорили и как много сказали полезного? Или по тому, сколько человек успел съесть? Я попытался упростить свои мысли до уровня, на котором их можно было бы выразить словами.
– Кажется, мне лучше, – пробормотал я.
Нет. Это неправда. Я ничего такого не думал. Лучше, чем что? Мысли снова понеслись вскачь. Кто-то коснулся меня. Неттл. Она подвинулась мне за спину и положила руки на плечи. Она укрепляла мои стены. Делала меня единым, цельным человеком, а не совокупностью ощущений вроде вкуса хлеба и треска огня в камине. Отделяла меня от всего прочего.
– Сейчас я буду говорить, – начал Дьютифул. – И буду надеяться, что ты услышишь меня и поймешь лучше, чем Чейд. Фитц… Фитц, посмотри на меня. Вы пробыли внутри камней почти сутки. Ты сказал нам, что вы идете, и мы стали ждать, но вы не появлялись. Неттл потянулась Силой к тебе и благодаря поддержке Стеди и помощи Риддла смогла удерживать тебя, не давая рассыпаться, пока я не сумел вытащить вас. Эда и Эль, как же странно это было! Казалось, я схватил тебя за руку и вытащил прямо из земли!
Чейд истекал кровью, и ты тоже, хотя и не так сильно. Если ты беспокоишься из-за трупов, оставшихся на Висельном холме, то о них уже позаботились. Доверенный человек Чейда по-прежнему остается в Ивняках, и мы поручили ему сообщить оставшимся Баламутам, что на вас напали неизвестные, а их командиры и товарищи отдали жизни, чтобы вы смогли пройти сквозь камни. Им пока не нужно знать про измену, хотя, готов поспорить, кое-кто из них заподозрит, что без предательства не обошлось. Я потребовал, чтобы они все поклялись мне молчать о событиях в Ивовом Лесу, а Фитц Виджилант засвидетельствовал клятву за меня. Ни к чему сеять в народе страх, что на любое из наших селений могут напасть невидимые враги. И по размышлении я приказал леди Розмари выполнить тихую работу любым способом, который она сочтет нужным, чтобы воздать по заслугам отчиму Шун. Шун! Ну и имечко!
Я также разослал приказ всем патрулям на дорогах высматривать сани с девочкой и молодой женщиной и людей на белых лошадях, – продолжал он. – О том же оповещены и паромщики, и смотрители ледовых переправ. Похитители не могли раствориться в воздухе, и я сомневаюсь, чтобы они уже успели выбраться за пределы наших земель. Мы найдем и вернем и Би, и леди Шун.
Он говорил, и его слова у меня в голове складывались в картины. Я внимательно просмотрел их все. Среди них были и несбыточные. Как бы то ни было, эти картины доставили мне огромную радость.
– Спасибо, – сказал я.
Слово оказалось бессильным и не настоящим, будто легкий ветерок. Так никто не поймет, что я хотел передать. Я набрал побольше воздуха…
– Спасибо .
Риддл схватился за сердце и вытаращился на меня. Неттл опустила голову и сделала несколько глубоких вдохов. Дьютифул сполз по стене на пол.
– Так вот она какова, ваша Сила, да? – спросил Риддл у Неттл.
Она покачала головой:
– Нет. Я не знаю, как это назвать. То есть да, по природе это Сила, но Сила, которой мы пользуемся, обычно по сравнению с этим как легкое прикосновение по сравнению с ударом кувалдой. Дьютифул, что же нам делать? Он опаснее Олуха. Если он будет продолжать в том же духе, то может навредить тем ученикам, кто пока не научился закрываться как следует.
Даже сквозь свои стены я ощутил ее тревогу.
– Мои мысли постепенно проясняются, – заверил я всех. – Я снова становлюсь собой. Думаю, к утру мне станет лучше.
Я старательно использовал только слова, нарезая их тоненько, чтобы аж просвечивали. Все в комнате перевели дух.
Тогда я попробовал задать вопрос:
– Как Чейд?
Неттл покачала головой:
– Он только восторженно смотрит и слушает все подряд. Разглядывает узор на одеяле. Изучает форму ложки. Его рана плохо заживает. Мы хотели исцелить его Силой, когда он немного отдохнет, но Олух остался в Ивовом Лесу, а нам не нравится мысль посылать кого-то сквозь камни прямо сейчас. Мы рассчитывали, что ты оправишься достаточно, чтобы помочь, но…
– Завтра, – сказал я, надеясь, что это правда.
Я постепенно вспоминал, как это делается: надо взять крошечный кусочек смысла, обратить его в слова и выговорить ртом. Странно. Я и не знал, что всякий раз, говоря, я сопровождал слова посланием Силы, чтобы яснее донести свою мысль. Но раньше это прикосновение было легчайшим. А теперь я открыл свое сердце и дал им всем почувствовать всю мощь моей благодарности. Так нельзя было делать. Я не мог вспомнить, когда я этому научился. А может быть, я и не учился вовсе, а всегда умел? Все смотрели на меня. «Слова. Используй слова».
– Надеюсь, я приду в себя к завтрашнему дню, – проговорил я. – И возможно, сумею рассказать, что со мной произошло внутри камней. И помочь вылечить Чейда.
Тут я вспомнил кое-что очень важное, и тревога забурлила во мне. Как я мог забыть о нем?
– Шут! Он еще жив?
Неттл и Дьютифул переглянулись. Они скрывали страх.
– Что случилось? Он умер, да?
Мне страшно было даже подумать об этом. Ужас и горе вскипели во мне. Я как мог старался сдерживать их, не выпускать из себя.
Дьютифул побледнел:
– Нет, Фитц. Он не умер. Пожалуйста, не переживай так! Твое горе невыносимо. Нет, он не умер. Но он… стал другим.
– Он слаб? Умирает?
Я подумал о том, как втайне лечил его Силой. Что, если мои попытки исцеления пошли прахом?
Дьютифул заговорил поспешно, словно рассчитывал выстроить заслон из объяснений и защититься им от потока моих чувств:
– За ним ухаживал Эш. Лорд Чейд велел мальчику делать все, что понадобится лорду Голдену и пойдет ему на пользу. По крайней мере, так Эш понял приказ. Ты уже знаешь, что в стремлении последовать за тобой лорд Голден каким-то образом покинул свою комнату и сумел добраться аж до конюшен. Как ему это удалось, я не могу даже представить. Когда его нашли на следующее утро, он был еле жив от холода и ран.
– Я знаю это, – подтвердил я.
Дьютифул явно перевел дух, услышав мой бойкий ответ.
– Ты постепенно возвращаешься к нам, верно? Твоя речь делается все яснее. Все ближе к происходящему. Благодарение Эде, тебе становится лучше. Я уже боялся, что никто из вас никогда не вернется к нам в полной мере.
– Да. Лучше.
Это была неправда. Мне не становилось лучше. Мне становилось хуже. Я терял остроту ума и восприятия. Мир, что еще недавно танцевал и цвел вокруг во всей своей полноте и сложности, теперь подергивался дымкой, тускнел, упрощался. Стул снова стал просто стулом, все отзвуки дерева и леса, содержавшиеся в нем, затихли и сделались незначительными. На стуле сидела Неттл, и она снова была просто Неттл, а не слиянием могучих рек – меня и Молли, и не тихой заводью, где ворочался и рос ее ребенок. Мне не становилось лучше. Я упрощался, замедлялся, глупел. Снова делался человеком. А вот кем я был несколько предыдущих часов, я сказать не мог. Не знал подходящего слова.
Я поднял глаза на Дьютифула. Он выжидательно смотрел на меня.
– Шут, – напомнил я.
– Он был еле жив. Когда его нашли, то приняли за нищего или безумного бродягу. Его доставили в лазарет и положили в чистую постель, чтобы он мог спокойно умереть. Но потом одна юная ученица узнала в нем человека, которого ты принес в замок. Ей пришлось изрядно пошуметь, чтобы заставить наставницу прислушаться, но в конце концов они отправили ко мне гонца.
К тому времени Эш уже поднял тревогу из-за исчезновения лорда Голдена. Мы послали слуг обыскивать покои для гостей, но никто не ожидал, что он сумеет добраться до самых конюшен. Моя мать и ее целительница оказались в лазарете прежде, чем я. Она велела перенести его в свои личные покои. Там целительница попыталась помочь лорду Голдену, но едва она прикоснулась к нему, он очнулся с воплем и откуда-то нашел силы, чтобы, э-э-э, резко воспротивиться лечению. Моя мать прислушалась к его пожеланию и отпустила целительницу. Прежде чем снова потерять сознание, он попросил отнести его назад в старое логово Чейда. Мы так и сделали. А моя мать осталась бдеть у его смертного одра. Она покинула свой пост, только когда узнала, что на вас с Чейдом напали, а потом вы исчезли. Сейчас она снова там.
– Я хочу пойти к нему.
Я услышал достаточно и лишь надеялся, что смог произнести слова ровно, не выдав своего отчаяния. Мой друг умирает, а вместе с ним я потеряю и последнюю ниточку, ведущую к Би. Только Шут во всем мире мог сказать, зачем Слуги Белых Пророков явились в Ивовый Лес и похитили мою дочь и что они собираются с ней делать.
– Не теперь, – твердо сказала Неттл. – Прежде чем повидаться с ним, ты должен узнать, что произошло.
Я не думал, что могу испугаться сильнее, чем уже испугался, но напрасно.
– Но что же?
«Неужели предательство?» – пронеслось у меня в голове.
– Разумеется, я пришел повидать его, – продолжил Дьютифул свой рассказ. – Однако, если у него еще и оставались какие-то силы, он потратил их на борьбу с целительницей. Он был глух и нем. Я потянулся к нему Силой, но не нашел его. А для моего Дара он оставался невидимым. Моя мать была рядом и ухаживала за ним. И парнишка Чейда, Эш, тоже. И… ворона.
В последнем слове прозвучал легчайший намек на вопрос, но я сделал вид, будто не понял. Возможно, позже у меня будет время рассказать, откуда взялась птица. Сейчас это не важно.
– Мальчик ужасно расстроился. Я подумал, его мучает совесть, и сказал, что никто его не винит и что я лично передам лорду Чейду, как он, Эш, хорошо выполнял свои обязанности. Но оказалось, я ошибся. Мальчик переживал не из-за того, что его станут попрекать случившимся. Он искренне горевал о судьбе лорда Голдена. Моя мать заверила его, что мы сделали все возможное и Шут сам решил перестать бороться за жизнь. А мальчик твердил, что лорд Голден – герой и не должен умирать таким позорным образом. Он заплакал. Мы сказали, что он совершенно прав, однако вряд ли ему от этого сделалось легче.
Я был уверен, – продолжал Дьютифул, – что они будут хорошо присматривать за Шутом и, если что-то случится, позовут меня. Мать полагала, что нам остается только по возможности облегчать его страдания, что она и делала, прикладывая ему холодные компрессы, чтобы снять жар. Я ничем не мог помочь. И ушел.
У Шута жар. Для того, у кого всю жизнь кожа была холодной на ощупь, это большая беда. Дьютифул говорил извиняющимся тоном, и я не мог понять, за что он просит прощения. Ненадолго умолкнув, он переглянулся с Неттл.
– Что? – резко спросил я.
Риддл поднял голову и заговорил:
– Если вкратце, леди Кетриккен отлучилась, чтобы встретить вас у Камней-Свидетелей. И пока никого из нас рядом не было, Эш самовольно дал что-то лорду Голдену. По-видимому, какой-то эликсир, или снадобье, или редкую микстуру. Он не признаётся, что это было, твердит только, что лорд Чейд велел помогать больному всеми доступными средствами, и он, Эш, это и сделал. И это снадобье… изменило Шута.
Теперь они все напряженно смотрели на меня, словно ожидали, что я пойму нечто, недоступное их пониманию.
– Так оно исцелило его? Или убило? – Меня тошнило от бесполезных слов, этих жалких огрызков смысла. – Я иду к нему.
Дьютифул открыл было рот, но Риддл не побоялся возразить своему королю, качая головой:
– Пусть идет. Словами этого не объяснишь. Чего человек не понимает, он и описать не может. Пусть сам увидит.
Я встал, пьяно качнулся в сторону, но успел восстановить равновесие прежде, чем Дьютифул схватил меня за руку. Когда гордость – последнее, что у тебя осталось, ею особенно дорожишь. У всех на глазах я подошел к шторам и, потянув за шнурок, открыл потайную дверь. Меня уже тошнило от тайн. Пора вытащить их все на дневной свет. Но откуда взять дневной свет, ведь сейчас ночь? Или лучше сказать, вытащить все тайны в ночь? Я тряхнул головой. Я ведь был чем-то занят… Да, я шел проведать Шута. Усилием воли я заставил себя сосредоточиться.
Я стал подниматься по лестнице, зная, что остальные пойдут со мной. Комната наверху была залита желтым светом свечей и очага. Я уловил смолистый аромат горных лесов, – должно быть, Кетриккен зажгла благовония, привезенные с ее родины. От запаха в голове у меня прояснилось, и когда я вошел в комнату, то был потрясен тем, какой теплой и приветливой она стала. Мой взгляд пробежал по обстановке, подмечая перемены. Ворона дремала в тепле у очага, усевшись на спинке стула.
– Фитц – Чивэл! – приветствовала она меня.
Эш сидел на полу возле очага, у ног Кетриккен. Он страдальчески взглянул на меня и снова уставился в огонь. Моя бывшая королева устроилась в старом кресле Чейда. Она застелила его ярким покрывалом из Горного Королевства. На столе рядом с ней исходил паром пузатый чайничек, расписанный скачущими зайцами. Косы Кетриккен были уложены вокруг головы, манжеты простого синего платья подвернуты, словно она собиралась заниматься грязной работой. Она повернулась ко мне с чашкой душистого чая в руке. В глазах у нее была тревога, но на губах – улыбка.
– Фитц! Я так рада, что ты снова с нами! И так переживаю о крошке Би! И о дочери Чейда.
Я не ответил на приветствие. Мой взгляд был прикован к человеку, сидевшему с ней за столом. Он был строен и статен, но в его позе все еще чувствовалась неуверенность. По-прежнему калека, он кутался в одежды из мягкой серой шерсти, набросив на голову свободный капюшон. Я не знал, видит он меня или нет. Его глаза, прежде затянутые серыми бельмами, теперь ярко сияли и чуть отливали золотом, словно отражая огонь в очаге. Он протянул мне руку – костяшки были все такими же опухшими, кости выпирали из-под кожи, но в жесте мне почудилась тень прежней грации.
Он повернул руку ладонью вверх и спросил:
– Фитц?..
Так я понял, что он не видит меня. Но я не мог избавиться от ощущения, что он каким-то образом меня чувствует. Я быстро пересек комнату и обхватил его ладонь обеими руками. Его кожа оказалась чуть прохладной, как и всегда.
– Тебе стало лучше! – воскликнул я вне себя от облегчения, видя, что он способен стоять и двигаться.
Я-то опасался застать Шута распростертым в кровати, пепельно-серым. Я перевернул его руку – тыльная сторона кисти была покрыта странными крохотными лунками, словно кожа неоперившегося птенца.
– Я жив, – отозвался он. – Причем куда больше, чем прежде. Но лучше ли мне? Не знаю. Я чувствую себя настолько иным, что даже не могу сказать, лучше мне или хуже.
Я уставился на него во все глаза. Запасу лекарственных снадобий Чейда позавидовала бы любая аптекарская лавка в Бакке, а может, и в Удачном. Большая часть этих зелий была мне знакома, многие доводилось использовать. Каррим. Эльфийская кора. Белладонна. Кардамон. Валериана. Ивовая кора. Семена карриса. Мак. Не раз мне и самому приходилось прибегать к их помощи. Во время моего ученичества Чейд при случае знакомил меня с действием слабых ядов, снотворных капель и несметного множества укрепляющих. Но ни одно из известных мне зелий, которые он держал в своем тайном логове, не могло поднять человека со смертного одра и вдобавок придать его глазам золотистое сияние.
Эш переводил взгляд с Шута на меня и обратно. Вид у него был как у собаки, ожидающей щелчка кнута, – плечи ссутулены, глаза больные.
Я строго посмотрел на него:
– Эш… Что ты ему дал?
– Мальчик считал, что исполняет указания Чейда. И кажется, это помогло, – мягко сказала Кетриккен.
Я не стал говорить вслух о том, чего боялся. Действие многих снадобий лишь временно. Семена карриса могут поддерживать силы день или два, но потом тело потребует вернуть долг, и человек свалится в полном изнеможении. Бодрость, которую дарит эльфийская кора, вскоре сменяется тоской и отчаянием. Надо понять, что сделал Эш: действительно спас жизнь Шута или лишь подарил ему отсрочку.
Ученик Чейда не ответил на мой вопрос.
Тогда я повторил, подпустив в голос повелительного рычания:
– Что ты ему дал, Эш? Отвечай!
– Господин…
Мальчик неуклюже встал на ноги и серьезно поклонился мне. Его смущенный взгляд скользнул мимо Кетриккен, пробежал по Неттл и Риддлу – и напоролся на Дьютифула, ожидавшего ответа со строгим выражением лица.
– Могу я поговорить с вами наедине?
Голос Дьютифула прозвучал обманчиво мягко, когда он спросил:
– И что же такого ты хочешь поведать принцу Фитцу Чивэлу, чего не можешь сказать своему королю?
Мальчик испуганно потупился, но не отступил:
– Сир, лорд Чейд сделал меня своим учеником. Когда он спросил, хочу ли я научиться его ремеслу, то предупредил, что, возможно, в будущем королю придется сказать, будто он не знает меня. Или может случиться так, что я должен буду хранить молчание, оберегая честь трона Видящих. Он сказал, что есть тайны, которыми люди нашего ремесла не должны делиться даже с самыми благородными людьми.
Я хорошо помнил, как Чейд давал мне такие же наставления. По-видимому, старик открыл своему новому ученику куда больше, чем я думал.
Дьютифул не спускал с него пронизывающего взгляда:
– Однако принцу Фитцу Чивэлу ты можешь доверить этот секрет?
Щеки Эша вспыхнули, но он продолжал стоять на своем:
– С вашего позволения, мой король, я слышал, что принц Фитц Чивэл был одним из нас много лет, прежде чем возвыситься. – Он виновато посмотрел на меня. – Мне пришлось решать самому. Леди Розмари вызвали куда-то. Вот и я поступил так, как, по-моему, хотел бы лорд Чейд.
Главным тут был не я. Мне оставалось только ждать, когда Дьютифул позволит мальчику разрешить противоречие, как тот считает нужным. После долгого молчания король тяжело вздохнул. Леди Кетриккен едва заметно одобрительно кивнула, а ворона несколько раз церемонно поклонилась и объявила:
– Спарк! Спарк! Искорка!
Я не понял, к чему это она, но разбираться в ходе птичьих мыслей времени не было.
Дьютифул принял решение:
– Я позволю вам поговорить наедине. Только в этот раз. Тот, кто служит мне, совершая бесчестные поступки, не сможет сохранить мою честь.
Эш хотел было ответить, но я положил ему руку на плечо, чтобы он замолчал. Время от времени приходится поступать бесчестно во имя чести правителя, каким бы этот правитель ни был. Не стоит говорить об этом теперь, благо Дьютифулу пока не доводилось пачкаться. Губы Шута изогнулись в подобии улыбки. Неттл и Риддл молчаливо поддерживали решение Дьютифула. На лице мальчика отчетливо отразилось облегчение.
Собравшись с духом, он низко поклонился и добавил:
– Лишь уважение к династии Видящих заставило меня настаивать на этом, мой король.
– Быть по сему, – окончательно сдался Дьютифул.
Я жестом велел Эшу следовать за мной. Мы покинули теплую и освещенную часть комнаты, удалившись в темный ее конец. Отступили в тень, где и надлежит скрываться убийцам, подумал я. Назад, к старому рабочему столу, хранившему еще отметины от опытов времен моего ученичества.
По пути я думал о поручении, легшем на плечи леди Розмари. Тот, кто нанял убийц для покушения на королевских убийц, скоро познает неизбежность королевского суда. Прикончит ли она его более милосердным способом, устроив падение с лестницы или отравив кусок мяса? Или не будет спешить и позаботится, чтобы виновник понял, кто и за что принес ему смерть? Останется ли его труп лежать на виду как предостережение другим либо же тела вовсе не найдут? Возможно, в «Веселой форели» вспыхнет пожар. Или случится на редкость разрушительная драка. Или в винных бочках обнаружится рыбий жир? Я заставил себя выбросить эти мысли из головы. Это дело леди Розмари, порученное ей самим королем. И как ее собрат по ремеслу, я не должен вмешиваться или судить о ее решениях. Как еще предстоит узнать Эшу, некоторые тайны мы не открываем даже себе подобным.
Мальчик молча стоял у скрытого в густой тени края стола.
– Ну? – спросил я.
– Лучше присядьте, господин.
Ощутив укол раздражения, я все же опустился на стул, посмотрел на парня и сказал, подражая тону Чейда:
– Докладывай.
Он облизнул губы:
– Лорд Чейд велел мне делать все, что в моих силах, чтобы помочь вашему другу. Я должен был приносить ему все, что потребуется. И как мне сообщили, он еще раз передал это распоряжение из Ивового Леса, воспользовавшись Силой. Я должен был наилучшим образом удовлетворять все пожелания больного. Но, господин, я делал это не только по приказу. Я хотел помочь этому человеку – уж и не знаю, как его лучше звать. Он с такой добротой говорил со мной, даже в самый первый раз, когда я невольно напугал его. Даже когда я, положа руку на сердце, все еще боялся, а его вид был мне противен!
Когда он немного привык к моему обществу, то стал беседовать со мной. У него накопилось так много, о чем он хотел кому-то рассказать. И истории его были такие удивительные! Сначала я думал, он все это выдумывает. Но потом заглянул в свитки, где вы описывали те времена, и нашел почти те же самые рассказы.
Мальчишка умолк, ожидая моего ответа, но его слова лишили меня дара речи. Он читал мои записи, которые я доверил Чейду. Те, где я описывал тайную историю войн красных кораблей, то, как мы вернули Дьютифула из плена у отщепенцев Древней Крови и как дракон Айсфир освободился из ледников Аслевджала. О падении Бледной Женщины. Я был потрясен до глубины души, хотя и понимал, что это глупо. Ничего удивительного, что Эш читал мои записи. Зачем Чейд вообще просил меня доверять все бумаге, если не для того, чтобы использовать эти свитки для обучения новых убийц? Разве я сам не читал множество свитков, написанных рукой Верити, Шрюда и даже моего отца?
– Однако, не в обиду вам будь сказано, его рассказы звучали куда более захватывающе. Это были повести о подвигах, поведанные устами героя. Не то чтобы он преуменьшал вашу роль в своих свершениях, но…
Я кивнул. Интересно, Шут немного приукрасил свой рассказ или подлинная история наших приключений сама по себе разожгла воображение мальчика?
– Я заботился о нем так хорошо, как только мог, – готовил ему еду, перестилал постель и несколько раз, когда он позволял, менял повязки. Мне казалось, он идет на поправку. Но когда он узнал, что вы отправились в Ивовый Лес, его как подменили. Он кричал и рыдал. Он говорил, что должен был пойти с вами, что только вы и он способны защитить друг друга. Мне никак не удавалось успокоить его. Он встал с постели и стал ковылять по комнате, требуя, чтобы я принес ему одежду и обувь, – и тогда он, мол, отправится за вами, как сумеет. И я послушался, но мешкал так долго, как мог, понимая, что это не доведет его до добра. И должен признаться, я принес ему чай – тот, что пахнет сладкими пряностями и молоком и навевает сон. Ваш друг выпил его и немного успокоился. Он попросил принести ему поджаренного хлеба с сыром, солений и стакан белого вина.
Я был так рад, что он успокоился, и так уверен в действенности своего чая, что пообещал немедленно все доставить. Когда я уходил, он сидел на краю кровати. Чтобы приготовить еду и сложить ее на поднос, понадобилось время. А когда я вернулся, то увидел, что надежды мои оправдались – он мирно спал под одеялом. И я не стал его будить.
– Но на самом деле его там не было.
Мальчик лишь немного удивился тому, как быстро я разгадал уловку Шута:
– Верно. Но обнаружил я это много позже. Когда он не проснулся к тому времени, когда, по моим расчетам, был должен, я решил проверить, не начался ли у него снова жар. И оказалось, что под одеялом – лишь простыни и подушки, завернутые в плащ с капюшоном, который я принес ему раньше.
– Остальное мне известно. Что ты дал ему, чтобы вернуть к жизни?
– Непроверенный эликсир. Я понимал, что сам во всем виноват, – это мой сонный чай подействовал на вашего друга, когда он уже почти добрался до конюшен. И если бы он замерз насмерть, это было бы на моей совести. Какое-то время назад лорд Чейд приобрел одно зелье. Оно обошлось ему в целое состояние. Лорд Чейд не сказал об этом прямо, но, как я понял, это зелье похитили у гонца, который нес его герцогу Калсиды.
– Значит, это было много лет назад! – заметил я.
– Да, господин. Я учел это. Снадобье было старое, а такие средства часто теряют силу со временем, поэтому я дал вашему другу двойную меру в сравнении с тем, что указано в рукописи. Я дал ему две полные ложки.
– Две ложки чего?
Оставив меня, он направился к полкам Чейда и вернулся с маленьким стеклянным флаконом, который я уже видел. Теперь флакон был полон только наполовину, в оставшейся ярко-алой жидкости по-прежнему извивались серебряные нити. От такого зрелища мне стало не по себе.
– Что это?
Эш заметно удивился:
– Кровь дракона, господин. Это кровь дракона.

Глава 18. Изменяющий

Драконы способны говорить подобно людям, читать наши мысли и передавать нам свои. Так как же можно вообразить, чтобы части их тел продавались, как товар? Может быть, вы хотите торговать пальчиками наших младенцев или печенью рабов? Языками женщин или плотью мужчин? Совет торговцев Удачного постановил считать торговлю частями драконьих тел делом незаконным и противным нашим устоям. 
Излишне говорить о том, какую опасность повлечет попытка добыть этот «товар», если найдется глупец, который отважится на такое. Всякий торговец, столь безрассудный, чтобы убить дракона ради продажи его частей, ощутит на себе гнев всего драконьего племени. Без сомнения, кара обрушится и на всякого, кто приобретет такой товар. Когда один-единственный дракон помог отстоять наш город от калсидийских захватчиков, это стоило нам великих разрушений. Подумать страшно, во что могли бы превратить Удачный все драконы Кельсингры, если бы решили напасть на него. 
И потому мы постановляем, что ни один торговец Удачного не может, не нарушив закона, участвовать в каких-либо сделках, связанных с продажей предметов и снадобий, добытых из драконьих тел. 
Постановление № 7431 Совета торговцев Удачного

– Он дал тебе драконьей крови.
Мне удалось убедить остальных, что, хотя снадобье, которым Эш напоил Шута, и тревожит меня, нам остается лишь ждать и надеяться. Что это было за снадобье, я не сказал. Совершенно ни к чему было посвящать короля в противозаконные сделки Чейда. Я не мог понять, как старик вообще решился на такое. Впервые услышав от Эша об этом, я был потрясен. Но потом понял: если Чейда заинтересовали свойства драконьей крови, он не побрезгует ничем, чтобы заполучить ее. Жаль, что сейчас от него не приходилось ждать ни помощи, ни объяснений. Я понятия не имел, верное ли количество снадобья Эш вычитал в свитках, не говоря уже о том, какое нежелательное действие оно может оказать. К моему великому сожалению, поделиться своими тревогами было не с кем.
К счастью, управление королевством требовало внимания Дьютифула; Неттл надо было отдохнуть, а для Риддла важнее всего было позаботиться о жене. Кетриккен прервала свое бдение у постели Шута, чтобы посидеть у постели Чейда. Я заверил ее, что скоро присоединюсь к ней, послал Эша принести еды для нас с Шутом и сел рядом с ним. Вот тогда-то я ему и рассказал.
– И что она сделает со мной?
Я покачал головой:
– Не знаю. Могу только гадать. Я велю Эшу разобрать свитки, касающиеся снадобий из драконьей плоти и крови, и отобрать для меня те, где есть что-то полезное.
Я не стал говорить, что Чейд всегда считал эти рукописи сплошным словоблудием. Мы брели в потемках, пытаясь ощупью отыскать дорогу.
– Как ты себя чувствуешь? Разговаривать можешь?
Шут улыбнулся:
– В эту минуту мне кажется, что могу и до самых гор с тобой дойти. Но совсем недавно у меня все нутро огнем горело, и я рыдал на плече у Кетриккен, как малое дитя. – Он моргнул, на миг прикрыв свои золотые глаза. – Я уже лучше различаю свет, чем раньше. После того как мальчик дал мне эликсир, я долго спал. По крайней мере, он так говорит. И когда он вливал снадобье мне в рот, я был в полусне. Но какие сны мне снились! Не видения Белого Пророка, а сны, полные славы и мощи! Я летал, Фитц. Не так, как тогда, с Девушкой-на-драконе. Я летал сам по себе. – Некоторое время он мечтательно смотрел в пустоту, потом вернулся к действительности. – Руки ноют ужасно, зато слушаются. Все пальцы! Кожа так чешется, что хочется содрать ее с себя. А моя нога! – Он приподнял подол рубашки и показал искалеченную стопу. – Я теперь могу ступать на нее. Она болит, болит все время, но не так, как раньше, – это какая-то иная боль.
Тут я понял, что он улыбался восторженно, но стиснув зубы от боли. Я встал и пошел поискать травы, которые могли бы унять боль в срастающихся костях.
Идя по комнате, я сказал через плечо:
– Мне надо поговорить с тобой о тех, кто напал на Ивовый Лес. Они похитили мою дочь Би. И дочь Чейда, женщину по имени Шун.
– Нет.
– Что?
Лицо Шута снова перекосилось от ужаса.
– У Чейда нет и не может быть дочери. Ведь она тоже принадлежала бы к роду Видящих. Я бы провидел ее появление. Фитц, всего этого, о чем ты говоришь, просто не может быть. Я бы знал. И тогда мне открылись бы иные пути.
– Шут! Пожалуйста, успокойся. Послушай меня. Мы с тобой изменили мир, как ты сам и предвидел. А когда ты… вернулся с той стороны, думаю, мы переменили вообще все пути. Из-за того, что мы сделали, Чейд перестал скрываться в толще стен Оленьего замка. И стал отцом не одного, а двоих детей. Шун и Ланта. И у меня родилась дочь, которой ты не предсказывал. Мы все изменили, Шут. Ты ведь сам говорил, что так и будет. Пожалуйста, смирись с этим. Ведь ты единственный, кто может знать, почему Слуги похитили мою дочь. Куда они везут ее и что собираются с ней сделать?
Я вернулся к нему с травами в руках – валерианой, ромашкой, ивовой корой. Ко всему этому я решил добавить немного тертого имбиря для вкуса. На полках я отыскал ступку с пестиком и поставил ее на стол неподалеку от Шута. Когда я стал толочь травы, их ароматы смешались. Я наморщил нос и добавил еще немного имбиря и сухой лимонной цедры.
Шут глухо проговорил:
– Ты бросил меня здесь. Одного.
Бесполезно было убеждать его, что он был не один.
– У меня не было выбора. Разве ты не слышал, что случилось у меня дома?
Он сидел, повернув лицо в сторону от меня.
– Кое-что слышал, – сипло признал он.
– Ну вот…
Я привел мысли в порядок. Иногда, чтобы что-то узнать, надо сначала поделиться тем, что знаешь сам. Но мне не хотелось даже думать об этом, не то что говорить. Трус. Другие страдали и мучились, а мне стыдно просто рассказать? Я глубоко вздохнул и заговорил. Один я безучастно излагал факты, другой – тщательно смешивал травы, чтобы облегчить боль. Налить свежей воды в маленький чайник, повесить его над огнем, чтобы вскипятить; согреть заварочник кипятком, чтобы не тратить попусту жар; залить горячей водой травы… Дать им настояться. Поставить на стол чашку и осторожно наполнить ее янтарным настоем, стараясь, чтобы не упало слишком много чаинок. Отыскать мед и щедро добавить его в чай…
– А вот и чай. Он облегчит боль в твоей ноге, – закончил я свою речь.
Шут ничего не ответил.
Я помешал чай ложечкой и постучал ею по краю чашки, чтобы Шут мог найти ее по звуку. Его дрожащие пальцы подползли к чашке, коснулись – и отпрянули.
– Это были они. Слуги. – Голос его дрожал. На миг Шут вскинул на меня золотые глаза и тут же опустил их. – Они нашли тебя. Значит, нашли и меня.
Он обхватил себя руками за плечи. Его всего трясло. Мне было больно смотреть на это. Ледяная темница, далекий огонь, который приносит только боль и никогда не согреет тебя. Люди, которые улыбаются и радуются, заставляя тебя мучиться. Я помнил все это. У меня перехватило дыхание. Шут опустил руки на стол, а лоб – на руки. И ушел в себя. Я замер, где стоял. Я знал: Шут – моя единственная надежда, и если я надавлю на него слишком сильно, он сломается.
Раздалось хлопанье крыльев. Пеструха, дремавшая на спинке стула у очага, вдруг вспорхнула с нее, опустилась на стол и подошла к Шуту.
– Шут – дурак! – каркнула она.
Наклонившись, птица ухватила клювом прядь его волос и стала приглаживать ее, словно перья. Шут тихонько вздохнул. Пеструха щелкнула клювом, ухватив новую прядь у самой кожи и занялась ею. При этом она негромко озабоченно ворковала.
– Я знаю, – отозвался Шут.
Он вздохнул. Медленно выпрямился на стуле. Протянул руку, и Пеструха подковыляла к нему. Искалеченным кончиком пальца Шут осторожно погладил ее по голове. Ворона успокоила его. Птице удалось то, что оказалось не по силам мне.
– Я не дам тебя в обиду! – солгал я.
Шут знал, что это ложь. Я не сумел защитить ни прислугу в Ивовом Лесу, ни Ланта и Шун, ни даже Би, которой так дорожил. Мысли о собственной несостоятельности затопили меня.
А потом на смену им пришла ярость. Жгучая, как пламя.
Фитц? 
Все хорошо,  – солгал я Дьютифулу, поспешно пряча ярость в бутыль и затыкая пробкой.
Это мое личное дело. Очень личное. Они мучили Шута. Возможно, убили Прилкопа, с которым я дружил. Похитили мою дочь. А я ничем не отплатил им и не мог отплатить, пока не узнаю о них больше. Но когда узнаю…
– Я буду защищать тебя, и мы убьем их всех, – горячо пообещал я Шуту. Я произнес эту клятву так, чтобы слышал только он. Наклонился близко-близко к нему и прошептал: – Они будут истекать кровью. Мы заставим их заплатить за все.
Шут прерывисто втянул воздух. Слезы, скорее золотистые, чем желтушные, потекли по его исполосованным шрамами щекам.
– Мы убьем их всех? – спросил он тихим, дрожащим голосом.
Я придвинул к нему свою руку, постукивая по столу пальцами, чтобы он мог слышать ее приближение, и взял его костлявую кисть в ладони. Помолчал мгновение, собираясь с духом, замораживая свою ярость в бритвенно-острую льдину. Правильно ли я поступаю? Не играю ли я с его страхами ради собственных целей? Но что еще мне остается? Это все ради Би.
– Шут. Любимый. Мне нужна твоя помощь. Мы убьем их всех, но только если ты сумеешь помочь мне. Почему они пришли в Ивовый Лес? Зачем похитили Би и Шун? Что они задумали? Почему с ними были калсидийцы? А главное – куда Слуги увезли наших детей? Куда? Остальные вопросы тоже важны, но если ты скажешь мне, куда они направляются, этого будет довольно, чтобы найти их, убить и вернуть мое дитя.
Я внимательно наблюдал за ним. Шут собрался с духом, задумался. Я ждал. Он нашарил на столе чашку, взял ее и сделал осторожный глоток.
– Это я виноват, – сказал Шут.
Я хотел было возразить, заверить, что то не его вина, но слова хлынули из него потоком, и я не стал перебивать.
– Как только они поняли, как много ты значишь для меня, стало ясно, что они будут искать тебя. Чтобы проверить, не хранишь ли ты тайну, которую они не смогли из меня выбить. Слуги знали твое имя. Я уже говорил тебе, как это получилось. Они знали, что тебя зовут Фитц Чивэл, и знали про Олений замок. Но про Тома Баджерлока из Ивового Леса им было неизвестно. Я не говорил твоего имени даже тем, кого посылал к тебе. Я давал им лишь кусочки сведений, чтобы они могли отыскать некое место, задать там некий вопрос и понять, куда направляться дальше и о чем спрашивать там. Постепенно эта цепочка должна была привести их к тебе. Фитц, я изо всех сил старался не подвергать тебя опасности, даже когда передавал тебе мою просьбу и предостережение. Возможно, они поймали кого-то из моих посланцев и под пытками заставили все рассказать. – Он шумно отхлебнул из чашки.
А может, они просто выследили меня, – добавил Шут. – Может быть, они знали то, чего я не провидел: что рано или поздно я встречусь со своим Изменяющим. Возможно, они даже рассчитывали на то, что ты убьешь меня. Как прекрасно бы вышло для них! Но теперь я опасаюсь, что дела обстоят еще хуже. Если Слуги знали, что я просил тебя разыскать и защитить Нежданного Сына, то, возможно, предположили, что ты уже сделал это. И явились в Ивовый Лес в надежде найти его. Ты ведь слышал, о чем они расспрашивали.
Но вот что самое страшное, – продолжил он. – Что, если им известно больше, чем можем выяснить мы? Что, если им удалось создать новых пророков уже после того, как ты вернул меня с того света и тем самым отменил все варианты будущего, которые были возможны прежде? Вдруг они знали, что ты убьешь меня, встретив на ярмарке? Или, едва не убив, бросишься спасать, оставив Ивовый Лес без защиты, и они смогут явиться туда, насиловать, грабить и разыскивать Нежданного Сына, ничего не опасаясь?
На сердце у меня стало тяжело, а Шут добавил:
– Что, если мы и теперь танцуем под их дудку? Причем мы даже не слышим мотив, так что не можем по собственной воле сбиться с шага и продолжаем прыгать и вертеться, как им нужно?
Я молчал, пытаясь понять, как можно противостоять такому врагу. Врагу, который знает, как я поступлю, даже прежде, чем я приму решение.
– Бояться этого бессмысленно, – печально промолвил Шут, нарушив мое молчание. – Если это и правда, то мы ничего не можем поделать. Единственный логичный выход будет перестать сопротивляться. Но тогда они точно победят. А если мы будем бороться, то сможем хотя бы досадить им.
Моя ярость, недолго пробыв в заточении, вновь вырвалась на волю:
– Я собираюсь не просто досадить им, Шут!
Он не стал отдергивать руку, а напротив, сам крепко взял меня за руку.
– У меня совсем не осталось мужества, Фитц. Они выбили, выжали и выжгли его из меня. Так что мне придется одолжиться отвагой у тебя. Дай мне немного подумать над тем, что ты рассказал.
Он выпустил мою руку и медленно отпил еще чая. Его глаза смотрели мимо меня. Я успел позабыть про ворону, так тихо она сидела все это время. А теперь она вдруг распахнула крылья и спорхнула со своего насеста на маленький столик, едва не опрокинув чайник.
– Корм! – хрипло крикнула Пеструха. – Корм, корм, корм!
– Думаю, на подносе у моей кровати осталась еда, – сказал Шут, и я сходил за ним.
На подносе лежали рогалик и кости небольшой птицы, на которых еще оставалось достаточно мяса. Я отнес все это на рабочий стол, и Пеструха последовала за мной. Я накрошил ей хлеба и налил воды в чашку и поставил там, куда доставал свет. Птица легко отыскала еду и питье.
Шут заговорил прежде, чем я вернулся к нему и сел за стол:
– В твоем рассказе есть то, чего я не понимаю. И очень мало такого, что я могу объяснить. Но давай сложим вместе имеющиеся у нас факты и посмотрим, что получится. Во-первых, та любезная женщина с круглым лицом. Я ее знаю. Ее зовут Двалия, а с ней наверняка ее небелы. Она – лингстра. Это достаточно высокое положение среди Слуг, однако не настолько, чтобы она все время оставалась в школе, занимаясь толкованием пророчеств. Она достаточно умна и полезна, чтобы ей отдали небелов в обучение и услужение, но Слуги не так сильно дорожат ею, чтобы не выпускать во внешний мир. Она кажется доброй. Это ее коронный трюк, и она умело его использует. Люди думают, будто она желает им добра, и они стараются угодить ей.
– Выходит, ты ее знал? Когда жил в Клерресе?
– Я слышал о ней. – Он умолк ненадолго, и на мгновение я усомнился, правду ли он говорит. – Она так легко пробуждает в других желание порадовать ее, заставляет людей чувствовать себя важными персонами. – Он кашлянул. – А вот кое-что другое в твоем рассказе остается для меня загадкой. Эти калсидийские наемники… Отрабатывали ли они свою плату или имели собственный интерес? Слуги редко платят золотом. Может, они предложили в обмен пророчество для наемников? Подсказку о том, где те могут снискать славу и богатство? Зачем явились сами Слуги – понятно. Они искали Нежданного Сына. Но если они решили, что это Би, то должны были только ее и похитить, ведь они нарядили ее как шейзима, необученного пророка. Однако они увезли с собой еще и эту Шун. Шун! Что за ужасное имя!
– По-моему, она сама так назвала себя. Чейд нарек ее иначе. Но, Шут, ты говоришь, они похитили Би, потому что она видит будущее?
Мне было не по себе, тревога клубком змей ворочалась внутри.
– А она видит его? – тихо спросил Шут. – Расскажи мне о ней все, Фитц. Ничего не скрывая.
Пока я молчал, собираясь с мыслями, он заговорил снова. Неестественная улыбка мерцала на его губах, в глазах стояли слезы.
– Хотя, возможно, ты и так рассказал мне достаточно, однако тогда я не придал значения твоим словам. Она маленькая, у нее светлые волосы и глаза. И еще она умная. Скажи мне… Она долго пробыла в материнской утробе?
Во рту у меня пересохло. К чему он клонит?
– Да. Так долго, что я думал, будто Молли повредилась умом. Больше года, даже почти два, она утверждала, что беременна. А когда ребенок наконец родился, это оказалась невероятно крошечная девочка. Не один год мы опасались, что она никогда не сможет ничего больше, кроме как лежать в колыбельке и глазеть в потолок. Но потом постепенно она научилась переворачиваться, сидеть без поддержки и прочему. Однако даже когда она пошла, то не заговорила. Она не говорила много лет, Шут. Я был в отчаянии. Я боялся, что она ничего не соображает или соображает очень медленно, и боялся, что с ней будет, когда мы с Молли умрем. А потом, когда Би все-таки заговорила, она поначалу говорила только с Молли. Она как будто… опасалась меня. Только после смерти Молли она стала говорить со мной свободно. Но еще раньше она показала, что на самом деле прекрасно соображает. Молли научила ее читать, а Би потом сама научилась писать и рисовать. И, Шут, я подозреваю, рано или поздно в ней проснется Сила. Потому что она чувствует мою. «Ты как кипящий котел, и все, что ты думаешь, выходит из тебя, как пар», – говорила она. Поэтому-то она и не любила, чтобы я прикасался к ней, и старалась держаться от меня подальше. Но мы начали лучше узнавать друг друга, и она со временем стала доверять мне, как дитя доверяет отцу. – Тут рыдания подступили у меня к горлу, и я умолк.
Было таким облегчением наконец-то поделиться с кем-то всей правдой о Би, и так больно вспоминать дочь, которую у меня похитили.
– Ей снятся сны? – вдруг резко спросил Шут.
И тут меня прорвало: я рассказал все о том, как Би попросила бумагу, чтобы записывать сны, и как она напугала меня, предсказав смерть «бледного человека», а потом посланницы в плаще-бабочке. Мне ужасно не хотелось рассказывать Шуту о том, как умерла посланница, но в то же время я не мог не поделиться этой зловещей тайной.
– Она помогала тебе сжигать тело? – недоверчиво переспросил Шут. – Такая крохотная девочка?
Я молча кивнул, потом заставил себя признать это вслух:
– Да. Помогала.
– Ох, Фитц… – укоризненно протянул Шут.
Но я говорил и говорил, мне хотелось поведать ему все – как мы отправились в Дубы-у-воды на ярмарку и как все пошло прахом. Как я убил собаку и чуть не убил ее хозяина. Как я недоглядел за Би, и она чуть не потерялась. И наконец, самое горькое – как я ударил Шута ножом, испугавшись за свою дочь.
– Что? Так это твой ребенок был тогда со мной? Мальчик, который коснулся меня, открыв мне все дороги будущего? Выходит, мне это не примерещилось, это было! Он был там! Нежданный Сын…
– Нет, Шут. Никаких мальчиков поблизости не было. Только моя девочка, моя крошка Би.
– Так это была она? Это ее я обнимал в ту минуту? Ах, Фитц! Ну почему ты не сказал сразу!
Шут вскочил было, но покачнулся и снова опустился в кресло. Он вцепился в подлокотники так отчаянно, словно вокруг бушевал ураган и грозил унести его. Он смотрел в огонь, и казалось, видел сквозь стены замка нечто, происходящее в ином мире.
– Ну конечно, – прошептал он после долгого молчания. – Все правильно. Теперь я понимаю. Кем же еще она могла быть? В тот миг, когда она коснулась меня, – о, это был не бред и не сон. Я видел вместе с ней. Мой разум вновь был открыт всем путям будущего. Потому что она воистину шейза, как я когда-то. И я не видел ее в будущем потому, что без меня она никогда бы не появилась на свет. Она ведь и моя дочь, Фитц. Она твоя, Молли – и моя! И она во многом похожа на меня. Наша девочка. Наша Би.
Я разрывался между растерянностью и глубокой обидой. Я смутно вспомнил, как Шут упомянул однажды, что у него было два отца. Они приходились друг другу братьями, не то родными, не то двоюродными, – в тех краях подобные союзы дело обычное. Я понял это так, что людям там все равно, от семени которого из мужей жена зачала ребенка. Заставив себя успокоиться, я внимательно посмотрел на Шута. Он взглянул на меня в ответ золотыми глазами. Встречаться с ним взглядом теперь было даже более жутко, чем когда его глаза были бесцветными. Казалось, они сделаны из жидкого золота, которое течет и переливается. А посередине – черные точки зрачков, хотя в комнате полумрак. Я глубоко вздохнул и взял себя в руки: «Не отвлекайся. Думай о деле».
– Шут, Би не может быть твоей дочерью. Ты никогда не был близок с Молли.
Он улыбнулся мне:
– Нет, Любимый. Никогда. – Он постучал кончиком пальца по столу – раз, другой, третий. Потом улыбнулся с нежностью и проговорил: – Я был близок с тобой.
Я открыл рот, но заговорить смог далеко не сразу. Понадобилось время, чтобы подобрать слова и сложить их во что-то связное.
– Нет, – сказал я твердо. – Мы никогда не были близки. А даже если бы и были… – Тут у меня кончились слова и способность их выстраивать.
Он расхохотался. Чего-чего, а этого я от него никак не ожидал. Он смеялся громко, от души, как почти никогда не позволял себе прежде, ведь шутовское ремесло требует смешить других, не выдавая собственного веселья. Но теперь он хохотал, ничуть не смущаясь, взахлеб, пока на невидящих глазах не выступили слезы. Я молча смотрел на него, не понимая.
– Ох, Фитц… – выговорил он наконец. – Ах, друг мой… Какое зрелище я упустил! Ну почему глаза мои сейчас не способны видеть тебя! Впрочем, мне хватило и твоего голоса. Ох, Фитц… Ох, мой Фитц… – И он умолк, задыхаясь от смеха.
– Из всех твоих розыгрышей за время нашего знакомства этот – самый несмешной.
Я постарался скрыть, как глубоко уязвлен. Я тут с ума схожу из-за Би, а он не придумал ничего лучше, чем эта шуточка?
– Нет, Фитц. Нет. Это самый смешной розыгрыш, хотя я и не думал тебя разыгрывать. Ах, дружище, ты и сам не понял, что сказал, хотя я же тебе раньше все объяснял… – Он снова умолк, чтобы отдышаться.
Я, как мог, постарался не уронить достоинства:
– Мне нужно проведать Чейда.
Довольно с меня глупых шуток на сегодня.
– Да. Конечно нужно. Но не теперь. – Он безошибочно протянул руку и схватил меня за запястье. – Останься, Фитц. Потому что теперь у меня есть по крайней мере часть ответа на самый важный из твоих вопросов. И ответы на вопросы, которые ты даже не догадаешься задать. Первым я отвечу на последний по важности из них. Фитц… Ты можешь отрицать это сколько угодно, но я был близок с тобой во всех смыслах, какие только имеют значение. А ты был близок со мной. Мы делились мыслями и хлебом, мы перевязывали друг другу раны, мы прижимались друг к другу во сне, когда у нас не оставалось ничего, кроме тепла собственных тел. Твои слезы капали на мое лицо, и моя кровь пятнала твои руки. Ты нес мой труп, а я нес тебя, даже не зная, что это ты. Ты дышал за меня, приютил меня внутри собственного тела. Теперь понимаешь? Во всех смыслах, какие только имеют значение, я был с тобой. Наши сущности были едины. Так капитан становится единым существом со своим живым кораблем, а дракон – со своим Элдерлингом. Мы были вместе так часто, что почти слились, и наши сущности смешались. Мы были так близки, что, когда ты занимался любовью с Молли, она зачала нашего ребенка. Твоего. Моего. Своего. Девочку из Бакка, в жилах которой течет кровь Белых. О боги! Ну и шутка, ну и веселье! Думаешь, я подшутил над тобой? Нет уж. Это ты принес мне радость и веселье. Скажи… она похожа на меня?
– Нет.
Да. Острые клинышки верхней губы вокруг впадины, идущей от носа ко рту. Светлые ресницы на фоне бледных щек. Светлые волосы, вьющиеся, как у меня, и непослушные, как былая шевелюра Шута. Круглый подбородок, ничуть не похожий на подбородок нынешнего Шута, однако в точности такой, какой был у него в детстве.
– Ну ты и обманщик! – победно воскликнул Шут. – Она похожа! Я слышу это в твоем оскорбленном молчании. Би похожа на меня! Она твоя и моя и, конечно, самая красивая и умная девочка на свете!
– Да, она такая.
«Выброси из головы его нелепые фантазии!» Из всех людей на свете мне всегда легче всего удавалось обмануть себя. Би – моя дочь. Только моя. Светлые волосы и кожа – наследство моей матери, происходившей из Горного Королевства. В это я и буду верить. Так ведь гораздо легче, чем признать, что Шут принимал участие в зачатии Би. Верно?
– А теперь я отвечу на самый важный из твоих вопросов. – Голос Шута сделался совершенно серьезен. Он выпрямился в кресле, расправил плечи и уставился золотыми глазами в неведомое. – Я не знаю, где сейчас Би и ее похитители. Но я знаю, куда ее везут. Они возвращаются в Клеррес, в школу. В логово Слуг. Она – их драгоценная добыча. Пусть и не Нежданный Сын, но подлинная шейза, непредвиденная и непредсказанная. Не созданная ими. Как они, должно быть, удивились, когда нашли ее! – Он немного помолчал, размышляя. – И как же им не терпится использовать ее. Фитц… Думаю, за ее жизнь можно не опасаться – по крайней мере, пока. И все же мы должны постараться вернуть ее как можно скорее, потому что повод бояться за нее у нас есть.
– Мы можем их перехватить?
Надежда вспыхнула в моем сердце. Наконец-то забрезжила возможность что-то сделать, вместо того чтобы терзаться бессилием. Я выбросил из головы все остальное, что сказал Шут. Об этом можно будет поразмыслить потом, когда я снова смогу обнять Би.
– Для этого нам придется проявить немалую смекалку. Исключительную. Это как в той игре, которой иногда забавляются на ярмарках, где надо угадать, под какой из трех ореховых скорлупок прячется горошина. Надо понять, какой путь был бы самым мудрым выбором для них, – им они точно не воспользуются, потому что поймут, что мы его вычислим. Потом надо определить, какой путь меньше всего им подходит, его тоже можно исключить. Нам нужно исказить картину будущего, как ее представляют они. Это мозаика, Фитц, и у них больше фрагментов, чем у нас. Возможно, они знают, что Би – наше дитя, но не представляют, как далеко мы готовы зайти, чтобы вернуть ее.
Он умолк и, обхватив подбородок пальцами, обратил лицо к огню. Потом потянул себя за губы, словно они причиняли ему боль. Я смотрел на него во все глаза. Шрамы на щеках заметно побледнели, но в самих очертаниях лица мне чудилось что-то неправильное. Шут снова повернулся ко мне. Золото переливалось в его глазах, словно расплавленный в котле металл.
– Мне нужно поразмыслить над этим, Фитц. Я должен припомнить все пророчества и сны о Нежданном Сыне, какие только смогу. Но я не уверен, что от них будет толк. Говорит ли хоть одно из них о Би? Или Слуги нашли девочку случайно, пока разыскивали кого-то другого? Что, если они разделятся – одни повезут Би в Клеррес, другие продолжат искать Нежданного Сына? Успели ли они наплодить новых пророков в своих стадах Белых и полу-Белых с тех пор, как мы с моим Изменяющим перевернули мир? Думаю, это вполне возможно. Как нам перехитрить такого врага? Как нам обмануть лису, которая знает каждую тропу и каждую нору и вдобавок умеет заметать следы, – ведь Слуги, похоже, могут затуманить разум каждого, кто видел их и мог бы нам помочь.
Тень догадки промелькнула у меня в голове, но Шут вспугнул ее, и она упорхнула прочь, прежде чем я успел ухватить.
– Ступай! – Он оттолкнул меня прочь костяшками пальцев. – Отдохни немного или навести Чейда. Мне надо побыть одному и подумать.
Я только головой покачал: что за человек! Совсем недавно он был трясущейся от страха развалиной, а теперь выставляет меня прочь с королевским высокомерием. Может, кровь дракона действует не только на тело, но и на его нрав?
Шут попрощался со мной кивком, полностью погрузившись в свои мысли. Я поднялся – все мышцы затекли от долгого сидения – и спустился в свою комнату. Эш успел побывать здесь. В комнате царил безупречный порядок, какого мне никогда не удавалось добиться самому. Маленький веселый огонек в камине ждал, когда в него подбросят дров. Я скормил ему полено, сел в кресло рядом и стал смотреть в огонь.
Шут – отец Би. Мысль упрямо достучалась до меня. Нет, это нелепо. Глупые утверждения отчаявшегося человека. Она похожа на него. Иногда. Но не очень. Но больше на него, чем на меня. Нет. Это невозможно, даже думать об этом не хочу! Отец Би – я. Это я знаю точно, вне всяких сомнений. У ребенка не может быть двух отцов. Или может? У собак бывает, что в одном помете рождаются щенки от разных кобелей. Но Би-то родилась одна! Нет. Двух отцов не бывает. И тут память без спросу подбросила мне мысль: Дьютифул был зачат, когда Верити использовал мое тело. Можно ли сказать, что у Дьютифула два отца? Что он настолько же мой сын, насколько сын Верити? Я не мог заставить себя думать об этом.
Я взглянул на кровать – может, поспать? Все тело ныло. Голова болела. Лоб прорезали морщины – и появились они совсем не от раздумий. Я отыскал в походном сундуке лорда Фелдспара зеркало. Рана тянулась поперек лба корявым швом. Лекарь плохо сделал свою работу. Избавляться от нитей придется долго и мучительно. Не сейчас. Лучше подумать о чем-то другом. Менее болезненном.
Надо бы пойти поискать что-нибудь поесть. Нет. Принцу Фитцу Чивэлу Видящему не пристало шарить на кухне в поисках остывшего куска мяса или миски супа из котла для стражников. Я сел на край кровати. Или пристало? Кому вообще знать, что может выкинуть принц Фитц Чивэл Видящий? Я откинулся на спину и уставился в потолок. Пейшенс, вспомнил я, не стала приспосабливаться к порядкам Оленьего замка, а осталась собой, все той же восхитительной чудачкой. Я с грустью улыбнулся. Неудивительно, что мой отец так любил ее. Я никогда не задумывался, чего ей стоило оставаться собой вопреки придворным правилам и ограничениям. Смогу ли и я остаться таким же свободным? Установить собственные порядки при дворе? Я закрыл глаза, решив подумать об этом.

Глава 19. Планы

…но остров защищен магией, и только те, кто уже бывал там, могут ступить на его землю, чужие же не найдут дороги. Однако изредка рождаются белокожие и беловолосые дети, которые помнят путь на остров, хоть никогда и не бывали на нем. И они упрашивают своих родителей отвезти их туда, упрашивают так долго, пока те не поддаются уговорам. Там, на острове, эти дети растут медленно и набираются мудрости. 
На острове же, в замке, сложенном из огромных костей, живет белая пророчица в окружении своих слуг. Она предсказала всё, чем может закончиться судьба этого мира, и слуги записывают за ней каждое слово чернилами из птичьей крови на пергаменте из кожи морских змей. Говорят, ее слуги вскормлены плотью и кровью морских змей и потому помнят то, что было задолго до их рождения, и эти воспоминания тоже записывают. 
Если же обычный человек захочет попасть на остров, он должен найти проводника из числа рожденных там и непременно взять с собой четыре дара: медный, серебряный, золотой и сделанный из человечьей кости. Медный и золотой дары должны быть не монетами, а редкой красоты украшениями, выкованными искуснейшими кузнецами. Взыскующему пути надлежит положить каждый дар в суму из черного шелка, перевязать белой лентой и подойти к провожатому с такими волшебными словами: «Медью плачу я за твои речи, серебром плачу за твои мысли, золотом плачу за твою память, а костью я налагаю на тебя узы, чтобы ты сопроводил меня на остров, где родился». И тот примет четыре сумы, и заговорит, и вспомнит истинное, и покажет путь к своему родному дому. 
Но и тогда путешествие может оказаться нелегким, ибо, хоть заклинание и вынуждает провожатого отвести просителя в Клеррестрию, ничто не вынудит его выбрать кратчайшую дорогу или же говорить ясно и прямо. 
Сказ менестреля с Внешних островов, записанный Чейдом

Я проснулся рывком от тихого стука – одетый, лежа на кровати. Свет, сочившийся между оконных ставен, говорил, что теперь день. Я потер лицо, пытаясь прогнать сон, и сразу же пожалел об этом – слишком тугой шов на лбу напомнил о себе. Стук повторился.
– Эш? – предположил я, но потом понял, что стук донесся не из коридора, а из-за потайной двери. – Шут? – окликнул я, но в ответ услышал:
– Пеструха, Пеструха, Пеструха!
Ах да… Ворона. Я открыл дверь, и птица вприпрыжку зашла в комнату.
– Корм, корм, корм? – спросила она.
– Прости. У меня здесь нет ничего для тебя.
– Прочь, прочь, прочь!
– Дай сперва взглянуть на тебя.
Она подскочила по полу ближе ко мне. Я опустился на одно колено и осмотрел птицу. Чернила вроде бы держались хорошо – я не заметил ни единого белого пятнышка.
– Я выпущу тебя. Понимаю, как тебе не терпится полетать на воле. Надеюсь, ты умная птица и станешь держаться подальше от других ворон.
Она ничего не ответила. Под ее внимательным взглядом я подошел к окну и раскрыл его. День выдался ясным. Я посмотрел поверх крепостных стен, на которые зима навалила снегу, будто хотела еще больше укрепить их. Мне казалось, я проснулся на рассвете, но ошибался. Я проспал всю ночь и часть утра. Пеструха вспорхнула на подоконник и устремилась в небо, даже не оглянувшись на прощанье. Я закрыл окно, а потом запер и потайную дверь. От холода злосчастный шов стянулся еще сильнее. Надо избавиться от ниток. Слепой Шут в этом деле мне не помощник, самому тоже трудно – пришлось бы держать зеркало одной рукой и выдергивать нити другой. А того лекаря, что вчера так со мной обошелся, я уж точно не хотел звать.
Без долгих раздумий я обратился Силой к Чейду:
Можешь помочь мне снять шов? Мое тело пытается зарастить рану, а нитки ему – только помеха. 
Я чувствовал его присутствие на другом конце натянутой мною тетивы. Он парил, словно чайка на морском ветру. Потом слабо отозвался:
Сквозь потайную щелку я вижу огонь, который согревает. Так холодно, но я должен оставаться на своем посту. Как же я его ненавижу. Хочу домой. Просто хочу домой. 
Чейд, ты что, спишь? Ты дома, в Оленьем замке. Тебе нечего бояться. 
Я хочу назад, на нашу маленькую ферму. Это я должен был унаследовать ее, не он. Он не имел права отсылать меня. Скучаю по маме. Почему она должна была умереть? 
Чейд, проснись! Это дурной сон. 
Фитц, пожалуйста, перестань.  – Это была Неттл, она говорила со мной посредством Силы сдержанно и аккуратно, чтобы слышал только я. – Мы стараемся не волновать его. Я подыскиваю сон, который успокоил бы его и показал ему дорогу обратно к нам, но натыкаюсь только на кошмары. Приходи в комнату Чейда, я посмотрю твой шов. 
И не забывай, что ты теперь принц Фитц Чивэл Видящий!  – ворвался в наш разговор Дьютифул, оседлав поток мыслей Неттл. – Замок и так весь гудел от пересудов после того, как ты украл лошадь! Я купил ее для тебя, заплатив вдвое больше, чем может стоить самый распрекрасный конь. И попытался объяснить, что ты взял кобылу по ошибке, поскольку перед этим велел привести тебе лошадь. Но веди себя осмотрительно со всеми, кто встретится тебе, и по возможности ни с кем не разговаривай. Мы все еще пытаемся состряпать тебе приличную легенду. Если кто-то удивится тому, как молодо ты выглядишь, скажи, это оттого, что ты много лет жил среди Элдерлингов. И пожалуйста, напускай на себя таинственный вид, как подобает при таких разговорах! 
Я без слов дал Дьютифулу понять, что так и сделаю, и оглядел себя в зеркало. Мне не терпелось отправиться в путь, чтобы вернуть Би, но если я поскачу за ней сломя голову, то рискую не приблизиться, а отдалиться от цели. Я подавил свое разочарование. Надо ждать. Оставаться на месте и ждать. Пусть Шут и предложил немедленно отправиться в Клеррес, такое путешествие займет много месяцев, и я не мог решиться на это. Все дни, пока я буду ехать на юг, Би будет в руках калсидийцев. Гораздо лучше было бы вернуть Би и Шун до того, как их вывезут из Шести Герцогств. Теперь, когда мы знаем, кто они и на что способны, я сомневался, что им удастся остаться незамеченными, если мы начнем искать. Сюда, в Олений замок, будут стекаться донесения. Уж конечно, кто-нибудь что-нибудь да заметил.
А до тех пор я решил быть как можно более сговорчивым и послушным. Я и так уже немало усложнил жизнь Дьютифулу и Неттл. И меня не оставляло предчувствие, что мне придется просить их о помощи, а также о деньгах из королевской сокровищницы. Из любви ко мне и Би они не пожалеют золота, но королю будет непросто дать мне солдат, покуда никто не знает, какова связь между похищенным ребенком Тома Баджерлока, налетом на Ивовый Лес и вернувшимся после долгих лет отсутствия Фитцем Чивэлом. А Чейд не поможет нам сложить эту головоломку, поскольку блуждает в лихорадочном бреду. Так что лучше не усложнять королю эти придворные интриги.
Придворные интриги. Пока разбойники увозят мою дочь! Ярость захлестнула меня. Сердце понеслось вскачь, мускулы напряглись. Мне хотелось драться, колоть, душить и бить этих калсидийцев, как я бил тех, кто напал на нас с Чейдом.
Фитц? Тебе кто-то угрожает? 
Никто, Дьютифул. Никто.  Никто, на кого я мог бы выплеснуть свой гнев в эту минуту.
Из комнаты я вышел чисто выбритым, собрав волосы, насколько это были возможно, в короткий воинский хвост. На мне были наименее яркие одежды из тех, что Эш отобрал в качестве гардероба Фитца Чивэла. На бедре висел простой меч, подчеркивающий мой особый статус в Оленьем замке. Эш до блеска начистил мне сапоги, серьгу в ухе украшал камень – на вид настоящий сапфир. Короткий вычурный плащ, отделанный кружевами, был мне не по душе, но я решил довериться Эшу. Оставалось только надеяться, что мальчишка не подложил мне эту дурацкую тряпку, чтобы подшутить.
В коридорах замка уже не толпилось столько народу, как в дни Зимнего праздника. Я шел с уверенностью, улыбаясь всем встречным слугам. У лестницы, ведущей на этаж, где располагались королевские покои и роскошные комнаты Чейда, высокая женщина вдруг отделилась от стены и заступила мне дорогу. Ее седые волосы тоже были собраны в воинский хвост, а ее небрежная поза подсказала мне, что женщина крепко стоит на ногах. Она могла наброситься на меня или убежать в любое мгновение. Я резко напрягся. Она улыбнулась мне, и я подумал, не придется ли мне убить ее, чтобы пройти.
– Эй, Фитц! Проголодался? Или ты теперь слишком гордый, чтобы обедать со мной в солдатской столовой?
Она ждала, глядя мне прямо в глаза. Не сразу моя память смогла вернуться на столько лет назад.
– Капитан Фоксглоу! – наконец догадался я.
Улыбка ее потеплела, глаза блеснули ярче.
– Я все сомневалась, узнаешь ли ты меня после стольких-то лет. Ладная бухта далеко, да и воды с тех пор утекло немало. Но я как-то поспорила, да на хорошие деньги, что Видящий никогда не забудет того, кто прикрывал ему спину.
Я протянул руку, и мы пожали друг другу запястья. Хватка у нее была почти такая же крепкая, как когда-то, и я искренне порадовался, что Фоксглоу не собирается меня убивать.
– И уже много лет никто не звал меня капитаном. Но ты-то во что впутался? Этой ране, похоже, не больше недели.
Я застенчиво коснулся шва:
– Стыдно и рассказывать. По-глупому поспорил с углом каменной стены.
Она только головой покачала:
– Вот странно, а выглядит, будто мечом поработали. Похоже, то, что я собираюсь рассказать тебе, лучше было бы рассказать месяц назад. Прошу тебя, пойдем со мной.
Я задержусь,  – тихо и аккуратно передал я Неттл и Дьютифулу. – Капитан Фоксглоу хочет перемолвиться со мной словом. 
Кто?  – встревоженно спросил Дьютифул.
Она защищала твою мать в битве при Ладной Бухте. Думаю, Кетриккен ее помнит. 
О. 
Интересно, что ему известно о тех событиях? Я шагал рядом с пожилой воительницей, а подробности того кровопролитного дня вихрем проносились у меня в памяти. Она все еще сохранила солдатскую выправку и шагала размашисто, как пехотинец, привыкший к долгим походам.
Но пока мы шли, она сказала:
– Я уже давно не капитан. Когда война красных кораблей наконец закончилась, я вышла замуж, и мы успели сделать троих детишек, прежде чем я стала слишком стара для этого. С тех пор они подарили нам с Рыжим Россом дюжину внуков. А как ты?
– Дедом пока не стал.
– Выходит, ребенок леди Неттл будет у тебя первым?
– Да, – подтвердил я. – Мой первый внук.
Так странно было говорить это вслух.
Мы вместе сбежали по лестнице, грохоча каблуками, и я испытал странную радость, заметив, с какой завистью поглядывают на мою спутницу слуги. Было время, когда дружба с бастардом добра не сулила, однако Фоксглоу Наперстянка не побоялась со мной дружить. Мы спустились вниз, туда, где делалась вся черная работа в замке, и пошли мимо прачек, спешивших с корзинами грязного и чистого белья, мимо пажей, несущих подносы с едой, мимо плотника с подмастерьем и тремя учениками, явившегося починить что-то в замке. Мимо кухни, где когда-то царила повариха Сара и привечала меня даже во времена опалы. И дальше, в арку, за которой была солдатская столовая, где никогда не стихали голоса голодных стражников.
Там, на пороге, Фоксглоу резко вскинула руку к моей груди, заставив остановиться, и заглянула мне в глаза. Ее волосы поседели, вокруг рта залегли морщины, но взгляд оставался все таким же живым и проницательным.
– Ты – Видящий, а настоящий Видящий всегда платит по счетам. Я пришла к тебе ради моего внука и внучки. Я знаю, ты помнишь, как однажды несколько твоих слов заставили меня, Уистл и еще нескольких добрых стражей покинуть гвардию принца Верити, чтобы надеть белый и пурпурный цвета нашей чужеземной королевы и ее символ – значок лисицы. Ведь ты же помнишь, верно?
– Помню.
– Тогда выше нос, господин. Твой час пробил.
Она жестом пригласила меня пройти вперед. Я вошел в комнату, собравшись с духом и приготовившись ко всему… Но не к тому, что раздастся отрывистая команда и все стражники, сидящие за столами, вскочат на ноги. Скамейки загрохотали по полу, когда их толкнули. Кружка задрожала на покачнувшемся столе. Когда стихло ее дребезжание, в столовой повисла гробовая тишина. Мужчины и женщины у столов стояли передо мной навытяжку. Я затаил дыхание.
Много лет назад будущий король Верити даровал мне собственный символ. Я единственный носил его. Это был олень с герба Видящих, но не застывший в горделивой позе, как на одежде королевских сыновей, а опустивший голову для атаки. И поперек него шла красная полоса, показывающая незаконное происхождение, тогда как олень говорил о королевской крови в моих жилах.
И вот теперь я стоял в комнате, полной стражников, и у полудюжины из них на груди красовался перечеркнутый олень. Их камзолы были синими, как полагалось страже Оленьего замка, но поперек груди наискось шла красная полоса. Я уставился на них, не в силах сказать ни слова.
– Да садитесь вы, дуралеи. Это же по-прежнему наш Фитц! – заявила Фоксглоу.
Ах, как она наслаждалась происходящим! Несколько молодых солдат охнули, поразившись ее безрассудной фамильярности, и она не преминула добить их, схватив меня за руку и усадив за один из длинных столов.
– Кто-нибудь, передайте-ка сюда кружку эля и кусок черного хлеба с сыром! – крикнула Фоксглоу. – Может, он и сиживает нынче за высоким столом, но вырос-то на солдатских харчах!
Я сел за стол, и кто-то налил мне эля, а я все думал, как можно быть одновременно таким счастливым и несчастным. Моя дочь в беде, а я сижу тут и глупо ухмыляюсь, пока пожилая соратница объясняет, что настала пора мне обзавестись собственной стражей. Большинство ее внуков уже вступили в гвардию Кетриккен, однако двое младших пока не присягнули. Другие стражники за столом усмехались, глядя, как «принц» Видящих ест с ними за одним столом грубую солдатскую пищу. Они и не догадывались, что для меня нет ничего вкуснее. Этот черный хлеб с острым сыром и пенистый эль поддерживали меня в самые трудные времена. И теперь, в минуту торжества, я не мог себе представить пира лучше этого.
Фоксглоу подвела ко мне юношу и девушку, положив руки им на плечи. Обоим не было и двадцати, девушка изо всех сил тянулась, стараясь казаться выше.
– Они двоюродные, но похожи, как котята из одного помета. Это Шарп, а это – Реди. Они уже носят твой знак. Ты примешь их присягу, здесь и сейчас?
– Король Дьютифул знает об этом?  – Я произнес вопрос вслух и одновременно послал его Силой Дьютифулу.
Мысль мчится быстро. Он мгновенно понял, в чем мое затруднение, и я почувствовал, что оно его позабавило.
– Если не знает, сам виноват, – ядовито отозвалась Фоксглоу, и стражники стукнули кружками о стол, соглашаясь с ней. – Что-то я не припомню, чтобы ты спрашивал чьего-то дозволения, когда благодаря тебе часть из нас приняла знак белой лисы.
– Да ладно, вы с Уистл все сделали сами, я ни при чем! – возразил я, и она рассмеялась.
– Возможно. Но мне это запомнилось иначе. – Она вдруг посерьезнела. – Ах, Уистл… Она погибла слишком скоро, верно? – Фоксглоу прокашлялась. – Дети мои, обнажите ножи и протяните их Фитцу… принцу Фитцу Чивэлу Видящему. Сделаем все по старинному обычаю.
Обычай этот и впрямь был стар, так стар, что я даже не слышал о нем. Но Фоксглоу показала нам, что делать, и еще пятеро стражников поклялись мне в верности по этому обряду. Она сделала надрез на тыльной стороне моей левой ладони и кончиком ножа нанесла мою кровь на протянутую ладонь юноши со словами:
– Кровь Видящего останется на твоих руках, чтобы ты защищал ее. Храни его жизнь отныне всякий раз, когда обнажишь клинок. Не опозорь эту кровь и не ставь свою жизнь превыше его жизни.
Церемония присяги продолжалась, и сперва Дьютифул, а потом и Неттл незримо присоединились ко мне, наблюдая, как стражники с моей эмблемой по одному подходят ко мне. Они присягали мне на верность, и моя кровь касалась их рук, а я старался дышать ровно и держаться мало-мальски царственно. Когда последний из стражников поднялся и забрал у меня свой меч, который отныне будет служить мне, я ощутил легкое дуновение Силы Неттл:
Это было прекрасно. 
Бьюсь об заклад, Фитц сейчас рыдает, как девица,  – ехидно заметил Дьютифул, но я чувствовал, что он тронут не меньше Неттл.
Или как мужчина, наконец-то вернувшийся домой,  – резко возразила Неттл.
И что мне теперь с ними делать?  – У меня голова шла кругом.
Определить их в казармы. Дать форму. Платить им. Следить, чтобы соблюдали дисциплину и ежедневно тренировались. Это такая королевская потеха, разве ты не знал? Тебе понадобятся люди, Фитц. Чтобы делать все, что нужно делать. 
У меня нет на это времени! Я должен спешить на помощь Би! 
Только с ними за спиной, Фитц. Они пригодятся тебе. Но большинство из них выглядят зелеными, как весенняя трава. Хочешь, я пришлю тебе кого-нибудь из моих капитанов? 
Нет, у меня есть мысль получше. Кажется. 
Мое затянувшееся молчание стражники в столовой приняли за торжественную паузу.
Я повернулся к Фоксглоу:
– Капитан Фоксглоу, я бы хотел, чтобы и твой меч служил мне.
Она уставилась на меня в изумлении:
– Я уже стара, Фитц. Я оставила службу много лет назад, когда король отогнал красные корабли от наших берегов. Мне нравилась мирная жизнь. Я вышла замуж, родила детей, я видела свою семью каждый день. Теперь я постарела. Локоть болит, колени плохо гнутся, и зрение притупилось.
– Но ум все такой же острый. Ты вправе отказаться, если не хочешь. Наверное, у тебя есть дом, и муж, и…
– Рыжий Росс умер год назад. – Она на минуту будто окаменела. Я смотрел ей в лицо и видел, как в глазах ее проносятся воспоминания. Потом она вынула из ножен скромный нож и прошептала: – Если ты по-прежнему хочешь моей присяги, мой клинок будет служить тебе, Фитц.
– Хочу. Мне нужен кто-то, кто сделает из этих щенков настоящих воинов.
И тогда я заново вскрыл ранку на тыльной стороне ладони и вручил кровь Видящих той, кто когда-то хранила ее. Я не позволил Фоксглоу опуститься на колени и принял ее присягу стоя.
– Лицом к лицу, как прежде мы сражались спина к спине, – сказал я.
Она улыбнулась, и все стражники в столовой крикнули «Ура!» в ее честь.
– И каковы будут приказания, повелитель? – спросила она.
– Поступай на свое усмотрение. Ты куда больше меня смыслишь в капитанстве. Размести их в казармах, обеспечь формой, следи, чтобы не нарушали порядок и тренировались. И плати им, когда положено.
Я постарался не показать, что понятия не имею, откуда возьмутся деньги на все это.
Страже платят из королевской казны. Я дам знать леди Лайтфут, что у нас появился новый отряд. Чейд как раз проснулся и ведет себя почти вменяемо. С ним сейчас моя мать. Мы с Неттл встретимся с тобой у него. 
Уже иду. 
Но мне понадобилось некоторое время, прежде чем я смог вырваться из столовой. Надо было поднять тост за моего нового капитана стражи и подтвердить, что ее истории о Ладной Бухте – чистая правда. К счастью, никто не упомянул слухов о том, что я якобы превращался в волка и рвал врагам глотки. В конце концов я ушел, оставив Фоксглоу сидеть во главе стола, а ее внуков сиять от гордости.
Опустив голову, словно поглощенный своими мыслями, я быстро шагал по коридорам и поднимался по лестницам Оленьего замка, всем своим видом показывая, что у меня нет времени на светскую болтовню. К тревоге за Би примешивалась тревога за Чейда. Он был нужен мне, чтобы разобраться в том, что я узнал от Шута о Слугах. Если кто-то и способен перехитрить их, так это Чейд. Да и вообще без его советов я не мог представить, как вернусь к жизни в Оленьем замке. Жутко было осознать, насколько сильно я от него завишу. Я попытался вообразить королевский двор Оленьего замка без Чейда. Или собственную жизнь без участия Чейда, который стоял в тени и дергал за ниточки, словно умелый кукловод. Я рассчитывал, что он придумает и распространит какую-нибудь приемлемую ложь о том, где я был все эти годы и какое отношение ко мне имеет Том Баджерлок. Как быстро новости из Ивового Леса дойдут до Ивняков, а там и до Дубов-у-воды? Надо будет разобраться с этим. Вот верну Би – и разберусь во всем, пообещал я себе и одолел последний лестничный марш, шагая через две ступеньки.
Из комнаты Чейда как раз выходила девочка-паж с пустыми тарелками на подносе, а следом за ней – целая процессия лекарей с тазиками, грязными бинтами и корзинками снадобий для обработки ран. Лекари поприветствовали меня, проходя мимо, и я поздоровался в ответ. Когда последний из них ушел, я скользнул в открытую дверь.
Чейд царственно восседал среди изумрудно-зеленых простыней и подушек. Тяжелый балдахин вокруг его кровати был распахнут. В камине горел жаркий огонь, множество свечей заливали комнату теплым светом. Кетриккен, в простом белом с пурпуром платье, сидела в кресле у изголовья Чейда с каким-то шитьем. Король Дьютифул стоял в изножье, одетый в тяжелую церемониальную мантию, и вертел в руках корону – должно быть, пришел прямо из зала, где вершил суд. Неттл смотрела в окно, стоя спиной ко мне. Когда она обернулась, мне показалось, что я могу различить легкую округлость ее живота. Растущее дитя, будущую отраду Неттл и Риддла.
Я снова повернулся к Чейду. Он сидел, обложенный подушками, и смотрел на меня. Кромки его век были красноватыми, как будто их только что очистили от корочек, лицо выглядело осунувшимся. Руки с длинными пальцами неподвижно лежали на покрывале – мне редко доводилось видеть их настолько неподвижными. Однако Чейд поймал мой взгляд и узнал меня.
– Ужасно выглядишь, – сказал я.
– Я и чувствую себя ужасно. Этот мелкий подонок достал меня сильнее, чем я думал.
– Но ты все-таки прикончил его.
– Да.
На этом мы и остановились. Я никому не рассказывал, как именно Чейд прикончил предателя. Или рассказал? Ох… Я вспомнил, что Дьютифул говорил мне о Баламутах, и задался вопросом, что они подумают, когда увидят перерезанные сухожилия, порванные ноздри и вспоротую глотку. Позже. Я разберусь с этим позже.
Я хотел спросить, получил ли уже отчим Шун по заслугам, но и это не стоило обсуждать в присутствии остальных.
Я обратился ко всем:
– У меня есть хорошие новости. Их немного, но все же они дают хоть какую-то надежду. Шут подтвердил мои подозрения. На Ивовый Лес напали Слуги Белых Пророков. Калсидийцев, скорее всего, наняли в качестве грубой силы, но направляли удар Слуги. Я рассказал Шуту обо всем, что удалось вспомнить жителям Ивового Леса про тот страшный вечер. Он говорит – судя по тому, как Слуги одели Би и как усадили ее в сани, они приняли ее за… как это… за шейзу – девочку, которая может стать Белой Пророчицей. Они будут беречь ее и постараются увезти к себе в Клеррес.
– А Шун? – резко спросил Чейд.
– Ты слышал, что говорили люди в Ивовом Лесу. Би, как могла, старалась защитить ее. Если Слуги ценят Би так высоко, как считает Шут, то имеется надежда, что ее защита распространится и на Шун.
Повисло молчание.
– Мы можем только надеяться, – тихо проговорила Кетриккен.
– И впрямь не много надежды ты принес. – Чейд медленно покачал головой. – Ты не должен был оставлять их одних.
– Да, – только и сказал я. Прибавить было нечего.
Неттл, вежливо кашлянув, присоединилась к разговору:
– Гонец Чейда хорошо проявил себя. Его талант к Силе недостаточен, чтобы работать в круге, однако он справился с поручением Чейда, и теперь мы будем обучать Силдвелла как мага-одиночку.
– Есть известия из Ивового Леса?
– Да. Как только туман в Силе рассеялся, Силдвелл смог без помех связаться с нами, и мой маг-подмастерье Гранд тоже. Но хорошего в новостях немного. Фитц Виджилант возвращается в Олений замок в сопровождении уцелевших Баламутов. Гранда я попросила остаться. Воины везут с собой тела, которые нашли на Висельном холме. Мы подвели их к мысли, что на вас с Чейдом напали неизвестные враги, а ваши стражи ценой собственной жизни обратили их в бегство.
– Это оскорбительно, – пробурчал Чейд.
– Но это обезопасит Фитца Виджиланта и Олуха на пути сюда. И по крайней мере один из погибших заслуживает быть погребенным с почестями, Чейд. По возвращении они сумеют отделить зерна от плевел, а мы тем временем уже выясним, как среди них могли оказаться предатели. Баламуты всегда имели дурную славу – туда шли те, кого не взяли ни в один другой отряд. Возможно, теперь стоит и вовсе их распустить. – Последние слова Дьютифул произнес еле слышно.
Чейд слабо улыбнулся и заметил мне, показывая на короля:
– Он учится. Отличное качество для правителя. – Чейд тихонько вздохнул и добавил: – Когда мне станет лучше, я помогу вам разобраться. Но не надо распускать моих Баламутов. У меня есть человек… – Он умолк на полуслове и застыл, глядя в огонь. Рот его остался чуть приоткрытым.
Я вопросительно взглянул на Неттл. Она покачала головой и прижала палец к губам.
Дьютифул повернулся ко мне и продолжил почти что шепотом:
– Олух едет с ними, разумеется. Они с Лантом приглядят друг за другом. А еще с ними Силдвелл, он держит нас в курсе. И все-таки у меня гора с плеч упадет, когда они оба будут здесь. Лант останется при дворе, и теперь-то он здесь будет в безопасности. Давно надо было об этом позаботиться. Сыновья лорда Виджиланта не будут представлены ко двору еще пять лет.
Не верилось, что Чейд удовольствовался этим в своем возмездии. Выходит, он не сказал Дьютифул, как «мачеха» Ланта ненавидит его? По крайней мере, ее сыновья остались в живых. Насчет здоровья самой мачехи у меня уверенности не было, но спрашивать я не стал.
Дьютифул глубоко вздохнул и признался:
– У нас нет никаких вестей о нападавших. Покинув Ивовый Лес, они как сквозь землю провалились. Должно быть, это благодаря туману, который они наводят. Я попросил нескольких магов-подмастерьев изучить старые свитки и поискать сведения о подобном использовании Силы и о том, как можно его определить. Но мы продолжаем их искать и держим под наблюдением основные места, где они могут появиться. Гранд остался в Ивовом Лесу с приказом продолжать расспросы и докладывать ежедневно.
– Как там мои люди?
– У наших слуг все хорошо, насколько это вообще возможно, – тихо проговорила Неттл.
В комнате повисло молчание. Я обдумывал то, что она вложила в эти слова. Выходило, я ничем не мог помочь.
Чейд вдруг снова заговорил:
– А, Фитц! Вот и ты.
Я повернулся к нему и заставил себя улыбнуться:
– Как ты себя чувствуешь?
– Мне… нехорошо. – Он оглядел остальных, словно хотел, чтобы они ушли. Никто не двинулся с места. Когда Чейд снова заговорил, я понял, что он о многом умалчивает. – Такое чувство, будто я очень долго не был дома. Очень-очень долго. Дьютифул и Неттл уверяют, что мы пробыли в камнях меньше суток. Но мне кажется, будто я был там гораздо дольше. Гораздо, гораздо дольше. – Он смотрел на меня, и в глазах его застыл вопрос.
– Это продолжалось почти целые сутки, Чейд. Путешествия через камни иногда здорово сбивают с толку. – Я покосился на Дьютифула. Тот кивал с задумчивым видом. – Мне кажется, столпы Силы куда опаснее, чем мы думали. Мы слишком многого о них не понимаем. Когда мы проходим сквозь них, мы преодолеваем нечто большее, чем расстояние. Опрометчиво было пользоваться ими, словно дверьми.
– Да, мы тоже так думаем, – сказала Неттл и посмотрела на Дьютифула, готовая принять любое его решение.
Он прочистил горло:
– А как ты себя чувствуешь, Фитц?
– Кажется, я почти пришел в себя.
– Боюсь, я вынужден с тобой не согласиться. И Неттл подтвердит мои слова. Даже сейчас от вас обоих исходит непрерывный звон, который я ощущаю в Силе. Это продолжается с тех самых пор, как вы вышли из камня. Мы считаем, это путешествие что-то изменило в вас обоих. И вам пока лучше воздержаться от применения Силы.
– Возможно, – согласился Чейд.
Он тяжело вздохнул и передернулся.
Я бы предпочел обсудить запрет на Силу с Чейдом наедине. А пока сменил тему:
– Как твоя рана?
– Мы думаем, клинок задел его печень. Кровотечение прекратилось. Лекарь говорит, благоразумнее всего пока не трогать ее – пытаясь исследовать рану, можно лишь навредить. Лучше просто дать Чейду отдохнуть, – сказал Дьютифул.
Чейд закатил глаза.
– По-моему, хороший план, – сказал я.
– Этот план хорош, – подтвердила Неттл. – Но нам нужно составить и другой.
Она отошла от окна, встала перед Дьютифулом и откашлялась:
– Мой король, враг посмел привести калсидийских наемников в сердце ваших земель. Они напали на мой дом, убили и ранили моих слуг. И они похитили мою сестру, кровь рода Видящих, пусть пока и непризнанную!
Дьютифул с серьезным видом слушал ее речь. Неттл продолжала:
– Ни я, ни вы не можем закрыть глаза на такое вторжение. Шут сказал, они пытаются увезти мою сестру в Клеррес. Я никогда не слышала о таком месте, но хоть на одной из карт в Оленьем замке оно должно отыскаться. И где бы оно ни было, к западу ли, к югу, к северу или к востоку от нас, мы сможем перехватить похитителей! Как подданная и ваша кузина, я умоляю вас разослать войска немедленно. Пусть мы не можем отыскать врагов, мы можем выставить стражу на каждой королевской дороге, на каждой паромной переправе, в каждой гавани. Заступите им путь, остановите их и верните мою сестру и дочь лорда Чейда домой!
Я добавил то немногое, что знал:
– Клеррес – город очень далеко на юге. За Калсидой, за Пиратскими островами, за Джамелией и островами Пряностей. Попасть туда можно только по морю. Вопрос в том, заставят ли их наемники сперва направиться в Калсиду или они просто выйдут к побережью и попытаются найти корабль, идущий на юг?
– В Калсиду, – одновременно ответили Чейд и Дьютифул.
– Ни одна шайка калсидийских наемников не рискнет искать корабль в портах Шести Герцогств. Их мгновенно опознают и допросят, а как только выяснится, что Би и Шун путешествуют с ними против собственной воли, то арестуют. – Дьютифул был абсолютно уверен в своих словах.
Я молчал, пытаясь примерить к этому извращенную логику Шута. Получается, в Калсиду Слуги не поедут. Тогда куда и как они направятся?
Дьютифул продолжал развивать свою мысль:
– Путь до Калсиды неблизкий. И задолго до того, как они доберутся до границы, им придется сменить сани на кареты или фургоны… или, возможно, телеги. А возможно, дальше их отряд поедет верхом. Как они вообще добрались до Ивового Леса? Как могло получиться, чтобы враги проникли так далеко на наши земли незамеченными? Думаете, они приехали из Калсиды? И преодолели такое огромное расстояние?
– А где еще они могли нанять солдат-калсидийцев? – ни к кому не обращаясь, заметил Чейд.
Дьютифул резко поднялся на ноги:
– Я должен немедленно поговорить с военачальниками. Неттл, свяжись со своими магами Силы. Пошли весть всем, кто служит наблюдателем в отдаленных землях. Постарайся как можно лучше описать этот туман и скажи, чтобы маги обращали внимание на любые странные проявления Силы – хотя, конечно, у нас нет уверенности, что противники и впрямь применяют Силу, какой мы ее знаем. Во все менее важные наблюдательные пункты мы пошлем птиц. Мама, ты знаешь нашу библиотеку почти так же хорошо, как писари замка. Можешь попросить их разыскать карты далеких южных земель, на которых был бы обозначен город Клеррес? Если карта окажется очень древней, не страшно. Легенде о Белых Пророках много лет, но я сомневаюсь, что город, откуда она пошла, с тех пор переместился. Я хочу знать, какими путями похитители могут воспользоваться и в какие порты зайти. Вообще все, что удастся найти.
– Эллиана поможет мне. Она знает нашу библиотеку не хуже меня.
И тут мне наконец удалось ухватить мысль, которая почти осенила меня раньше, но ускользнула.
– Уэб! – воскликнул я.
Все повернулись ко мне с немым вопросом в глазах.
– То, что затуманивает человеческий разум, не затрагивает разум животного. Давайте попросим Уэба послать весть по всем поселениям Древней Крови, – может быть, кто-то из животных, с которым связаны эти люди, заметил вооруженный отряд и группу бледных людей на светлых лошадях. Больше всего нам пригодятся те, кто связан с хищными птицами и птицами-падальщиками. Такие птицы очень зоркие, а падальщики примечают солдат, ведь им известно, что вооруженные люди в пути могут означать битву, а битвы дают им пищу.
Кетриккен вскинула брови, глядя на меня.
– Умно, – признала она. – Да. Уэб уехал день назад, отправился в Бернс. Перед этим к нему залетела ворона и сообщила, что она нашла себе друга. Уэб хотел задержаться, чтобы попрощаться с тобой, но ему пришлось спешить. У границ Бернса часто видят дракона, – возможно, он устроил себе логово неподалеку, – и Уэб направился на совет с герцогом и герцогиней Бернса. Народ герцогства не очень-то жаждет отдавать скот, чтобы утолить драконий голод, но, очевидно, это меньшее из зол. Есть надежда, что Уэб сможет уговорить дракона брать подношения вместо того, чтобы охотиться на лучшие племенные стада. – Она вздохнула. – В какое непростое время мы живем. Мне не хочется отзывать Уэба, но, похоже, придется. Такое деликатное поручение доверить больше просто некому.
Я кивнул, соглашаясь с Кетриккен. Снова ждать, а Би и Шун тем временем увозят все дальше… Тут меня осенила еще одна мысль:
– Сивил Брезинга! Он был тут, при дворе, на Зимнем празднике, и прислал мне письмо. Он писал, что я всегда могу рассчитывать на его помощь.
– Точно! – Дьютифул рассмеялся – его явно обрадовало, что я вспомнил о его старом друге. – У Сивила много друзей среди Древней Крови. Он сможет разослать весть быстрее, чем гонец отыщет Уэба.
– Хотя речь идет о жизни моей дочери, я все же сомневаюсь: стоит ли давать знать чуть ли не всем подряд, что в Бакке орудовали вооруженные чужеземцы? – неохотно, словно бы через силу, вмешался Чейд, лежа в кровати.
В комнате повисло молчание.
Наконец его нарушила Кетриккен:
– За эти годы я успела хорошо узнать Сивила. Я не забыла, что в отрочестве он поставил под угрозу жизнь Дьютифула, но все мы помним, что угрожало самому Сивилу. С тех пор он показал себя как настоящий друг моего сына и благородный отпрыск Древней Крови. Я готова положиться на его благоразумие. Позвольте мне поговорить с ним. Я попрошу его с особой осторожностью выбирать, с кем делиться тревожной вестью. Достаточно сказать, что мы разыскиваем группу всадников, сани и людей в белых шубах. Хотя, будь моя воля, я кричала бы об этом на всех перекрестках. Чем больше глаз будут искать, тем скорее что-то найдется.
– Но порой люди склонны видеть то, что от них ожидают. Нет, пока что я буду придерживаться осторожности. – Король подвел черту нашим спорам.
Я осознал, как он прав, и сердце мое упало. Дьютифул был уже у двери. Неттл едва не наступала ему на пятки, и я уловил поток приказаний, которые она рассылала посредством Силы, но не стал прислушиваться, памятуя о ее настойчивой просьбе держать собственную Силу при себе. Я не хотел отвлекать ее, действуя на нервы.
Кетриккен тоже направилась к выходу, но прежде задержалась и укоризненно покачала головой, глядя на Чейда:
– Тебе следовало бы больше доверять нам.
С этими словами она вышла, и мы, убийцы, остались вдвоем.
Старые привычки. Стоило нам очутиться одним, и мы снова стали теми, кем были прежде. Лорд Чейд и принц Фитц Чивэл Видящий исчезли, уступив место людям, которые много лет делали тихую работу во исполнение королевского правосудия. Мы переглянулись. Никто из нас не произнес ни слова, пока в коридоре не стихли последние отзвуки шагов. Тогда я подошел к двери и прислушался. И только потом кивнул.
– Что еще произошло? – спросил Чейд после долгого молчания.
Я не видел смысла ходить вокруг да около:
– Эш вернул Шута к жизни, напоив его драконьей кровью.
– Что? – вскинулся Чейд.
Я промолчал. Он отлично меня слышал.
Чейд помолчал, потом хмыкнул:
– Эш порой заходит слишком далеко. Ну и как зелье подействовало на Шута?
Я хотел спросить, как оно должно было подействовать по его мнению. Но сказал:
– Мальчик думал, что Шут на грани смерти. Он влил средство ему в рот. И оно вернуло Шута к жизни. И даже более того – ему теперь куда лучше, чем когда я привез его сюда. И лучше, чем когда я уезжал в Ивовый Лес. Похоже, оно возвращает ему здоровье, но при этом и меняет его. Неправильно сросшиеся после переломов кости кистей и стопы выправляются будто сами собой. Конечно, это больно, зато теперь он может шевелить всеми пальцами и ступать на больную ногу. А его глаза сделались золотыми.
– Как раньше? И он снова может видеть?
– Нет, не как раньше. Раньше они были светло-ореховые. А теперь они золотые. Выглядит так, будто у него в глазах переливается и течет расплавленное золото. – Тут я вдруг понял, что они мне напомнили. Я смотрел в глаза Тинталье. И Чейд тоже. – Будто у него глаза дракона. Но он по-прежнему слеп. Правда, говорит, что ему снятся странные сны.
Чейд обхватил пальцами подбородок:
– Скажи Эшу, чтобы расспрашивал Шута, как тот себя чувствует, и записывал все. Скажи, что он может взять для этого хороший пергамент.
– Ладно.
– И сны тоже. Порой во сне человек видит то, что не решается признать наяву. Пусть Эш записывает все сны Шута.
– Возможно, Шут не согласится рассказывать свои сны, но мы попробуем убедить его.
Он посмотрел на меня, прищурившись:
– Что еще грызет тебя?
– Шут боится, что враги предвидят каждый наш шаг.
– Шпионы среди нас? Тут, в Оленьем замке? – Чейд выпрямился слишком резко и схватился за бок. Некоторое время он не мог говорить, только хватал ртом воздух.
– Нет, не шпионы. Он боится, что они собирают пророчества от Белых и полу-Белых детей-рабов.
Я рассказал все, что Шут поведал мне. Чейд внимательно слушал.
Когда я закончил, он задумчиво протянул:
– Потрясающе… Выводить породу людей с пророческими способностями. Ну и мысль. Изучать все возможные варианты развития событий и выбирать ту последовательность, которая наиболее выгодна твоему ордену. Это требует самопожертвования, ведь плоды усилий нынешнего поколения будет пожинать не оно, но будущие Слуги. И они посылают избранного ими Белого Пророка во внешний мир, чтобы он творил будущее по их повелению. А потом появляется Шут, истинный Белый Пророк, рожденный вне их племенных стад… Ты уже записал все это для меня?
– У меня не было времени заниматься письмом.
– Ну так постарайся найти.
Он поджал губы и глубоко задумался. Глаза его сверкали. Я знал, что его мысли бегут гораздо быстрее моих, взлетая по логическим лестницам.
– Много лет назад, когда Шут стал отшельником после того, как проводил Кетриккен домой в Горное Королевство, когда он решил, что ты умер и его планы пошли прахом, к нему явились какие-то люди. Они разыскивали Белого Пророка в горах. Откуда они узнали, где его искать?
– Из пророчеств, наверное…
Он заговорил очень быстро:
– Или так называемые Слуги разыскивали его уже тогда? Я нахожу совершенно очевидным, что он был им поперек глотки, ведь они не могли управлять им. Теперь сложи все, что мы имеем, Фитц. Они создали Бледную Женщину. Она была их фигуркой в игре, они выставили ее на доску, чтобы она придавала миру желательный для них облик. Шута они держали у себя, чтобы избежать соперничества, но он сбежал от них. И покатился по игровому полю, как неудачно брошенная кость. Они хотели вернуть его. А какой самый верный способ разыскать человека? Распустить слухи о пророчестве и позволить другим вынюхивать пропажу по всему миру!
Я молчал. Уже не раз на моей памяти Чейд выказывал такую способность к логическим построениям. Тут он то ли кашлянул, то ли крякнул тихонько, и я испугался, не от лихорадки ли горят его глаза. Продолжая размышлять, он громко сопел носом.
Он загнул второй палец на руке:
– Когда стали приходить паломники, Шут отказался встречаться с ними, утверждая, что он обычный кукольник и никакой не пророк.
Я кивком подтвердил это.
– И вы ушли из Джампи очень тихо, чтобы никто не знал об этом, – сказал Чейд.
– Да.
– Получается, они, вероятно, снова потеряли его. Шут, следуя своему видению будущего, помогает тебе разбудить драконов. И заботится о том, чтобы королева вернулась в Бакк с наследником Видящих, растущим в ее утробе. А потом снова исчезает – уезжает в Джамелию, а оттуда, подозреваю, в Удачный. Много лет спустя он снова появляется в Оленьем замке, уже как лорд Голден. И как раз вовремя, чтобы помочь тебе вновь спасти наследника Видящих. Он стремится вернуть в мир драконов. Умудряется, перехитрив нас с тобой, попасть на Аслевджал. И там-то Слуги наконец хватают его. Они пытают и едва не убивают Шута.
– Они убили его, Чейд. И он говорил мне, что так будет. – Чейд поймал мой взгляд. Я понял, что он не до конца верит мне, но решил, что это не имеет значения. – Он приплыл на Аслевджал, потому что верил, что это необходимо для того, чтобы Айсфир освободился из ледяного плена и стал парой Тинталье. Чтобы драконы вернулись в мир.
– И вот они вернулись, радость-то какая! – кисло заметил Чейд.
Не знаю почему, но это меня задело.
– Если бы не эта «радость», ты не смог бы купить драконью кровь.
Он чуть прищурился и заметил:
– Худа без добра не бывает.
Я заколебался, стоит ли продолжать этот разговор. Убийцы редко обсуждают, что хорошо, а что плохо. Мы просто выполняем приказы. Но Чейд заполучил драконью кровь по собственному желанию, а не по королевскому поручению.
И я отважился задать прямой вопрос:
– Ты разве не чувствуешь… некоторое беспокойство из-за того, что купил кровь мыслящего и говорящего существа? Существа, которое, вероятно, убили, чтобы заполучить эту кровь?
Он сердито уставился на меня. Глаза его сузились и заблестели, словно ледники.
– Странно слышать такое от тебя, Фитц. Ты ведь Одаренный, ты охотился с волком. Разве ты не убивал кроликов и оленей ради мяса? А ведь люди Древней Крови, связанные с их собратьями, сказали бы тебе, что и кролики, и олени способны мыслить и чувствовать, как мы.
«Но мы – хищники, а они – добыча. Так уж заведено – мы убиваем и едим их». Я покачал головой, отбрасывая волчьи мысли.
– Это верно. Человек, выбравший в спутники оленя, согласился бы с тобой. Но так устроен мир. Волки едят мясо. Мы берем ровно столько, сколько нужно. Моему волку требовалось мясо, и мы убивали ради него. Иначе он бы умер.
– А без крови дракона, как всякому понятно, умер бы Шут.
Его тон сделался ядовитым, и я пожалел, что заговорил об этом. Несмотря на годы знакомства, несмотря на то, что Чейд был моим наставником, мы все-таки во многом оставались очень разными. Должно быть, вдруг подумал я, влияние Баррича и Верити сделало меня не самым лучшим убийцей. Внезапно у меня будто пелена с глаз упала, и я понял, что ни тот ни другой никогда не считали меня королевским убийцей всерьез. Убийцей меня считал король Шрюд. Но Баррич сделал все, чтобы вырастить из меня достойного сына Чивэла Рыцарственного. А Верити, быть может, с самого начала рассматривал меня как возможного наследника.
Не то чтобы это делало Чейда хуже в моих глазах. Я считал, что убийцы отличаются от других людей, но убийцы не ниже их. У них свое место в мире. Как у волков. Но я жалел, что начал разговор, который подчеркнул, насколько мы разные. Между нами повисло молчание, бездонное, как пропасть. Я хотел было сказать: «Я не осуждаю тебя», но это было бы ложью и только испортило бы все еще больше.
Тогда я вернулся к своей старой роли и сказал:
– Я вообще в ужасе оттого, что ты приобрел эту кровь. Ради чего ты раздобыл ее? У тебя были на нее какие-то планы?
Чейд вскинул брови:
– Некоторые легенды и рукописи утверждают, что драконова кровь – мощное укрепляющее средство. До меня дошли слухи, что герцог Калсиды посулил за нее вознаграждение всем своим охотникам. Он рассчитывал, что она вернет ему здоровье и жизненную силу. А я много лет остро интересовался здоровьем герцога. – Еле заметная торжествующая улыбка промелькнула на его губах. – Сосуд, который ты видел, был на пути в Калсиду, но… сбился с пути. И вместо герцога попал ко мне. – Он помолчал, позволяя мне самому сделать необходимые выводы. – Дракон уже был мертв. Отказавшись покупать кровь, я не вернул бы его к жизни. А то, что зелье не попало в руки герцогу Калсиды, возможно, спасло немало других жизней. – На его лице снова на миг расцвела улыбка. – Или сократило дни самого герцога.
– Я слышал, он погиб, когда драконы обрушили герцогский замок. Если это правда, тут есть определенная ирония, верно? Создания, на которых он объявил охоту, чтобы продлить свою жизнь, нашли его и убили.
– Ирония. Или судьба. Но о судьбе лучше спроси своего Белого Пророка.
Он шутил. Наверное. Но я ответил так, как если бы Чейд говорил серьезно:
– После того как я вернул его с того света, Шут больше не видит будущего. Он живет день за днем, как и все мы, вслепую бредя по той дороге в грядущее, что нам выпала.
Чейд покачал головой:
– Нет никаких дорог в будущее, Фитц. Есть только сейчас. Сейчас – вот единственная дорога. Ты можешь изменить то, что случится, пока сделаешь следующие десять вдохов, но потом слепой случай снова начнет править твоей жизнью. На тебя упадет дерево или тебя укусит паук, и все твои грандиозные планы грядущих побед пойдут прахом. Сейчас – все, что у нас есть, здесь и сейчас мы сражаемся за то, чтобы остаться в живых.
Это была настолько волчья мысль, что я потерял дар речи.
Чейд умолк, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на меня почти сердито. Я ждал.
– Есть еще кое-что, о чем ты должен знать, – сказал он наконец. – Сомневаюсь, что это поможет нам вернуть дочерей, но ты должен знать на тот случай, если это вдруг окажется важным.
Он говорил так, словно злился на то, что ему придется поделиться своим секретом. Я молча ждал.
– У Шайн есть талант к Силе. Огромный талант.
– Что?!
Мое неподдельное изумление развеселило его.
Чейд улыбнулся:
– Да. Как ни странно, способность, столь слабо проявившаяся во мне, ведь мне до сих пор приходится прилагать огромные усилия, чтобы пользоваться этой магией, в Шайн проявилась во всей красе еще в раннем детстве. В ее жилах течет кровь Видящих.
– Как ты обнаружил это?
– Она дотянулась до меня как-то раз, когда была совсем крохой. Мне приснилось, как маленькая девочка тянет меня за рукав, зовет папой и просит взять на ручки. – С каждым словом он все больше светился отцовской гордостью. – Ей дана очень большая Сила, Фитц. Иначе как бы она смогла найти меня.
– Я думал, она не знает, что ты ее отец.
– Не знает. Мать отдала ее на воспитание своим родителям. Они были по-своему неплохие люди, я признаю это, хоть и тянули из меня деньги. Очевидно, меня они недолюбливали, но собственной семье были верны. Они твердо знали, что Шайн – их внучка. И потому, увы, растили ее столь же попустительски, как в свое время ее мать, руководствуясь больше добротой, чем разумом. Оберегать ребенка от бед – не то же самое, что воспитывать его. – Он покачал головой, печально опустив уголки рта. – Мать презирала ее с самого рождения, и Шайн поняла это очень быстро. Но она знала, что где-то далеко у нее есть отец, и всем сердцем стремилась найти его. В своих снах она последовала за этим стремлением, и наши разумы соприкоснулись.
Полная нежности улыбка, которую так трудно было представить на лице Чейда, сказала мне, как он дорожит этой тайной. Тем, как его дочь потянулась сквозь расстояния и коснулась его мыслей. И он гордился ею и ее Силой. Он сожалел, что не мог быть с ней рядом и оттачивать природный ум, который в ней ощущал. Возможно, если бы дочь с детства росла под его присмотром, то когда-нибудь могла бы унаследовать его обязанности. А теперь уже слишком поздно. Все эти мысли стремительно пронеслись в моей голове, но их быстро вытеснили мои собственные тревоги.
– Чейд, по-моему, очень может быть, что на самом деле ты первым коснулся ее Силой. Как я врывался в мысли Неттл, а позже Дьютифула, сам того не сознавая. А дочь в ответ потянулась к тебе. Значит, ты можешь связаться с ней, спросить, где она теперь, и мы вернем наших дочерей! Чейд, почему ты с самого начала этого не сделал?
Улыбка Чейда исчезла, как не бывало.
– Ты скажешь, что я совершил страшную ошибку, – сказал он. – Но я запечатал Шайн. Чтобы никто, кроме меня, не мог коснуться ее. Я сделал это, еще когда она была маленькой девочкой. Задолго до того, как привести ее к тебе, я закрыл ее для сторонней Силы. Чтобы защитить.
Меня аж затошнило от разочарования, но та часть меня, что сохраняла способность мыслить разумно, аккуратно подогнала факты один к другому.
– Так она закрыта для Силы! Теперь понятно, почему она, единственная из всех, сопротивлялась Слугам, пока все стояли покорно, как скот на бойне.
Он медленно кивнул.
– А ты можешь дотянуться до нее и распечатать? – спросил я. – Передать ей Силой секретное слово и открыть ее разум?
– Я пытался. Ничего не выходит.
– Почему?
Мной овладела паника, а потом и злость из-за утраченной возможности. Голос сорвался на хрип.
– Возможно, моей Силы недостаточно.
– Тогда я помогу тебе. Или Олух поможет. Готов поспорить, Олух способен пробить любую стену.
– Пробить… Не самое лучшее слово, чтобы соблазнить меня на эту затею. Но нам все равно придется попробовать, когда Олух вернется. Однако я не думаю, что это поможет. Должно быть, она подняла собственные стены, а они очень крепки.
– Это ты научил ее ставить стены?
– Мне не пришлось. Она в чем-то похожа на тебя. Многое делает по наитию. Помнишь, что говорил тебе Верити? Что обычно ему не составляло труда дотянуться до тебя, но едва ты впадал в боевое неистовство, как становился совершенно недосягаем.
Да, это было так и, вероятно, с тех пор ничего не изменилось.
– Но она же не в гуще битвы. Их похитили много дней назад.
– Шайн – привлекательная девушка среди калсидийских скотов. – Голос Чейда сделался тихим и сиплым. – Я трус, Фитц. Я боюсь даже думать о том, во что превратилась ее жизнь с тех пор, как их увезли.
«Не думай об этом!» – велел я себе. Ужас был почти таким же необоримым и парализующим, как туман в Ивовом Лесу. Я отпрянул от попыток представить себе, как обращаются с нашими дочерьми похитители. «Но они дорожат Би! Уж конечно это обезопасит ее!» Подленькое утешение: с моей дочерью не сделают того, что могут сделать с дочерью Чейда. К горлу подкатил жгучий ком.
– Прекрати чувствовать и гадать. Думай и строй планы. – Чейд поднял руку, поморщившись от боли, и потер лоб. – Шайн не поддавалась магии, потому что она запечатана. Это можно использовать как броню, когда мы выступим против них.
– Но она не единственная, кто сопротивлялся. Ревел пытался защитить дом с оружием в руках. И Лант.
– Только до определенного предела, – глухо проговорил Чейд. – Вспомни, что рассказал Лант. Он пытался защищать вход, но потом чужаки вдруг засмеялись и прошли мимо него в дом. Не знаю, каким образом они набросили свои силки на Ивовый Лес, но они определенно сделали это не сразу. Почему, вот вопрос. Может, им нужно подойти ближе, чтобы магия подействовала? То, что сопротивляться им могла только Шайн, закрытая для любых воздействий Силой, наводит на мысль, что они используют если и не Силу как таковую, то нечто очень к ней близкое, какую-то родственную магию. – Он умолк и вдруг ткнул в мою сторону костлявым пальцем. – И о чем нам это говорит, Фитц?
Чувствуя себя так, будто снова стал учеником, я попытался продолжить ход его мысли.
– Возможно, те из них, кто владеет Силой, слабы физически…
Но Чейд покачал пальцем:
– Нет. Первым явились крепкие воины, которые взломали двери. Если бы у них было несколько магов, безусловно, кто-то из них шел бы в первых рядах. Лучше сразу свести на нет любое сопротивление, чем ломать двери и убивать, особенно учитывая, что их подлинной целью был Нежданный Сын. Зачем рисковать, что наемники убьют мальчика, ради которого все затеяно? Но все это на самом деле не имеет значения. Думай.
Я попытался размышлять, но беспомощно покачал головой.
Чейд чуть улыбнулся:
– Похожие орудия часто имеют похожие слабые стороны. Каким образом мы рассеяли магию в Ивовом Лесу?
– Напоив всех эльфийской корой. Но я не понимаю, как это нам поможет, если мы даже не знаем, где они теперь.
– Прямо сейчас – не знаем. Вот поэтому-то, несмотря на желание носиться по всем большим дорогам, ведущим в Калсиду, с мечами наголо, мы должны изучить, какое оружие у нас имеется, и отточить его наилучшим образом.
– Заготовить много-много свертков с эльфийской корой? – Я постарался, чтобы это не прозвучало насмешливо. Неужели Чейд бредит?
– Да, – ответил он резко, будто прочитав мои мысли. – И это тоже, но не только. Мне удалось значительно улучшить свои взрывчатые порошки с тех пор, как ты последний раз видел их действие. Когда леди Розмари вернется после… после того, как выполнит свое поручение, я попрошу ее упаковать их для нас. Я бы сам это сделал, если бы рана так не донимала. – Он снова легко коснулся повязки кончиками пальцев и передернулся.
Я не стал спрашивать разрешения, поскольку знал, что не получу его. Просто наклонился и пощупал его лоб.
– У тебя жар, – подтвердил я свою догадку. – Тебе надо отдыхать, а не строить тут со мной планы. Найти тебе лекаря?
Чейд все это время сидел очень прямо. Только теперь я понял, что боль в боку не дает ему откинуться на подушки. Он улыбнулся мне сквозь стиснутые зубы.
– Принц не бегает по замку, разыскивая лекаря. Тебе достаточно позвонить в колокольчик, вызвать слугу и поручить это ему. Но здесь, в этой комнате, мы не принцы и не лорды, мы убийцы. И отцы. Мы не можем позволить себе отдыхать, когда какие-то звери удерживают в плену наших дочерей. Так что помоги мне прилечь. И не надо никаких лекарей, просто сходи и принесите снадобья, которые, на твой взгляд, лучше всего мне помогут. Лекари попытаются меня усыпить, а я-то знаю, что от жара мои мысли становятся только более проворными.
– Хорошо. Но потом ты скажешь мне секретное слово Шайн, и мы вместе попытаемся дотянуться до нее.
Я был твердо намерен заставить его сделать это. Нельзя было допустить, чтобы Чейд остался единственным хранителем этой тайны.
Он поджал губы. Я стоял на своем. Но он кивнул лишь тогда, когда я, подхватив его под плечи, помог ему лечь. Я был очень осторожен, но Чейд все равно тихо вскрикнул и схватился за бок.
– Ох, кровь снова пошла, – пожаловался он.
Потом надолго умолк и лишь тяжело дышал, превозмогая боль.
– Думаю, лучше пусть тебя посмотрит лекарь. Я разбираюсь в ядах и знаю кое-какие средства, которые помогали мне выжить, когда некому было помочь мне. Но я не целитель.
Я видел, что он почти готов сдаться. Наконец он принял решение:
– Принеси мне что-нибудь от боли. Потом мы вместе попробуем дотянуться до Шайн. А уж затем можешь позвать лекаря.
– Согласен! – сказал я и поспешил прочь, пока он не выставил дополнительные условия для нашей сделки.
Я вернулся в свою комнату, запер дверь, открыл потайной ход… И остолбенел, услышав тихое «тук-тук-тук». Я отдернул штору – и точно, на каменном выступе за окном сидела ворона. Едва я открыл раму, она впорхнула внутрь, опустилась на пол и огляделась. Потом расправила крылья и полетела вверх над тайной лестницей. Я побежал следом, перепрыгивая через две ступеньки.
В комнате моим глазам предстало странное зрелище: Шут сидел у стола вместе с девочкой лет четырнадцати. Ее волосы были зачесаны назад и аккуратно собраны под кружевным чепцом. Чепец, при всей его скромности, украшали три пуговки. Под аккуратной рубашкой синего цвета, принятого в Оленьем замке, выступала маленькая девичья грудь. Девочка внимательно следила, как Шут водит лезвием острого ножика по куску дерева.
– …вслепую, конечно, сложнее, но я и раньше всегда читал дерево кончиками пальцев, когда вырезал. Боюсь, я привык полагаться на свои пальцы куда больше, чем думал. Я и теперь чувствую древесину, но совсем не так, как…
– Кто ты и кто впустил тебя сюда? – резко спросил я, встав между девочкой и Шутом.
Она посмотрела на меня с несчастным видом. А потом ее устами заговорил Эш:
– Всему виной моя беспечность. Лорд Чейд будет недоволен мной.
– Что такое? Что тебя так насторожило? – Шут едва не задыхался от тревоги. Маленький нож для резьбы по дереву он сжимал, готовый ударить им.
– Ничего. Просто очередная игра с переодеваниями, задуманная Чейдом. Я вошел и увидел Эша в наряде служанки. Сперва я не узнал его и испугался. Все хорошо, Шут. Ты в безопасности.
– Что? – переспросил он взволнованно, потом вымученно хихикнул. – А, ну если так…
Он снова приставил нож к куску древесины, но рука его дрожала. Ни слова не сказав, Шут отложил инструмент. А потом его рука с быстротой атакующей змеи метнулась и схватила Эша чуть ниже локтя. Мальчик вскрикнул, но Шут тут же поймал и вторую его руку за запястье.
– Зачем тебе понадобилось выдавать себя за служанку? Кто тебе платит? – Пальцы Шута, не ослабляя хватки, спустились от локтя Эша к запястью, ощупали кисть… и вдруг Шут откинулся на спинку кресла. Он не выпустил руки Эша, но произнес дрожащим голосом: – Это не Эш переоделся служанкой, это служанка выдавала себя за ученика Чейда. Что происходит, Фитц? Как мы могли быть так глупы и так быстро довериться ей?
– Я не обманывала вашего доверия, господин. Я бы даже раскрыла свой секрет раньше, если бы лорд Чейд не запретил. – Понизив голос, она добавила: – Вы делаете мне больно. Пожалуйста, отпустите.
Кожа девочки под пальцами Шута побелела. Я сказал:
– Шут, я не спускаю с нее глаз. Отпусти ее.
Он послушался, но неохотно, медленно разжав пальцы. Откинулся на спинку кресла. Золото в его глазах зло сверкало и переливалось в идущем снизу свете.
– И чем же я заслужил такой обман со стороны лорда Чейда?
Девчонка заговорила, глядя на меня и потирая руку. Ее щеки были ярко-розовые, и теперь, когда Шут раскрыл обман, я не мог понять, как раньше не догадался об этом, несмотря на мальчишескую одежду. Когда она заговорила, ее голос звучал чуть выше, чем мы привыкли слышать.
– Господа, я умоляю вас простить меня. Цель наша была не в том, чтобы обмануть вас, а в том, чтобы я оставалась тем, кем вы впервые меня увидели, – мальчиком по имени Эш. Именно в таком обличье увидел меня впервые и лорд Чейд, хотя он-то догадался обо всем в тот же вечер. Он сказал, что понял это, приглядевшись к моей шее и кистям рук. Взяв меня в ученики, он заставлял меня постоянно мыть полы, чтобы руки огрубели, и это помогло, но кости все равно выдают меня, считает лорд Чейд. Так вы и поняли, что я девочка, да, лорд Голден? По костям моих рук?
– Не зови меня так. Вообще не смей говорить со мной, – тоном капризного ребенка огрызнулся Шут.
Возможно, он бы пожалел о своей резкости, если бы увидел, как его слова ранили девочку. Она с болью в глазах обернулась ко мне, и я, кашлянув, сказал:
– Тогда говори со мной. И рассказывай все с самого начала. С той минуты, когда ты впервые встретила лорда Чейда.
Она собралась с духом, аккуратно сложив свои предательские руки на столе. Я успел забыть о вороне и остолбенел, когда Пеструха подскочила к нам и ласково коснулась клювом ладони девочки, словно подбадривая ее. Та едва сдержала улыбку.
– Моя история начинается незадолго до знакомства с лордом Чейдом, господин. Вы знаете, что моя мать была проституткой. Она превратила меня в мальчика с самого рождения. Она родила меня одна, закусив сложенный в несколько раз носовой платок, чтобы не выдать себя криком. К тому времени, когда меня нашли, я была уже запелената, и мать сказала хозяйке заведения, что родила мальчика. Так я и росла – мальчиком в доме, полном женщин. И считала себя мальчиком. Мать категорически настаивала на том, что только она может заботиться обо мне, и тщательно следила, чтобы никто не видел меня без одежды. У меня не было друзей, я покидала публичный дом только в сопровождении матери и была строго приучена сидеть в ее маленькой спальне все время, когда она оставляла меня одну. Я привыкла соблюдать это правило так давно, что даже не помню, как мне это внушили.
Мне было почти семь, когда мать открыла мне правду. Я ведь видела голыми только женщин и не знала, чем мужчины отличаются от них. Все это время я считала себя мальчиком, а узнав правду, была потрясена и напугана. Потому что в нашем заведении было несколько девочек ненамного старше меня, которые делали то же, что моя мать, и это угнетало их, хоть они и притворялись постоянно веселыми и беспечными. Потому-то, сказала мне мать, она и сделала меня мальчиком и я должна им и оставаться. На самом деле, сказала она, меня зовут Спарк, Искра. Эш значит «пепел», а пепел скрывает искру, тлеющую под ним. Потому она так и назвала меня.
Вопреки собственной воле Шут заслушался ее рассказом. Его рот приоткрылся то ли от изумления, то ли от ужаса. Мне было до глубины души жаль девочку.
– Но как получилось, что женщины работали на панели как рабыни? Ведь в Шести Герцогствах рабство запрещено.
Она покачала головой, удивляясь моему неведению:
– Запрещено. Но если человек не может отдать долг, суд часто велит отработать его. Когда моя мать была молода и только приехала в Баккип, она полюбила азартные игры. Она была красива и умна, но недостаточно умна, чтобы заметить, что хозяин игорного заведения слишком легко дает ей играть в долг. И когда она увязла по горло, он захлопнул ловушку. – Девочка посмотрела на меня, склонив голову к плечу. – Безусловно, она была не первой, с кем обошлись так жестоко. Всем известно, что стараниями судьи по имени лорд Сенсибл немало мужчин и женщин вынуждены торговать своим телом. Дома терпимости вроде того, где работала моя мать, выплачивают игорным заведениям долг проигравшегося и выставляют ему новый счет. Если кто-то жалуется, владельцы угрожают продать долг тем, кто заставит их работать в портовых переулках. Но едва моя мать оказалась в публичном доме, ее заставили платить за еду, за одежду, кровать и чистое постельное белье. Шлюхи никогда не вылезают из долгов. Когда я родилась и моя мать оставила меня при себе, я принесла ей дополнительные траты.
– Лорд Сенсибл. – Я запомнил это имя и хладнокровно пообещал себе, что Дьютифул услышит его от меня.
Как я мог так долго жить в Бакке и не знать об этом?
Спарк повела свой рассказ дальше:
– Женщины в доме стали посылать меня с поручениями как мальчика на побегушках. Мне было позволено выходить, чтобы относить записки их любовникам или доставлять особые покупки с рынка. Как-то вечером я встретила лорда Чейда – он искал посыльного, чтобы тот отнес его записку на корабль в речном порту. Я взяла письмо и сделала, как он сказал. Я принесла ему ответ и уже собиралась идти своей дорогой, но он окликнул меня и показал серебряное пенни. Я попыталась взять монетку, а он схватил меня за руку, совсем как вы, и спросил, что за игру я веду. Я сказала, что не играю, просто бегаю с поручениями своей матери, и если у него есть вопросы, то пусть у нее и спросит. И тем же вечером он отправился к ней вместо той женщины, которую предпочитал обычно, и остался с ней допоздна. На него произвело большое впечатление, как ловко она научила меня выдавать себя за мальчика. После этого всякий раз он находил предлог повидаться со мной, посылал с поручением и всегда давал мне серебряное пенни. Он стал учить меня, как лучше притворяться. Выпячивать подбородок, чтобы челюсть казалась крупнее, держать руки в холодной воде, чтобы кожа огрубела, подкладывать тряпки в башмаки, чтобы ступни казались больше.
Моя мать была искусна в своем ремесле, но хотела для себя и тем более для меня совсем иной жизни. Лорд Чейд обещал, что, когда мне исполнится пятнадцать, он возьмет меня к себе в слуги и научит другому ремеслу. – Она помолчала и вздохнула. – В наши планы вмешалась судьба. Он взял меня к себе, когда мне было одиннадцать.
– Погоди. Так сколько же тебе лет?
– Когда я девочка? Тринадцать. А когда Эш, то говорю, что одиннадцать. Для мальчика я слишком щуплая, а для девочки вполне крепкая.
– Что произошло, когда тебе было одиннадцать? – резко спросил Шут.
С лица Спарк исчезло всякое выражение. Ее глаза сделались совершенно непроницаемыми. Но когда она заговорила, голос ее звучал все так же ровно:
– Одному господину вздумалось провести ночь в постели с женщиной и ее сыном. Он думал, это позабавит его. Он заранее заплатил за развлечение нашей хозяйке. Нашего согласия никто не спросил. Когда мать попыталась возражать, хозяйка заведения заявила, что долг моей матери – это и мой долг тоже. И если мы не будем слушаться, она сию же минуту вышвырнет меня на улицу. – Ее лицо побледнело, ноздри сузились от отвращения. – Господин пришел в наши комнаты. Он сказал, что сперва я буду смотреть, как он имеет мою мать, а потом она пускай смотрит, как он научит меня новой забаве. Я сказала, что не буду этого делать, и он засмеялся: «Ты вырастила его упрямцем. Всегда хотел поскакать на своенравном жеребчике».
Мать сказала: «Ты не получишь его ни сейчас, ни потом». Я думала, он разозлится, но он только раззадорился еще больше. Как и многие женщины в нашем доме, моя мать носила красивую пелерину. Он протянул руку, порвал ворот и толкнул мать, повалив ее на кровать. И она не стала сопротивляться, а обхватила его руками и ногами и велела мне бежать из дома и никогда не возвращаться. – Она помолчала, вспоминая тот вечер. Ее верхняя губа дважды дернулась – если бы девочка была кошкой, она зашипела бы.
– Спарк? – тихо окликнул ее Шут.
Она продолжала глухим голосом:
– Я бежала. Я послушалась ее, как слушалась всегда. Я скрывалась. Два дня жила на улицах Дингитона. У меня не слишком-то хорошо получалось выживать там. Потом меня поймал какой-то человек. Я думала, он хочет убить или изнасиловать меня, но он сказал, что меня желает видеть лорд Чейд. Хотя на самом деле он, конечно, назвал другое имя, то, которым лорд Чейд пользовался в доме терпимости и под которым я его знала. Но у этого человека был символ, знакомый мне, и поэтому я, пусть и опасалась ловушки, пошла с ним. Промучившись два дня от голода и холода, я уже начала думать, не лучше ли было согласиться на каприз того гостя. – Она глубоко вздохнула. – Тот человек отвел меня на постоялый двор, накормил и запер в комнате. Много часов я ждала, что будет дальше, и тряслась от страха. Потом пришел лорд Чейд. Он сказал, что мою мать убили и он боится за мою жизнь…
При этих словах душевная мука все же пересилила ее. Дальше Спарк говорила уже дрожащим голосом, хватая ртом воздух:
– Я думала, он просто изобьет ее, когда я убегу. Или хозяйка снизит цену. Я не думала, что мою мать изнасилуют и задушат, бросив на полу, словно грязный носовой платок.
Некоторое время она не могла говорить и только тяжело дышала. Ни я, ни Шут не нарушали молчания.
Наконец она заговорила снова:
– Лорд Чейд спросил, кто это сделал. Хозяйка отказалась назвать имя гостя, который заплатил за тот вечер с моей матерью. Я тоже не знала, как его зовут, зато знала о нем все остальное: его духи, узор его кружевных манжет, родинку под левым ухом… Вряд ли я когда-нибудь смогу забыть, как он выглядел в ту минуту, когда мать удерживала его, давая мне сбежать.
Она умолкла. Снова повисло долгое молчание. Спарк икнула, и этот обыденный звук прозвучал странно после столь леденящей душу истории.
– Так я оказалась здесь и стала работать на лорда Чейда. Я пришла в замок в обличье мальчика и почти все время остаюсь мальчиком, но иногда лорд Чейд велит мне одеться горничной. Наверное, чтобы я умела быть и девочкой тоже. Ведь скоро я повзрослею и уже не смогу носить эту личину. Но он велит мне одеваться горничной еще и для того, чтобы слушать разговоры, которые люди вряд ли позволили бы себе в присутствии мальчика-слуги. Чтобы видеть то, что лорды и леди могут делать лишь в присутствии горничной. И рассказывать об этом лорду Чейду.
Чейд. Когда она снова произнесла его имя, я внезапно вспомнил о своем деле:
– Чейд! У него жар из-за раны. Потому-то я сюда и пришел. Найти что-нибудь, чтобы облегчить боль. И послать за лекарем, чтобы пришел попозже и заново промыл рану.
Спарк вскочила на ноги, на лице ее отразилась неподдельная тревога.
– Я сбегаю за лекарем прямо сейчас. Я знаю старика, которому лорд Чейд доверяет больше других. Он медлительный, но дело свое знает. Он говорит с лордом Чейдом, предлагает разные способы лечения и дает выбрать, что больше нравится. Я пойду к нему прямо сейчас, хотя поднимется он не скоро, а я потом сразу побегу в комнату лорда Чейда.
– Ступай, – согласился я.
Она бросилась к гобелену, закрывавшему вход, и покинула логово. Некоторое время мы оба молчали.
Потом я сказал:
– Мак, – и направился к полкам.
Оказалось, у Чейда имелся мак в разных видах. Я выбрал настойку, которую можно добавить в чай.
– Она была очень убедительным мальчиком, – заметил Шут. Я не разобрал, что за выражение вложил он в эти слова.
Я искал небольшую склянку, чтобы отлить настойки, и брякнул, не подумав:
– Ну, тут тебе виднее.
Он засмеялся:
– Ах, Фитц, мне и правда виднее.
Шут забарабанил пальцами по столешнице, и я удивленно обернулся, чтобы посмотреть на это.
– Я смотрю, твои руки быстро заживают.
– Это верно. Но по-прежнему очень болят. Для меня мака не найдется?
– Тебе лучше соблюдать осторожность с болеутоляющими снадобьями.
– Так бы и сказал: нет. Ну и ладно… – Он попытался сложить пальцы пирамидкой, но они все еще слишком плохо слушались его. – Я хочу извиниться. Нет, не извиниться, а… У меня бывают приступы паники. Ужаса. И тогда я становлюсь совсем другим. Кем-то, кем я не хочу быть. Мне хотелось сделать Эшу больно. Таково было мое первое побуждение. Сделать больно за то, что он напугал меня.
– Со мной такое бывало.
– И?
Я отказался от мысли все рассказать. Мне еще надо было отнести в спальню Чейда склянку с лекарством и вернуть ее обратно.
– Лучше принеси свои извинения Эшу. Или Спарк. Что до приступов ярости… Время. Когда пройдет какое-то время и никто не будет пытаться причинить тебе боль или убить тебя, ты перестанешь бросаться на всех подряд. Но, по моему опыту, что-то все равно останется. Мне до сих пор снятся кошмары. У меня до сих пор бывают вспышки гнева.
Перед моим внутренним взором встало лицо человека, который истязал собаку на ярмарке. «Надо было сделать ему еще больнее», – пронеслась мысль. «Прекрати, – велел я себе. – Прекрати вспоминать об этом».
Пальцы Шута ласкали кусок дерева, по которому он вырезал.
– Эш… Спарк… Она приятная собеседница, Фитц. Мне нравился этот мальчик. Наверное, мне понравится и девочка. Чейд зачастую оказывается мудрее, чем я думаю. Какая блестящая мысль – позволить ей жить и в одном, и в другом обличье.
Я молчал. Потому что вдруг вспомнил, как разделся донага в присутствии Эша. В присутствии девочки. Девочка ненамного старше моей дочери подавала мне свежее нижнее белье. Кажется, я так не краснел уже много лет. Я не стал говорить об этом Шуту. Он и так уже немало надо мной повеселился в последнее время.
– Мне надо поскорее отнести это Чейду. Шут, сделать для тебя что-нибудь, пока я не ушел? Тебе что-то еще нужно?
Он горько улыбнулся:
– Зрение. Сила. Немного отваги… – Он оборвал себя. – Нет, Фитц. Ничего такого, что ты мог бы мне дать. Мне жаль, что я так грубо обошелся с Эшем, узнав, что он Спарк. Я испытываю какой-то странный стыд. Возможно, потому, что, как ты заметил, мне самому доводилось играть обе роли. Пожалуй, теперь я немного лучше понимаю, что ты почувствовал, когда узнал о леди Янтарь. Надеюсь, Эш простит меня и вернется. – Он взял свою деревяшку и нащупал нож для резьбы. – Эш очень скрашивал мое одиночество здесь. И Пеструха. Без них мне пришлось бы куда тяжелее. И эта девочка дала мне драконову кровь, когда это было так нужно. Надеюсь, я не оттолкнул ее навсегда.
– Я постараюсь вернуться и поужинать с тобой.
– Скорее всего, обязанности принца Фитца Чивэла Видящего не отпустят тебя. Но приходи на ночь глядя, чтобы выпить по глотку доброго бренди.
– Ладно, приду на ночь глядя.
На этом я покинул Шута и направился обратно в покои Чейда. Когда я подошел к двери, оттуда как раз выходили двое юношей. Они застыли, глядя на меня во все глаза. Проспер и Интегрити. Сыновья Дьютифула. Я держал их на руках младенцами, а детьми они иногда приезжали в Ивовый Лес вместе с отцом. Я валял их в кучах осенних листьев и смотрел, как они ловили лягушек в ручье. А потом их отправили на Внешние острова, и они исчезли из моей жизни.
Проспер толкнул брата локтем и насмешливо сказал:
– А я тебе говорил, что это он.
Будущий король Интегрити держался более достойно.
– Кузен, – серьезно приветствовал он меня и протянул руку.
Мы пожали друг другу запястья, а Проспер закатил глаза.
– Я помню, как он отмывал тебя в лошадиной поилке после того, как ты упал в навозную кучу! – заявил он.
Интегрити изо всех сил старался не растерять достоинства, а я из осторожности солгал:
– Не припомню такого.
– Зато я помню, – гнул свое Проспер. – Бабушка Пейшенс еще отругала вас, что испортили воду для лошадей.
Тут я невольно улыбнулся. Я и забыл, что они считают Пейшенс бабушкой. Мне вдруг остро захотелось, чтобы те дни вернулись. Чтобы моя дочь была дома и у нее было такое же беспечное детство. Ни сжигания трупов по ночам, ни похитителей-калсидийцев…
Я заставил себя выбросить эти мысли из головы и спросил:
– Как себя чувствует лорд Чейд?
– Бабушка попросила нас навестить его и отвлечь от грустных мыслей. А он сказал, что сам разберется со своими мыслями, и велел нам развлекаться где-нибудь в другом месте. Мне кажется, рана беспокоит его больше, чем он старается показать, но мы делаем, как он сказал, – идем развлечься где-нибудь в другом месте. Хотите пойти с нами? Лорд Чирри сегодня устраивает вечер карточных игр.
– Я… нет, спасибо. Думаю, теперь моя очередь отвлекать лорда Чейда от грустных мыслей.
Карты. Я поймал себя на том, что не одобряю этого, но, с другой стороны, чем еще им развлекаться? Юноши стояли, глядя на меня, и я внезапно понял, что нам почти нечего сказать друг другу. Я устранился от участия в жизни принцев, и теперь оказалось, что я совсем не знаю их.
Интегрити опомнился первым:
– Что ж, мы, конечно же, увидимся за ужином. Возможно, тогда мы сможем поговорить подольше.
– Возможно, – сказал я, хотя и сомневался в этом.
Я не хотел рассказывать им дедовские истории о былых временах. О людях, которых я убил, о том, как их двоюродный дед пытал меня. Я вдруг почувствовал себя очень старым и поспешно вошел в покои Чейда – он-то был намного старше меня.
– Фитц, – приветствовал он меня. – Ты долго.
Я закрыл дверь за собой:
– Сильно болит?
– Сильно. – Он тяжело дышал через рот.
– Эш пошел за лекарем. Точнее, Спарк пошла.
Он попытался улыбнуться, но только поморщился:
– А… Оно и к лучшему, что ты теперь знаешь. Мак принес?
– Да. Но может, лучше дождаться лекаря?
– Нет. Мне нужен мак, мальчик. Я не могу думать. И не могу больше удерживать их.
– Кого? – рассеянно спросил я, торопливо оглядывая комнату.
Увы, там не было ничего, с чем можно было бы смешать настойку, чтобы было легче ее пить.
– Ну, ты знаешь, – ответил он заговорщицким шепотом. – Этих, из камней.
Я похолодел. В два шага одолев расстояние до его кровати, я потрогал его лоб. Сухой и горячий.
– Чейд, я не понимаю, о чем ты. Ты весь горишь. Думаю, тебе мерещится.
Он пристально смотрел на меня, его зеленые глаза лихорадочно сверкали.
– Никто не говорил с тобой во время перехода? Никто не пытается говорить с тобой сейчас? – Он не спрашивал. Он обвинял меня.
– Нет, Чейд. – Мне было страшно за него.
Он закусил нижнюю губу:
– Я узнал его голос. Столько лет прошло, но я не забыл голос брата.
Я молча ждал продолжения.
Он поманил меня ближе. Еле заметным жестом указал на портрет на стене и прошептал:
– Шрюд говорил со мной там, в камнях. Спрашивал, не для того ли я пришел, чтобы присоединиться к нему.
– Чейд, твоя рана воспалилась, и у тебя жар. Ты бредишь.
Зачем я вообще сказал это, если знал, что он не пожелает слушать? Точно так же, как знал, что он не сможет прямо сейчас работать с Силой. От этого знания передо мной разверзлась пропасть отчаяния.
– Ты мог бы отправиться с нами, Фитц. Убраться отсюда прочь. Тогда ты понял бы, что знать – это милосердная возможность. – Он произнес это так похоже на старого короля Шрюда, что по спине моей пробежал холодок.
Слишком поздно. Если я помогу ему Силой прямо сейчас, снимет ли он печать с Шайн? Или упрямо развеет по ветру нас обоих?
– Чейд, пожалуйста. – Я сам не понимал, о чем прошу его. Я перевел дыхание. – Дай мне взглянуть на твою рану.
Он медленно покачал головой:
– Это не рана, Фитц. Это не воспаление. А если что и воспалилось, то не в теле. Это Сила, Фитц. Вот что нарывает во мне. – Он умолк.
Чейд смотрел в стену и медленно, протяжно дышал. Я не мог больше сопротивляться искушению – обернулся и посмотрел на портрет Шрюда. Ничего. Просто раскрашенный холст.
– Помнишь Августа Видящего? – вдруг спросил Чейд.
– Конечно помню.
Август был племянником Шрюда – соответственно, приходился племянником и Чейду. Его мать, их младшая сестра, умерла, рожая его. Он был ненамного старше меня, когда нас обоих послали в Горное Королевство. Август должен был служить посредником, передавая брачные клятвы Верити горной принцессе. Но Регал уже тогда задумал заполучить трон и начал действовать. Верити не хотел сжигать разум Августа, когда при помощи Силы устами королевского племянника заверил Кетриккен, что он честный человек и не имеет отношения к убийству ее брата. Но Август сгорел. После этого он то приходил в себя, то проваливался в забытье, его разум мерцал, как свеча на ветру. В какие-то дни он вел себя почти нормально, в другие – бредил, как слабоумный старик. Видящие без лишнего шума услали его прочь от двора. Теперь я вспомнил, что он умер в Ивовом Лесу во время войн красных кораблей. Смерть Августа прошла почти незамеченной, ведь разум покинул его давным-давно.
– И я помню. Зря я тебя не слушал, Фитц. Может, Шрюд был прав, когда отказал мне. Столько лет назад… Зависть обожгла меня огнем, когда я узнал, что тебя будут учить владению Силой. Мне-то в этом было отказано, как ты знаешь. А я так об этом мечтал… так мечтал… – Он вымученно улыбнулся мне. – И вот я получил, что хотел. Точнее, это Сила получила меня.
В дверь резко постучали. А вот и лекарь! На меня накатило облегчение и тут же схлынуло, когда в дверь вошла Неттл. Ореол Силы сопровождал ее, словно густой запах духов. Он заполнил всю комнату, и отступить, чтобы защититься от него, было некуда. Она посмотрела на меня с испугом.
– Только ты еще не начинай, – умоляюще сказала она. – Я почувствовала, что Чейд растворяется в Силе, и позвала остальных. И совсем не ожидала увидеть, как ты здесь растворяешься вместе с ним.
Я потрясенно уставился на нее:
– Нет! Со мной все хорошо. Но у Чейда сильный жар. Думаю, рана загноилась и отравляет его. Мне кажется, он бредит, – тихо добавил я.
Неттл посмотрела на меня с жалостью.
– Нет, – сказала она. – Все гораздо хуже. И я думаю, ты сам это понимаешь. Это Сила. Когда-то ты сказал мне, что она похожа на великую реку, которая может унести неосторожного мага. Ты предостерегал меня, как опасно ее притяжение. – Она встретила мой взгляд и вздернула подбородок. – Не так давно я поймала на этом тебя самого. Ты искушал себя, стоя на грани того, чтобы рухнуть в этот поток и раствориться в нем, распасться на отдельные нити, распуститься, как пряжа.
Это правда. Погружение в поток Силы пьянит. Она уносит всю боль и тревоги, и так хочется остаться там навсегда, раствориться, растаять… Это кажется таким правильным, таким манящим. Я испытывал это искушение, и не раз. И потом стыдился бы этого, если бы в те минуты не был таким напуганным. Или таким отчаявшимся.
– Мы должны вытащить его, – сказал я и чуть было не объяснил, почему это так важно. Но потом подумал, что если даже Неттл узнает, то все равно не разрешит нам попробовать.
– Нет. Не мы. Ты будешь держаться в стороне, папа. Потому что я впервые уловила в тебе это еще в Ивовом Лесу. Течение норовит унести вас обоих. – Она глубоко вздохнула и положила руку на едва округлившийся живот. – Если бы только Олух был здесь… Но даже если погода не испортится, ему все равно еще два дня ехать. – Она снова вспомнила обо мне. – Наверное, будет лучше, если ты уйдешь. И подними стены как можно выше.
Я не мог уйти. Чейд натянул одеяло до самого подбородка, вцепился в него и смотрел на Неттл так, будто он был мальчишкой, а она приближалась к нему, пряча розгу за спиной.
– Я принес ему маковую настойку. Чтобы снять боль. Может быть, если мы приглушим боль, он сможет лучше владеть собой.
Неттл покачала головой:
– Нельзя. Мы думаем, сейчас только боль и удерживает его в теле. Она напоминает ему, что у него вообще есть тело.
– Перед этим мы с ним разговаривали, и он вроде бы был в себе. Страдал от боли в ране, но рассуждал разумно. Мы советовались…
Она молча смотрела на меня, качая головой. В дверь снова постучали, и вошел Стеди.
Он кивнул мне и искренне улыбнулся:
– Фитц! Я так рад, что ты снова можешь быть самим собой здесь, в Оленьем замке!
– Спасибо, – только и смог ответить я.
Мой взгляд был прикован к Чейду. Старик смотрел на портрет своего брата, его губы беззвучно шевелились. Но Стеди не заметил этого, он беспокоился о сестре.
– Стоит ли тебе пытаться это сделать? – спросил он ее. – Разве тебе не пора отдохнуть?
Она устало улыбнулась ему:
– Стеди, я беременна, а не больна. Где остальные?
Он покосился на меня, словно считал, что я оценю шутку:
– Она верит, что стоит ей щелкнуть пальцами, и король примчится рысью как миленький. Он скоро придет, Неттл.
– Вы собираетесь работать только втроем? Для круга маловато. Вам понадобится моя помощь. – Я старался говорить так, чтобы они не заметили моего отчаяния.
Я хотел взять Чейда за руку, – может быть, прикоснувшись, я смогу и достучаться до его сознания.
Но Неттл шлепнула меня по руке:
– Нет. У нас есть двое одиночек, к которым мы сможем обратиться, если понадобится. Аметист и Харди не слишком общительны, но им дана большая Сила. А пока, я думаю, будет лучше, если лорда Чейда призовут обратно и не позволят больше покинуть тело те, кто близко его знает. Но не ты. – Неттл ответила на мой вопрос и указала мне на дверь. – Ты не можешь помочь нам. Ты будешь только отвлекать, в том числе и Чейда. И ты можешь сделаться еще более уязвимым. Душа Чейда истекает в поток Силы. И пытается утащить с собой тебя – понимаешь ты это или нет?
– Я должен остаться. Вы приведете его в чувство, и тогда мы с ним вдвоем попытаемся применить Силу. Это очень важно.
Неттл сурово уставилась на меня:
– Нет. То, что ты просишь об этом, уже показывает, как сильно тебя влечет поток.
Я выдержал ее взгляд. «Ах, Молли, если бы ты могла посмотреть на меня этим непреклонным взглядом…» Я взял себя в руки. Чейд всегда учил меня: интересы трона Видящих – прежде всего. А еще прежде – интересы самого Чейда. Но сейчас я должен полагаться на себя, потому что он утратил способность ясно мыслить.
– Все совсем не так. Дело не в искушении Силой. Дело в Би. Только что, когда мы разговаривали, Чейд признался мне, что его дочь, Шун, то есть Шайн, наделена Силой, но не обучена пользоваться ею. И что еще хуже, Чейд запечатал ее, чтобы никто не мог причинить ей вреда.
Пока я говорил, сердитое выражение на лице Неттл сменилось гневным. Но куда страшнее было видеть равнодушие Чейда к моему предательству. Он снова смотрел в стену, безвольно приоткрыв рот.
– Сам он не мог до нее дотянуться, чтобы передать снимающее печать слово. Если бы это удалось, она могла бы сообщить нам, где находится. Чейд не знал, почему у него ничего не получается – то ли ему не хватает Силы, то ли Шайн, испугавшись того, что творится вокруг, укрепила свою защиту. Мы хотели вдвоем попробовать пробиться к ней.
– Несмотря на то, что я запретила вам обоим пользоваться Силой?
– Я забыл об этом, – честно сказал я.
– И ты думаешь, я тебе поверю? – отчеканила она.
– Это правда! Я думал только о том, что это поможет найти Би.
Ее взгляд чуть потеплел… Нет, должно быть, мне показалось, потому что Неттл проговорила:
– И ты даже не подумал прийти ко мне, мастеру Силы, чтобы рассказать о том, что узнал, и спросить совета? – Она поджала губы, потом, словно против собственной воли, спросила: – Ты вообще хоть немного уважаешь меня?
– Конечно уважаю!
– Нет, ты любишь меня как отец, в этом я не сомневаюсь. Но чтобы ты уважал мои познания и умения… – Она резко оборвала себя, помолчала, потом хладнокровно спросила: – Какое слово отпирает стены Шайн?
– Он не сказал.
Она с серьезным видом кивнула:
– Замечательно. А теперь уходи. Мне нужно работать. – И снова указала на дверь.
– Я могу помочь. Он доверяет мне. Я знаю его как облупленного, я могу найти и вернуть его!
– Нет. Не можешь. Ты даже сейчас расточаешь себя, сам того не замечая. Вы каким-то образом связаны. И он цепляется за тебя, хочет утащить с собой.
Я открыл свой разум, пытаясь понять, правду ли она говорит. Разве меня что-то тянет? Или это просто…
– Прекрати немедленно! – рявкнула Неттл, и я тут же поднял стены.
– Помоги мне вернуться, – проговорил Чейд, и каждый волосок на моем теле встал дыбом.
– Верити? – прошептал я.
Забыв обо всем, я шагнул к нему, ища в его зеленых глазах темно-карие глаза короля, которому когда-то служил. Мне вспомнился давний сон Силы, в котором мой усталый король опустился на одно колено перед рекой из чистой сверкающей магии и погрузил обе руки по локоть в ее жгучий поток. А потом умолял меня помочь ему вырваться из ее неукротимой хватки.
– Не подходи, мальчик! – крикнул он, а моя дочь встала между мной и Чейдом и уперлась обеими руками мне в грудь.
– Папа. Посмотри на меня! – велела она, и когда я подчинился, она сказала: – Если придется, я позову стражу, чтобы тебя увели отсюда. Если придется, я буду вливать тебе в рот настой эльфийской коры до тех пор, пока ты не потеряешь способность удержать даже тоненькую ниточку Силы. Я не позволю тебе уйти. Ты нужен мне и моей сестре.
– Би… – тихо промолвил я, и, как волна откатывается от берега, всякое желание погрузиться в Силу покинуло меня.
Я заглянул в сверкающие глаза Чейда, и мне стало дурно.
– Спаси его, – попросил я Неттл. – Пожалуйста, спаси его.
А потом повернулся и вышел из комнаты.

Глава 20. Убить время

Провести лишенного Силы человека сквозь столпы возможно, но делать это следует лишь в случае крайней необходимости, поскольку и этому человеку, и сопровождающему его магу будет грозить большая опасность. Магу придется в равной мере сосредоточиться на месте назначения и сопровождаемом. Чем ближе они будут держаться, тем легче произойдет переход. Людям, хорошо знающим друг друга, достаточно просто взяться за руки. Именно так и рекомендуется поступать в подобных случаях. 
Иногда, очень редко, возникает нужда одному магу провести сквозь камни более одного человека зараз. Опасность в этом случае увеличивается как для лишенных Силы, так и для их провожатого, тем сильнее, чем больше людей и животных совершают переход. Ученику ни при каких обстоятельствах не следует пытаться сделать это. Подмастерье может провести не более двух существ и лишь тогда, когда нет иного выбора. Для мастера Силы предел не установлен, но и мастерам не рекомендуется брать с собой более пяти людей или животных. 
Опасностей, которые грозят в таких случаях, несколько. Путешествие может не завершиться, и вся группа навеки затеряется на путях Силы. Маг может появиться из камня истощенным настолько, что вскоре умрет (достаточно вспомнить описанный подмастерьем Беллом случай с мастером Элмундом). Лишенные Силы могут прибыть повредившимися в уме или не прибыть вовсе. 
Что же способствует успешному путешествию? Лучше всего, если маг раньше пользовался этим путем и хорошо знает именно эти камни. Многое говорит и о том, что путешествие будет безопаснее, если маг и сопровождаемые хорошо знают друг друга. 
Ни при каких обстоятельствах сквозь порталы не должны ходить беременные женщины, ибо они выйдут из камня с пустым чревом. Человека, лишившегося чувств, тоже лучше не пытаться пронести, равно как и маленьких детей. Любопытно, что животные переносят путешествия куда лучше, чем люди. 
Мастер Силы Арк, «Столпы Силы и порталы»

Лучший способ перестать мучиться размышлениями, известный мне, – взять топор и попытаться кого-нибудь зарубить. Достойных смерти врагов поблизости не было, но их отлично заменяет живое воображение. Так что я направился на тренировочный плац в поисках Фоксглоу.
День был ясным и холодным. Сама Фоксглоу была тепло одета, а вот от ее новобранцев уже валил пар. Она гоняла их в хвост и в гриву и ходила среди сражающихся, не стесняясь использовать учебный деревянный меч.
– Эта рука у тебя не защищена, болтается без дела и так и просит по ней рубануть, – сказала она одному из бойцов, добавив к словам звучный шлепок мечом, чтобы лучше запомнилось.
Я остановился на краю плаца и стал ждать, когда она обратит на меня внимание.
Думаю, Фоксглоу заметила меня гораздо раньше, но не стала подходить сразу, а еще немного погоняла молодежь, чтобы я посмотрел, как она работает. Мне показалось, что она успела завербовать в ряды моей стражи еще пять человек. Все они теперь носили знак Бастарда.
Наконец Фоксглоу разрешила своим подопечным передохнуть и подошла ко мне.
– Что ж, гордиться мне пока нечем, но они учатся понемногу. Я немедленно разошлю весть, что мы призываем в наши ряды опытных воинов. Возможно, это привлечет тех, кого выгнали из других отрядов по возрасту или из-за старых ран. Я дам им возможность проявить себя, и мы посмотрим, что из кого выйдет.
– Кто-нибудь из них дерется топором? – спросил я.
Фоксглоу вскинула бровь:
– Лили – вон она стоит – сказала, что умеет с ним обращаться, но я ее пока не проверяла. Еще Витал, наверное, мог бы научиться. Когда-нибудь. А что? Думаешь, нам пригодились бы рубаки, чтобы не ты один топором размахивал?
– Я думал, с кем бы потренироваться.
Она застыла, с удивлением глядя на меня. Потом резко втянула носом воздух, шагнула ближе и бесцеремонно пощупала мое плечо и предплечье. Ее удар в живот слева застал меня врасплох, но дух она из меня не вышибла.
– Ты уверен, что хочешь подраться? Это не очень-то по-королевски.
Я молча смотрел на нее, и она кивнула.
– Хорошо. Лили!
Женщина, которую она подозвала, оказалась моего роста и очень мускулистой. Фоксглоу отправила ее потренироваться с учебным утяжеленным топором и критически оглядела меня:
– Ты в этом наряде собираешься сражаться?
Мне не хотелось идти переодеваться – слишком долго, слишком много тревог успеют проснуться и начнут рвать меня на части.
– Сойдет и так.
– Нет. Не сойдет. Думаю, в стражнической кладовке найдутся старые кожаные куртки. Сходи-ка прямо сейчас, чтобы не заставлять Лили ждать.
Когда я развернулся, чтобы идти, она добавила:
– А пока подумай вот над чем. Ты начнешь вспоминать приемы и можешь решить, что способен применить их. И твое тело попытается выполнить приказ разума. Но ничего не выйдет. Постарайся не навредить себе сегодня. Ты еще успеешь восстановить форму. Не сразу и не до конца, но в достаточной мере.
Сначала я не поверил. Но задолго до того, как она закончила муштровать новобранцев, мне пришлось согласиться с ней. Лили сокрушила меня. Даже когда я представлял на ее месте одного из калсидийских наемников, укравших мою дочь, я не мог одолеть ее. Учебный топор, деревянный, но утяжеленный свинцовыми пластинами, весил как лошадь. Не знаю, о чем думала Фоксглоу, когда отослала Лили работать в паре с Виталом, или просто пожалела. Как только Лили ушла, капитан велела мне сходить в парильни и отдыхать. Я старался не слишком волочить ноги, покидая поле битвы после такого разгрома. Тренировка сделала свое дело. Я по-прежнему понятия не имел, как продвигается лечение Чейда, зато впал в уныние, по сравнению с которым тоска, навеянная эльфийской корой, казалась веселой поездкой на санях. Я убедился, что, даже если мне прямо сейчас представится возможность сразиться с похитителями дочери, все кончится тем, что меня убьют у нее на глазах. Думаю, я сидел в парильнях с таким угрюмым выражением, что никто не решился заговорить со мной. Может, я и выглядел так, будто разменял лишь четвертый десяток, но уже тридцать лет, как перестал быть тем мускулистым гребцом и воином, каким был в юности. Последние два десятка лет я вел тихую жизнь почтенного землевладельца, и мое тело изменилось соответственно.
Вскарабкавшись по лестнице, я обнаружил в коридоре Стеди, устало привалившегося к моей двери. Я отпер ее, и он молча вошел следом за мной.
Когда я закрыл за нами дверь, он заметил:
– К завтрашнему дню этот синяк на глазу приобретет чудный оттенок.
– Возможно.
Я разглядывал сына Баррича и Молли. Я успел опуститься до самого дна отчаяния, но тут дно провалилось, и я полетел еще глубже в бездну. У него были глаза Баррича и губы Молли…
– Я не знаю, как помочь твоей сестренке. Сегодня всего на миг нам открылась возможность найти ее вместе с Чейдом. Но тут же исчезла. И даже если мы найдем Би, я не смогу отбить ее у врагов. Моя Сила изорвана в клочья, и я уже не могу махать мечом так ловко, как раньше. Именно сейчас, когда я так нужен Би, я не могу помочь ей.
Глупые, бесполезные слова сами сорвались с моих губ. Пока я говорил, лицо Стеди оставалось бесстрастным. Потом он сделал два быстрых шага ко мне, схватил за плечи и как следует встряхнул.
– Прекрати, – прорычал он. – Из-за тебя мы все тонем в безнадежности, а нам нужно быть сильными. Фитц, ты пришел к нам, когда мой отец погиб. Это ты научил меня быть мужчиной. Так будь же им сам, во имя Эля! Подними стены! И не опускай их.
Меня охватили те же чувства, что бывают, когда обнаруживаешь, что вор срезал твой кошелек на базаре, – мгновенное замешательство, отчаянные попытки нашарить пропажу в надежде, что просто показалось… Нет, все верно. Мои стены и правда были опущены, а переживания хлестали через край, как вода во время паводка. Я рывком поднял стены и только потом осознал, что забрал для этого часть сил у Стеди. Верный своему имени, он стоял передо мной, как скала, сжимая меня за плечи.
– Поднял? – ворчливо спросил он.
Я кивнул.
– Вот так и держи теперь, – велел он, отпустил меня и отступил.
Мне показалось, что он покачнулся, но Стеди лишь засмеялся, поймав мой взгляд.
– Я споткнулся о твой половик. Вот и все.
Я сел на край кровати и снова проверил стены.
– Они достаточно крепкие? – спросил я.
Стеди медленно кивнул.
– Я сейчас сам не свой, – сказал я. Жалкое оправдание!
– Это верно, Том… Фитц. Нам всем не нравится сидеть и ждать известий, но больше мы ничего не можем сделать. Никто не винит тебя. Разве такое можно было предвидеть? Против нас использовали магию, столь же необоримую, как в те времена, когда красные корабли «перековывали» наши города. – Он невесело улыбнулся. – То есть это я так думаю. Я-то те времена не застал.
Я кивнул, хотя его слова ничуть не утешили меня.
Стеди сел рядом со мной.
– Ты запомнил что-нибудь необычное во время прохода сквозь камни?
– Думаю, Чейд потерял сознание в тот самый миг, когда втащил меня в камень, поэтому он не использовал свою Силу во время перехода. – Мне не хотелось вспоминать об этом. – Я сознавал, что мы путешествуем сквозь камни. И сознавал, кто я, гораздо отчетливее, чем когда-либо во время таких переходов. Я пытался удержать Чейда, не дать ему раствориться, но для этого мне пришлось опустить собственные стены. Если ты понимаешь, о чем я.
Он кивнул, нахмурившись:
– Ты знаешь, что у меня нет таланта к обращению с Силой. Я чувствую ее. Я крепок и могу делиться здоровьем, но сам направлять Силу не могу. Могу помогать другим, но сам работать с ней не умею.
Я кивнул.
– Мне иногда кажется, что я вовсе не наделен Силой, – продолжил он. – Думаю, я всего лишь человек, способный делиться.
Я снова кивнул:
– Барричу в этом не было равных.
Он сглотнул:
– Я ведь едва знаю свою младшую сестру. Ивовый Лес далеко, и она почти не была частью моей жизни. Я видел ее несколько раз, но она показалась мне… ну, недалекой. Словно не настоящий человек, а так… Вот я и не узнал ее как следует. И теперь жалею об этом. Знай, если тебе понадобится моя сила, моя помощь, тебе достаточно попросить.
Я знал, что он говорит искренне. И знал, что он очень мало чем может помочь мне.
– Тогда присматривай за старшей сестрой и защищай ее, как только сможешь. Я не знаю, куда заведет меня судьба. Оставайся здесь с Неттл и береги ее.
– Разумеется. – Он посмотрел на меня, как на дурачка. – Она моя сестра. А я вхожу в королевский круг магов Силы. Разве я могу не защищать ее?
И в самом деле. Я почувствовал себя глупо.
– Как там Чейд? Ему лучше?
Стеди помрачнел. Он посмотрел в пол, потом поднял глаза и открыто встретил мой взгляд.
– Нет. Не лучше. – Он зачесал пальцами волосы назад, вздохнул и спросил: – Что ты знаешь о его опытах с камнями и столпами Силы?
Мое сердце упало.
– Почти ничего.
– Его всегда очень интересовал Аслевджал. Чейд верил, что Элдерлинги оставили огромные знания в этих маленьких кусочках камня и резьбе на стенах. Он часто наведывался на остров. Сначала он предупреждал круг, куда направляется и как долго собирается там оставаться. Но потом стал бывать там все чаще, и тогда Неттл велела ему прекратить. Она утверждала, что имеет на это право как мастер Силы, а Чейд возражал, что ради знаний, которые он надеется получить, можно и рискнуть «жизнью одного старика», как он выразился. Потребовалось вмешательство короля Дьютифула, чтобы Чейд подчинился.
То есть это мы думали, что он подчинился. Он перестал уходить из замка к Камням-Свидетелям. Но зато он узнал, изучая высеченные на камнях надписи, что есть еще один камень Силы, заложенный прямо в стену Оленьего замка. А может, этот камень был тут с самого начала. Нам удалось найти признаки того, что укрепления часто строились вокруг таких камней. И есть сведения, что когда-то в Большом зале герцогского дворца Калсиды стоял круг столпов Силы. Они давно опрокинуты, утверждают наши шпионы… Ой, прости. В общем, внизу, в темницах замка, в одной из стен есть камень Силы, на котором высечена руна Аслевджала. Чейд пользовался им, и часто. А чтобы никто не узнал, покидал замок поздно ночью и возвращался к утру…
От волнения я сжал кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. Если верить Прилкопу, это самый опрометчивый способ использования камней. Много лет назад он предупреждал меня не ходить сквозь камни дважды на протяжении двух дней. Я не послушался и в результате проблуждал в камнях несколько недель. Чейд действительно серьезно рисковал.
– Все выяснилось, только когда он стал пропадать. Однажды он исчез. Весь день и еще полдня мы не могли найти его, а потом обнаружили на лестнице, ведущей из подвалов. Он шел, спотыкаясь, и тащил на плече мешок с камнями памяти.
На миг я разозлился:
– И никому не пришло в голову сказать мне?
Стеди посмотрел на меня удивленно:
– Это не мне было решать. Я не знаю, почему тебе ничего не сообщили. Возможно, Чейд их упросил. Неттл, Дьютифул и Кетриккен были ужасно злы на него и испуганы после того случая. Думаю, тогда он на самом деле прекратил свои опыты. – Он покачал головой. – Зато завел привычку часами перебирать принесенные им бруски из камня памяти. Он держал их у себя в покоях и, мы думаем, занимался ими вместо того, чтобы спать. Однажды Неттл упрекнула его за рассеянность, тогда-то он и объяснил, чем занимается. Когда Неттл велела отнести камни в библиотеку и ограничить его доступ к ним, Чейд был вне себя от злости. Но это была не злость взрослого человека, а скорее гнев ребенка, у которого отобрали любимую игрушку. С тех пор прошло больше года. Мы думали, он сумел подавить свою жажду Силы. Но вероятно, эти два последних путешествия, одно так скоро после другого, пробудили ее.
Я перебрал в памяти случаи, когда Чейд приходил повидаться со мной. Он приводил с собой Риддла. Неттл должна была знать об этих путешествиях, если Риддл был с ним. Ведь правда?
– Он сознаёт, что происходит с ним? Понимает, что сам это делает?
– Мы не знаем. Он говорит бессвязно. Вспоминает дела минувших дней. Неттл чувствует, что он перебирает события прошлого перед тем, как дать потоку Силы унести их. Меня послали к тебе по двум причинам. Во-первых, чтобы помочь тебе укрепить стены. Неттл опасается, что Чейд будет цепляться за тебя, пытаясь унести твое сознание с собой. Во-вторых, чтобы попросить у тебя коры дерева делвен. С Внешних островов. Той, что почти полностью подавляет Силу, если напоить человека ее настоем.
– У меня не так уж много осталось. Мы почти все использовали в Ивовом Лесу.
На лице Стеди отразилось беспокойство, и он сказал:
– Пусть даже немного, нам все равно пригодится.
Кора по-прежнему лежала в моей дорожной сумке. Никто не разобрал ее с тех пор, как нас с Чейдом почти что волоком доставили в наши комнаты. Я нашел травы и дневник, куда Би записывала свои сны, на самом дне. Коры оставалось всего два пакетика. Я посмотрел на них, потом с неохотой протянул Стеди. Достать эту кору было нелегко. Хватит ли такого количества, чтобы помочь Чейду? А вдруг она разрушит его способность направлять Силу, которую он так мучительно развивал в себе долгие годы? А если он не сможет работать с Силой, то как поможет мне отыскать Шайн и сказать ей заветное слово? Я стиснул зубы. Пора уже начать доверять Неттл. Пора проявить уважение к знаниям, полученным ею нелегким трудом.
И все же я не удержался и сказал:
– Только осторожно. Это очень сильное средство.
Стеди взвесил на руке крохотные свертки:
– На это мы и надеемся. Неттл рассчитывает, что, если полностью отгородить его от потока Силы, он сможет снова найти себя. И мы сохраним то, что от него еще осталось. Спасибо тебе.
Стеди ушел, а я остался сидеть и смотреть на закрытую дверь. То, что от него еще осталось… Я встал, сжимая в руке дневник Би, потом снова сел. В таком состоянии Чейд точно не поможет мне найти Шайн. Прежде всего нужно укрепить разум Чейда и добиться, чтобы он сказал нам ее заветное слово. И в этом я не могу ничем помочь. Мне остается только ждать.
Меня уже тошнило от ожидания. Ждать было так мучительно, будто с меня живьем сдирали кожу. Больно было думать о том, что́, быть может, приходится терпеть Би в эту самую минуту. Я снова и снова говорил себе, что напрасно мучаюсь, представляя, как она страдает от боли, страха, холода или голода. В руках бессердечных людей. Все напрасно. Надо занять разум тем, что я могу сделать, чтобы вернуть ее. И как я убью тех, кто посмел прикоснуться к ней.
Я опустил глаза на тетрадь Би. Это был мой подарок – стопка хорошей бумаги в крепком кожаном переплете с вытисненным рисунком в виде ромашек. Я сел и открыл первую страницу. Правильно ли я поступаю, читая личный дневник Би? Что ж, я-то знал, как часто она сама шпионила за мной!
На каждой странице было короткое описание сна. Некоторые оказались прекрасны, как поэмы. Часто Би дополняла записи рисунками. Я нашел изображение женщины, спящей в саду среди цветов, над которыми вились пчелы. На следующей странице был нарисован волк. Я невольно улыбнулся – Би явно срисовала его с фигурки Ночного Волка, много лет стоявшей на каминной полке у меня в кабинете. Под ним была поэтичная история про Волка с Запада, который придет и отомстит за своих подданных, стоит только воззвать к нему. На следующей странице было двустишие о человеческой судьбе, заключенное в простую рамку из кругов и колес: «Все, о чем он мечтал, все, чего он боялся, за год сбылось». Еще несколько страниц были заняты стихами о цветах и желудях. А дальше, на странице, сверкавшей пронзительно яркими красками, был сон о Человеке-Бабочке. На рисунке был настоящий Человек-Бабочка, бледнолицый, запредельно бесстрастный, с крыльями бабочки на спине.
Я закрыл тетрадь. Этот сон сбылся. Совсем как Шут в юности, Би записала свой сон, и сон оказался пророчеством. Я старался забыть безумные речи Шута о том, что Би – его дочь, что она родилась Белой Пророчицей. Однако вот оно, доказательство, и отрицать его трудно.
Потом я покачал головой. Сколько раз я упрекал Шута, что он подгоняет свои пророчества к событиям, происходящим впоследствии? Вот и здесь наверняка что-то в том же роде. Не было никакого Человека-Бабочки, была женщина в плаще с узором, напоминающим крылья. Я подавил свои сомнения, затолкал их в дальний чулан и заколотил дверь молотком неверия. Би – моя дочь, моя девочка, я верну ее домой, и она станет маленькой принцессой дома Видящих. Но от этой мысли внутри у меня все снова сжалось. Я сидел, обнимая тетрадку, словно родное дитя, и шептал: «Я найду тебя, Би. Я верну тебя домой». Мое обещание было ничем, как воздух, который я выдыхал, произнося эти слова.

Я жил в безвременье. Когда-то Би была дома, и все было хорошо. И когда-нибудь снова наступит время, когда она будет дома и в безопасности. А между этими временами разверзлась пропасть сомнений и неведения, в которую я провалился. Я метался между отчаянием и надеждой. Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, я верил, что пришли известия о моей дочери, но потом оказывалось, что это просто посыльный принес кому-то новый камзол, и я вновь погружался в отчаяние. Неуверенность пожирала меня заживо, беспомощность связывала по рукам и ногам. И я должен был скрывать и то и другое.
Следующие три дня были самыми долгими в моей жизни. Я ходил по кругу, как часовой, бесконечно вышагивающий вдоль стены. Став принцем Фитцем Чивэлом, я начал обедать со своей семьей, на глазах у всех, кто собирался в Большом зале. Раньше я и не задумывался, как редко Видящим удается побыть наедине с собой. Мне приходили бесчисленные приглашения. Эш по-прежнему прибирал – или Спарк прибирала? – в моей комнате, раскладывая послания аккуратными стопками. Не имея возможности посоветоваться с Чейдом, я показывал Кетриккен те, что казались Эшу важными. Когда-то я помогал королеве ориентироваться в течениях придворных интриг, а теперь она направляла меня, говоря, какие приглашения принять, какие вежливо отклонить, а какие отложить на потом.
И вот, после тренировочного боя на топорах с бойцами моей стражи на рассвете, я отправился на верховую прогулку с двумя мелкими аристократами из Бакка и принял приглашение поиграть в карты вечером. Весь день я запоминал, кого как зовут, кто чем интересуется, и вел ничего не значащие беседы. Я с вежливой улыбкой отделывался общими словами, когда меня спрашивали о чем-то, и, как мог, старался быть больше подспорьем, чем обузой трону Видящих. И все это время в глубине моей души бурлила тревога за дочь.
Пока что нам удавалось подавлять слухи о том, что произошло в Ивовом Лесу. Меня беспокоило, как мы будем скрывать правду, когда в Олений замок вернутся Баламуты. Рано или поздно всем станет ясна связь между Томом Баджерлоком и Фитцем Чивэлом Видящим. И что тогда?
Никто не знал, что дочь династии Видящих похищена, и лишь горстке посвященных было известно, что похитили младшую сестру Неттл. Мы не говорили об этом никому, кроме своих. Если бы стало известно, что калсидийские наемники проникли в Бакк и невидимыми разъезжают по нашим дорогам, началась бы паника. Пошли бы разговоры, что король не защищает своих подданных. Умалчивать о нашем горе было все равно что сдерживать подступающую к горлу рвоту. Я презирал человека, который с неизменно вежливой улыбкой сидел за карточным столом или поддерживал беседу благородных леди о цене породистой лошади. Это был принц Фитц Чивэл Видящий, и я надеялся, что никогда не буду таким. Я вспомнил, как Кетриккен ничем не выдавала тревоги в те дни, когда исчез ее непослушный сын Дьютифул. Вспомнил, как Эллиана и ее дядя Пиоттр, скрывая, что их родственников держат в заложниках, осторожно вели танец, который должен был завершиться ее обручением с Дьютифулом. Тяжело было думать о том, что на Ивовый Лес напали те самые люди, что стояли за похищением матери и сестренки Эллианы. Как бы там ни было, я был не первым, кому приходилось носить в своем сердце боль и скрывать это. Я знал, что это возможно, и каждое утро лепил перед зеркалом невозмутимое выражение. И как бы сильно мне ни хотелось перерезать себе глотку, я всего лишь подстригал бороду, запретив себе промахиваться.
Каждый день я навещал Чейда. Это было почти то же самое, что навещать любимое дерево в саду. Кора дерева делвен заглушила его Силу, он перестал таять, зато стало ясно, сколь мало осталось от прежнего Чейда. Стеди находился при нем неотлучно. Я говорил с Чейдом о пустяках. Он вроде бы слушал, но почти никогда не отвечал. Слуга приносил еду для нас троих. Чейд ел сам, но иногда замирал, словно забывая, что он делает. Когда я пытался говорить с ним о Шайн, он проявлял скорее вежливый интерес. Однажды я прямо спросил, какими словами он запечатал ее Силу, и он уставился на меня не столько встревоженно, сколько непонимающе.
Тогда я попытался надавить на него, заставить признать хотя бы то, что у него есть дочь, но вмешался Стеди:
– Дай ему время вернуться. Ему еще нужно найти кусочки себя и собрать их вместе.
– Откуда тебе-то знать? – спросил я.
– Маленькие бруски камня памяти, принесенные Чейдом, содержат множество полезных сведений. Неттл думает, их нарезали мелко, чтобы работать с ними было не так опасно. Мы никому не позволяем брать сразу много брусков или использовать их в одиночку. После изучения каждого бруска составляется отчет о том, что удалось узнать. Мне доверили изучить брусок, где говорилось о тех, кто потерял себя в погоне за знаниями. Я написал отчет. Мы с Неттл считаем, это очень похоже на то, что произошло с лордом Чейдом. Мы надеемся, что если мы, положив конец рассеиванию, дадим ему время и возможность отдохнуть, то он опомнится и снова станет собой.
Помолчав, он добавил:
– Фитц, я могу только догадываться, как он важен для тебя. Когда мы потеряли отца, ты не пытался занять его место. Но ты оберегал мою мать, братьев и Неттл, как только мог. Сомневаюсь, что ты делал это только из любви к матери. Думаю, ты понимал нашу потерю. Я всегда буду перед тобой в долгу. И я клянусь, что сделаю все возможное, чтобы вернуть Чейда. Ты считаешь, что его знания помогут спасти Би. Нам всем не нравится, что приходится сидеть и ждать известий вместо того, чтобы действовать. Поверь: то, что я делаю, я делаю потому, что не знаю способа привести быстрее Чейда в чувство.
И это невеликое утешение было самым лучшим, что я почерпнул из этих визитов.
В ту ночь я не мог заснуть и пытался занять свои мысли. Я прочел несколько свитков о Силе и отчетов о том, что удалось узнать из брусков камня памяти. Кетриккен и Эллиана велели своим писарям искать в библиотеке любые упоминания о городе Клеррес, где живут Белые Пророки. Четыре свитка были отложены для меня. Я просмотрел их – сплошь слухи и легенды, щедро приправленные суевериями. Я оставил их, чтобы Эш потом прочел Шуту, и утешился мыслью о том, что могу отравить там все колодцы. Количество необходимого яда зависит от уровня воды. Я заснул, погрузившись в подсчеты.

Следующий день тянулся медленно. Я с трудом дождался его конца, как и накануне. Новый день принес вьюгу, задержавшую возвращение Летучего отряда. Ни от Одаренных, ни от разъездов стражи, которые разослал Дьютифул, не было никаких вестей о чужеземных солдатах. Было нелегко цепляться за эту надежду, но еще труднее – оставить ее. Я уповал на то, что, если метель уляжется, Олух скоро вернется, и тогда мы выведаем у Чейда заветное слово Шайн и передадим его, воспользовавшись Силой. Я, как мог, старался отвлечься, но каждая минута ожидания казалась бесконечной.
По меньшей мере дважды в день я навещал Шута. Драконья кровь продолжала преображать его, да так быстро, что становилось страшно. Шрамы на его лице и нарочно оставленные следы пыток на щеках и лбу стали сглаживаться. Пальцы распрямились, и хотя он по-прежнему хромал, но уже не вздрагивал от боли при каждом шаге. Он ел с волчьим аппетитом, и Эш следил, чтобы ему всегда было чем утолить голод.
В комнату, которая теперь стала логовом Шута, Спарк чаще всего приходила в обличье Эша, но теперь я время от времени видел ее в разных частях замка как девушку и только диву давался. Она не просто переодевалась, нацепив кружевной чепец с пуговками, она полностью преображалась. В роли Эша она была прилежным и вдумчивым слугой, но иногда на мальчишеском лице мелькала улыбка девочки по имени Спарк. Ее взгляды, брошенные искоса, были не кокетливыми, а загадочными. Несколько раз я заставал ее в покоях Чейда, когда она прибирала по мелочи или приносила чистую воду для умывания. При таких встречах она скользила по мне взглядом, будто мы незнакомы, так что и я ничем не показывал, что знал ее в другом качестве. Интересно, знал ли про ее двойственность кто-то, кроме Чейда и нас с Шутом?
Тем утром, поднявшись по лестнице после ежедневной учебной схватки на топорах со своими стражниками, я застал у Шута именно Эша. Шут, одетый в черно-белый халат, сидел у рабочего стола Чейда, а Эш отчаянно пытался привести в порядок его отросшие волосы. Наряд моего друга напомнил мне о временах, когда он был шутом короля Шрюда. Теперь на его голове отрастали новые волосы, похожие на пух только что вылупившегося цыпленка, а старые, более длинные пряди, свисали тусклыми жгутами.
Преодолев последнюю ступеньку, я услышал голос Эша:
– Нет, это безнадежно. Лучше я подстригу все так, чтобы они были одной длины.
– Пожалуй, ничего лучше сделать нельзя, – согласился Шут.
Эш стал срезать ножницами прядь за прядью, раскладывая их на столе, и Пеструха тут же подошла полюбопытствовать.
Я приблизился совсем тихо, но Шут встретил меня вопросом:
– Какого цвета мои новые волосы?
– Как спелая пшеница, – опередил меня Эш. – Но еще больше они похожи на одуванчиковый пух.
– Такими они были во времена нашего детства, – сказал я. – Вечно парили облаком вокруг головы. Шут, наверное, тебе придется побыть отцветшим одуванчиком до тех пор, пока волосы не отрастут достаточно, чтобы стянуть их в хвост.
Шут потянулся потрогать свою шевелюру, и Эш с недовольным фырканьем оттолкнул его руку.
– Столько перемен и так быстро. И все равно каждый раз, проснувшись, я не могу надивиться тому, что живу в тепле, чистоте и сытости. Боль по-прежнему всегда со мной, но это боль выздоровления, ее можно потерпеть. Я почти радуюсь тому, как все свербит и колет, ведь каждый свербеж и каждое колотье означает, что я иду на поправку.
– А зрение? – отважился спросить я.
Он уставился на меня драконьими переливающимися глазами:
– Я различаю свет и тьму. Больше почти ничего. Вчера, когда Эш прошел между мной и очагом, я смог различить на фоне огня его силуэт. Немного, конечно, но хоть что-то. Я стараюсь быть терпеливым. Как там Чейд?
Я покачал головой, но тут же спохватился, что он не видит моего жеста.
– Все так же, насколько я могу судить. Рана от меча заживает, но медленно. Кора дерева делвен отрезала его от Силы. Я знаю, что он использовал ее, чтобы поддерживать здоровье. Думаю, он и травы, помогающие против старения, пил. А теперь больше не пьет. Мне мерещится, что его морщины становятся глубже и лицо делается все больше осунувшимся, но…
– Вам не мерещится, – тихо сказал Эш. – Каждый раз, когда я захожу в его комнату, то вижу, что он еще чуть-чуть постарел. Как если бы все изменения, которых он добился с помощью магии, стираются и настоящий возраст настигает его.
Закончив стрижку, Эш положил ножницы на стол. Пеструха постучала по блестящим лезвиям клювом, потом решила пригладить собственные перышки.
– Что толку с того, что они не дали ему умереть от Силы, если теперь он умрет от старости? – добавил Эш.
Мне нечего было ответить. Я старался не думать об этом.
А Эш задал новый вопрос:
– И что будет со мной, если он умрет? Я понимаю, плохо думать о себе, когда другой человек страдает, но не думать я тоже не могу. Он был моим учителем и защитником тут, в Оленьем замке. Что будет, если он умрет?
Мне не хотелось думать о таком повороте событий, но я постарался успокоить его:
– Леди Розмари унаследует обязанности Чейда. А ты станешь ее учеником.
Эш покачал головой:
– Вряд ли она оставит меня здесь. Мне кажется, она недолюбливает меня настолько же, насколько был добр со мной лорд Чейд. Она считает, что он был слишком снисходителен. Если он умрет, леди Розмари, наверное, прогонит меня и наберет более почтительных учеников. – И он добавил чуть тише: – А мне останется только то, другое ремесло…
– Нет, – отрезал Шут, опередив меня.
– Тогда, может быть, вы возьмете меня своим слугой? – спросил Эш так жалобно, как мне редко доводилось слышать.
– Я не могу этого сделать, – с сожалением ответил Шут. – Но я уверен, Фитц устроит тебя, прежде чем мы уедем.
– Куда уедете? – спросил Эш, озвучив мои мысли.
– Туда, откуда я явился. Нам предстоит нелегкое и опасное дело. – Он обратил ко мне слепые глаза. – Фитц, я сомневаюсь, что нам нужно ждать, пока восстановится твоя Сила или мое зрение. Думаю, через несколько дней я уже смогу отправиться в путь. Тогда и выступим, не откладывая.
– Эш прочитал тебе свитки, которые я отложил? Или, может быть, Спарк сделала это?
Девочка усмехнулась. Но мне не удалось сбить Шута с мысли.
– От них никакого прока, как ты сам прекрасно понял, Фитц. Тебе не нужны старые рукописи или карта. У тебя есть я. Вылечи меня. Восстанови мне зрение, и мы сможем отправиться в Клеррес.
Я заставил себя промолчать и глубоко вздохнуть. Терпение. Все его мысли – о том, как разрушить Клеррес. И я понимаю его, но и разум, и сердце заставляют меня оставаться на месте, обрекая на мучительное ожидание. Я сомневался, что Шут прислушается к доводам рассудка, но решил попробовать.
– Шут… Ты что, совсем не понял, что случилось с Чейдом и как это сказалось на мне? Я сейчас не рискну прикоснуться к Силе – ни чтобы исцелить тебя, ни чтобы войти в камень самому. Провести тебя с собой? Нет. Ни один из нас не выйдет из камня.
Он открыл рот, чтобы возразить, но я заговорил громче:
– И я все равно не покинул бы Олений замок, пока не исчезнет последняя надежда получить известие о том, где находится Би в пределах Шести Герцогств. Одаренные сейчас ищут ее. Может быть, Чейд еще поправится и поможет нам поговорить с Шун. Неужели я должен мчаться в Клеррес, плыть на корабле несколько месяцев, бросив Би на милость похитителей, когда в любую минуту из Шокса или Риппона может прийти весть о ней? Знаю, тебе не терпится отправиться в путь. Оставаться на месте и ждать известий мучительнее, чем поджариваться заживо. Но я лучше вытерплю эту пытку, чем брошусь вперед очертя голову и оставлю Би без помощи. А когда мы отправимся в Клеррес, когда мы выдвинемся в поход, чтобы обрушить на них нашу месть, то лучше поплывем на корабле, взяв с собой армию. Или ты правда думаешь, что я могу явиться в далекий город, взять приступом его стены, убить тех, кого ты ненавидишь, и вернуться целым и невредимым вместе с освобожденными пленниками?
Шут улыбнулся, и по спине у меня побежали мурашки, когда он тихо сказал:
– Да. Да, я верю, что мы можем это сделать. Более того, я считаю, это наш долг. Потому что знаю: там, где армия будет разбита, смогут одержать победу убийца-одиночка и тот, кто знает, как у врага все устроено.
– Так дай мне быть убийцей, Шут! Я ведь сказал, мы с тобой обрушим на них нашу месть. И так и будет. Ненависть горит в моем сердце не менее жарко, чем в твоем. Но если твоя ненависть – лесной пожар, то моя – пламя в кузнечном горне. Если ты хочешь, чтобы я разобрался с ними как убийца, позволь мне сделать это так, как меня учили. Грамотно. Верно. С ледяным сердцем.
– Но…
– Нет, послушай. Я сказал, что их кровь прольется. Так и будет. Но не ценой жизни и благополучия Би. Я найду ее, верну домой и пробуду с ней столько, сколько потребуется, чтобы она пришла в себя и смогла пережить мою отлучку. Би – прежде всего. Так что смирись с тем, что месть откладывается, и используй это время с толком. Тебе нужно восстановить силы и здоровье, а я тем временем уже начал восстанавливать старые умения.
Потрескивал огонь в очаге. Эш стоял неподвижно, словно часовой, прерывисто дыша. Его взгляд метался от меня к Шуту и обратно.
– Нет, – сказал Шут наконец. Он был непоколебим.
– Ты что, не слышал ничего из того, что я сказал? – возмутился я.
Теперь уже он повысил голос:
– Я все слышал. И кое-что из того, что ты сказал, имеет смысл. Мы подождем какое-то время, однако я не думаю, что с этого будет прок. Хотя как замечательно было бы для нас с тобой, если бы ожидание не оказалось напрасным! Я держал ее всего несколько мгновений, но в эти мгновения между нами зародилась связь. Не знаю, как описать это тебе. Ко мне вернулось зрение. И пусть мои глаза остались слепы, я снова мог видеть будущее. Все возможные пути, все важнейшие перекрестки дорог. И впервые в жизни я обнимал кого-то, кто видел это вместе со мной. Кого-то, кому я мог бы передать все, чему успел научиться сам. Кого-то, кто стал бы моим наследником, подлинным Белым Пророком, не испорченным Слугами.
Я не проронил ни слова. Чувство вины душило меня. Это я разрушил их объятие, вырвал Би из его рук и несколько раз вонзил нож ему в живот.
– Но если сегодня придет весть о том, где теперь Би, а завтра ты вернешь ее домой, то послезавтра мы должны отправиться в путь.
– Я не брошу ее снова!
– Конечно нет. И я тоже не брошу. Би будет там, где безопаснее всего. Она отправится с нами.
Я уставился на него с открытым ртом:
– Ты сошел с ума?
– Конечно! Можно подумать, ты сам не знаешь. Кто ж не сойдет с ума под пытками? – Он невесело рассмеялся. – Послушай меня. Если Би – твоя истинная дочь, если в ее душе горит тот же огонь, что и у тебя, она сама захочет пойти с нами и уничтожить это гнездо зла.
– Если?! – возмутился я.
Жуткая улыбка озарила его лицо.
– А если она мое дитя, в чем я не сомневаюсь, то, когда ты найдешь ее, выяснится, что она уже знает свою судьбу: она должна отправиться с нами и помочь нам. Ей откроется это будущее в видениях.
– Нет. Меня не волнуют ее видения и твои советы. Я не повезу своего ребенка на войну!
Он улыбнулся еще более зловеще:
– Тебе и не придется. Это она поведет тебя.
– Ты спятил. А я устал до изнеможения.
Я отошел от него в другой конец комнаты. Впервые после возвращения Шута мы поспорили так, что почти поругались. Уж он-то лучше всех на свете должен был понимать мои муки. В эти дни я совсем не хотел с ним ссориться. В моей душе осталось уже так мало веры и понимания происходящего, что, когда Шут заставил меня усомниться в себе, я воспринял это как нападение.
Я расслышал, как Эш шепчет ему:
– Знаете, а он ведь прав. Вам надо сперва поправить здоровье. Я помогу вам в этом.
Я не разобрал, что ответил Шут, но Эш добавил:
– И об этом я тоже позабочусь. Когда придет время, все будет готово.
Убедившись, что опять владею своим голосом, я заговорил снова. Ни злости, ни обиды не прозвучало в моих словах, когда я попросил:
– Расскажи мне о последователях той женщины. Не о наемниках, а о бледных. Я не понимаю… Они белые или белые отчасти? Если Слуги так дурно обращаются с ними, почему эти люди делают все, что скажет эта Двалия? Почему мы должны перебить их? Ведь они будут только рады освободиться из-под ее власти, верно?
Шут медленно покачал головой и заговорил спокойно и рассудительно. Может быть, он и сам отчаянно хотел примириться со мной.
– Дети верят в то, что им говорят. Они считают, что следуют «пути», Фитц. Они умеют лишь подчиняться Двалии. Если они не работают на нее, то считаются бесполезными. А от бесполезных избавляются. Умерщвляют в детстве. Если повезет – быстро и безболезненно. Кое-кого из их сотоварищей напоили на ночь ядом. Непослушных или бесталанных обращают в рабов. Тех, в ком есть хоть невеликий талант, оставляют жить, покуда они послушны. Многие со временем начинают верить в то, что им внушают. Они не пожалеют никого, исполняя ее приказы. Не пожалеют и собственной жизни и жизни любого, кто станет им противостоять. Они фанатики, Фитц. Прояви к ним хоть каплю милосердия, и они убьют тебя.
Некоторое время я молча размышлял. Эш притаился, ловя каждое наше слово.
Наконец я прокашлялся и заговорил:
– Выходит, нет никакой надежды заставить их восстать против Двалии. Нет никакой надежды обратить их в союзников.
– Если ты сумеешь разыскать тех, кто похитил Би… Я имею в виду не наемников, а тех, кто все задумал, – небелов, Двалию… Тебе может показаться, что они добрые. Молодые. Запутавшиеся. Что они просто подчинялись приказам. Не верь им. Не доверяй им. Не проявляй ни милосердия, ни сострадания. Каждый из них мечтает о могуществе. Каждый из них видел, что Слуги творили с его товарищами. И каждый сделал свой выбор, решив служить им и подчиняться. Любой из них куда более вероломен, чем ты можешь себе представить.
Я не знал, что сказать. И эти люди держат в плену мою Би? Я мог бы бросить против них свою стражу или попросить у Дьютифула войско. Но мой гнев остыл, едва я представил себе, как Би, такая маленькая и слабая, пытается выжить среди битвы. Грохочут копыта, лязгают мечи… А если Двалия и ее небелы решат убить мою дочь, лишь бы не отдавать ее нам? У меня не хватало духа спросить, возможно ли такое.
– Они никогда не пойдут против Двалии, – с неохотой признал Шут. – Даже если вам удастся настигнуть их до того, как они покинут Шесть Герцогств, а мне в это не очень-то верится, небелы будут защищаться до последней капли крови. Им такого нарассказывали о внешнем мире, что они предпочтут умереть, чем попасть в плен.
Некоторое время он задумчиво молчал. Эш убрал ножницы и стал подметать состриженные волосы.
– Ладно. Хватит изводить друг друга. Мы оба считаем, что ехать в Клеррес необходимо. Не будем пока обсуждать, когда и каким путем мы туда отправимся. Давай подумаем о том, что мы можем спланировать. Добравшись до Клерреса, нам придется одолеть две линии укреплений вокруг школы. И даже когда мы очутимся внутри, выжечь это паучье гнездо будет не так-то просто. Думаю, лучше положиться на скрытность и хитрость, чем на силу.
– Хитрость – это то, что я умею, – негромко сказал Эш. – Я мог бы пригодиться вам.
Шут с интересом покосился на него, но я отрезал:
– Нет. Может быть, за свою короткую жизнь ты успел набраться печального опыта, но я не беру в такие опасные переделки детей. Речь идет не о том, чтобы заколоть кого-то в темноте или подсыпать яду в суп. Шут говорит, их там десятки. Возможно, сотни. Это задача не для ребенка.
Я тяжело опустился в кресло у стола рядом с другом:
– Шут, это не такое простое дело. Пусть ты и убедил меня, что все Слуги до единого должны умереть, я все равно сомневаюсь, что смогу это сделать. Я не занимался тихой работой так же долго, как и не дрался на топорах, и мои навыки подзабылись. Ты и сам это знаешь. Да, те, кто похитил Би и Шун, уже покойники. С той самой минуты, как ворвались в мой дом. Я убью их всех, но так, чтобы не подвергать опасности мою дочь и Шун. И тех, кто причинил боль тебе, тоже. Да. Но остальные? Ты просишь меня вырезать целое поселение. Кажется, ты значительно переоцениваешь мои возможности.
На его лице промелькнуло множество чувств, и не все из них я успел уловить. Страх. Отчаяние. Сомнение в том, что я могу не доверять его суждениям. В конце концов Шут лишь печально покачал головой:
– Фитц, неужели ты думаешь, что я стал бы просить тебя о таком, если бы у нас был выбор? Ты, наверное, решил, что я хочу убить их, просто чтобы обезопасить себя. Или отомстить. Но это не так. На каждого из тех, кого мы должны убить, приходятся десять, двадцать тех, кого держат в рабстве и неведении. Тех, кого мы можем освободить, чтобы они зажили по собственному разумению, как получится. Дети, которых заставляют спариваться, как скот, родных и двоюродных братьев с сестрами. Тех, кто рождается увечным или без признаков Белой крови, уничтожают так же бездумно, как ты выпалываешь сорняки на огороде. – Его голос дрогнул, и руки, лежавшие на столе, затряслись.
Эш потянулся к Шуту, чтобы утешить его прикосновением, но я покачал головой – вряд ли Шут хотел, чтобы к нему прикасались в эту минуту.
Он умолк и крепко сцепил пальцы, пытаясь успокоиться. Пеструха бросила прихорашиваться и подскочила по столу ближе к нему.
– Шут? Шут?
– Я здесь, Пеструха, – сказал он ей, будто ребенку, и протянул руку.
Птица уселась ему на запястье, и Шут даже не дернулся. Тогда она вскарабкалась по его руке выше, помогая себе клювом, уселась на плече и стала клювом приглаживать его волосы. Я заметил, что Шут немного расслабился и перестал стискивать зубы. И все же голос его был слишком невыразительным, когда он заговорил.
– Фитц… Ты понимаешь, что именно для этого они похитили Би? Наше дитя? Она станет ценным пополнением их племенных стад, ведь им так не хватает чистой Белой крови. Если они еще и не поняли, что Би – моя дочь, то скоро поймут.
Глаза Эша широко распахнулись. Он хотел что-то сказать, но я резким жестом велел ему помолчать. Я прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Глубоко вздохнул. И задал вопрос:
– Так сколько времени нам понадобится, чтобы попасть в Клеррес?
– По правде сказать, я точно не знаю. Когда я впервые отправился в Олений замок, я шел кружным путем. Я был молод. Несколько раз сбивался с дороги или вынужден был сесть на корабль, который шел не туда, куда мне было нужно, в надежде там найти судно, которое уже отвезет меня в Бакк. Иногда я на несколько месяцев застревал на одном месте, прежде чем мне удавалось раздобыть денег на дорогу. Дважды меня задерживали против моей воли. В те времена у меня мало что было при себе, а Шесть Герцогств казались почти сказочной страной. А когда мы возвращались в Клеррес с Прилкопом, то часть пути преодолели при помощи столпов. И все равно путешествие получилось долгое.
Шут замолчал. Может, надеялся, что я предложу снова воспользоваться этим путем? Но ему пришлось бы ждать очень долго, даже после того, как я снова смогу управлять своей Силой. Произошедшее с Чейдом несчастье напрочь отбило у меня желание погружаться в камни.
– Но каким бы путем мы ни отправились, выступать надо как можно скорее. Драконова кровь, которой напоил меня Эш, действует просто удивительно. Если я и дальше буду поправляться так же быстро, если ты поможешь мне вернуть зрение… О, даже если ни того ни другого не произойдет. Мы подождем известия, на которое ты надеешься. Но сколько мы собираемся ждать? Десять дней?
Ну что ты будешь с ним делать… Я решил не давать пустых обещаний.
– Давай подождем, пока вернутся Баламуты с Олухом и Фитцем Виджилантом. Они будут через несколько дней. И возможно, к тому времени твои зрение и здоровье восстановятся, насколько это возможно. А если нет, то попросим Олуха и остальной круг Неттл исцелить твои глаза.
– А ты?
– Я не стану этого делать, пока Неттл не скажет, что я снова могу управлять своей Силой. Я буду рядом, но не смогу помочь. – И я повторил вслух то, что недавно сказал самому себе: – Пора мне уже начать доверять Неттл как мастеру Силы. И уважать ее знания. Она предупреждала, чтобы я не пользовался Силой. И я не стану этого делать. Но другие смогут помочь тебе.
– Но я… Нет. Раз так, значит нет. – Он вдруг зажал себе рот рукой. И пальцы, и голос его дрожали. – Я не могу. Не могу позволить им… Тогда подождем, пока ты придешь в себя, Фитц. Ты знаешь меня… Но другие… Пусть они одолжат тебе силы, но только ты можешь прикасаться ко мне. А до тех пор… Нет. Придется мне подождать.
Он вдруг поджал губы и скрестил руки на груди. Я видел, как покидает его надежда, как опускаются в тоске его плечи. Он закрыл глаза, и я отвел взгляд, давая ему время прийти в себя. Как быстро испарилась его навеянная драконьей кровью отвага. Уж лучше бы он и дальше пререкался со мной… Больно было видеть, как он снова трясется от страха. И эта боль, словно кузнечные мехи, раздувала мой гнев. Я убью их. Всех убью.
Пеструха что-то бормотала ему. Я встал и отошел от стола. И заговорил оттуда, чтобы он понял – я больше не сижу рядом, глядя на него.
– Эш, ты так ловко обращаешься с ножницами. Не поможешь мне избавиться от этого шва?
– Да уж, выглядит, как на криво сшитом платье, – откликнулся Эш. – Идите сюда. Сядьте у огня, тут посветлее.
Эш работал, и мы тихо переговаривались – чаще всего он предупреждал, что сейчас вытянет нить из кожи, или просил промокнуть выступившую кровь. Мы оба сделали вид, будто ничего не заметили, когда Шут осторожно ссадил ворону на стол и ушел в постель. К тому времени, когда мы закончили, он либо и правда спал, либо умело притворялся.

Дни все тянулись. Всякий раз, поймав себя на том, что меряю комнату шагами, я спускался на плац и тренировался. Однажды мне довелось сойтись с внуком Блейда – юноша с трудом скрыл свой восторг, отделав меня по первое число. В следующий раз я принял его предложение помериться силами в бою на палках, и он едва не сбил меня с ног. После этого Фоксглоу отвела меня в сторонку и насмешливо поинтересовалась, неужели мне нравится, когда меня бьют. Конечно нет, сказал я. Просто пытаюсь восстановить кое-какие навыки. Но, хромая в парильни, я признался себе, что солгал ей. Чувство вины заставляло меня искать боли, а кроме того, только боль могла вытеснить из головы тревогу за Би. Я понимал, что напрасно следую этому искушению, но оправдывал себя тем, что, освежив навыки, буду не столь беспомощен, когда наконец сойдусь с ее похитителями в бою.
Именно во время занятий на тренировочном плацу меня и застал крик: «Баламуты возвращаются!» Коснувшись кончиком деревянного меча земли, чтобы показать, что сдаюсь, я поспешил им навстречу. Они ехали неровным строем, словно потерпели поражение и злились. Они вели в поводу лошадей убитых товарищей, но не везли с собой их тела. Скорее всего, их похоронили на месте гибели. Интересно, что они подумали, увидев, что у одного из тел перерезаны сухожилия и глотка? Возможно, в том кровавом месиве никто ничего не заметил…
Не глядя на меня, они повели лошадей в конюшни. Фитц Виджилант уже спешился и стоял, ожидая, пока кто-нибудь примет у него поводья. Олух, постаревший, замерзший и усталый, мешком сидел на приземистой кобылке.
Я подошел и встал возле его стремени:
– Здравствуй, старый друг. Обопрись на мое плечо и слезай.
Он поднял на меня глаза. Давно я не видел его таким несчастным.
– Они плохие. Они насмехались надо мной всю дорогу. Стучали меня по спине, когда я пил чай, чтобы я все пролил на себя. А в гостинице подослали двух девиц, чтобы дразнили меня. Они подбивали меня потрогать их за грудь, а когда я трогал, били по рукам… – Его маленькие глазки наполнились слезами.
Он так хотел поделиться со мной своими горестями… Я подавил гнев и ласково сказал ему:
– Теперь ты снова дома, и никто больше не сделает тебе ничего плохого. Ты снова среди друзей. Слезай.
Мне не раз доводилось заботиться об Олухе, так что я отлично понимал, что произошло. У бедняги просто талант навлекать на себя неприятности: невзирая на годы, он так и не научился отличать гнусный розыгрыш от доброй шутки. Он верит насмешникам, пока не становится слишком поздно. Как кот тянется к тем, кого его присутствие больше всех раздражает. К тем, кто скорее прочих станет издеваться над ним.
Но когда-то он мог избегать хотя бы тумаков.
Я мягко спросил:
– А почему же ты не внушил им Силой: «Меня тут нет, меня тут нет…»
Он насупился:
– Они провели меня. «Ах, ты мне нравишься, будем друзьями!» Но они плохие. И те девушки, они говорили, им понравится, если я стану их трогать. Говорили, будет весело. А потом били меня.
Я содрогнулся при виде боли, застывшей в его глазах. Изо рта Олуха текла слюна. Он закашлялся, и кашель его был влажным. Плохо дело.
– Каждый из них заслуживает хорошей взбучки, так я думаю.
Я обернулся и увидел Персивиранса. Он вел в поводу трех лошадей – чалую, Капризулю и пестрого мерина из моих конюшен. Крапчатый, вот как его звали.
– Что ты здесь делаешь? – сурово спросил я, но тут пригляделся к мальчику внимательнее.
Под правым глазом темнел синяк, и на щеке тоже. Кто-то ударил его с левой. Я слишком хорошо знал, как получаются такие синяки.
– И кто тебя избил? – спросил я, не дав ему ответить на первый вопрос.
– Они и Пера тоже били, – сообщил Олух.
Лант посмотрел на меня пристыженно:
– Он пытался вмешаться в ту ночь в гостинице. Я ему говорил, что будет только хуже, – и вот пожалуйста.
Итак, я столкнулся с неразумием, неопытностью и глупостью. Впрочем, взглянув на несчастную физиономию Олуха, я мысленно заменил «глупость» на «наивность». Олух всегда будет большим ребенком. Я молча помог ему спешиться. Он снова закашлялся и долго не мог перестать.
– Лант отведет тебя в кухню и позаботится, чтобы тебе дали теплого и сладкого питья. А мы с Пером пока отведем лошадей в стойла. Лант, советую тебе как можно скорее явиться с докладом к королю Дьютифулу. Олух доложится вместе с тобой.
Лант встревожился:
– А разве не лорду Чейду мы должны докладывать?
– Он сейчас очень нездоров.
Олух все кашлял, но наконец смог перестать, хотя и дышал по-прежнему с присвистом.
– Проследи, чтобы Олуха хорошо накормили, и отведи его в парильню. Потом я выслушаю твой доклад вместе с королем.
– Баджерлок, я думаю, лучше…
– Принц Фитц Чивэл Видящий, – поправил я. Потом оглядел его с головы до ног. – И больше не повторяй этой ошибки.
– Принц Фитц Чивэл Видящий, – послушно сказал он. Открыл рот, чтобы что-то добавить, но промолчал.
Я отвернулся, держа поводья его лошади и лошадки Олуха.
– Нет, это как раз не было ошибкой, – сказал я, не оборачиваясь. – Я имел в виду твои попытки размышлять. Но не вздумай снова назвать меня этим именем. По крайней мере, здесь. Мы пока не готовы объявить во всеуслышание, что Фитц Чивэл Видящий и Том Баджерлок – один и тот же человек.
Пер тихонько крякнул. Я не взглянул на него.
– Веди лошадей, Персивиранс. У тебя будет достаточно времени, чтобы объяснить мне все, пока мы будем ухаживать за ними.
Баламуты направились к конюшням, которые я продолжал мысленно звать «новыми», поскольку они были построены уже после войн красных кораблей. Я не хотел сейчас видеть этих людей. Лучше полностью успокоиться перед разговором с ними, а не просто изображать хладнокровие. И я повел Пера вместе с лошадьми в старые конюшни, стоявшие позади, те, где когда-то распоряжался Баррич и где я вырос. Теперь ими пользовались не так часто, как в прежние времена, но я с радостью увидел, что там чисто и достаточно пустых стойл, чтобы разместить наших лошадей. Мальчишки-грумы вылупились на меня и так засуетились вокруг, что Перу почти ничего не пришлось делать. Другие младшие конюхи, похоже, сочли его за своего и, вероятно, решили, что синяки на его лице – моих рук дело, потому что стали обращаться со мной чрезмерно почтительно.
– Эта чалая разве не лошадь лорда Деррика? – отважился спросить кто-то из них.
– Уже нет, – бросил я и едва не уронил челюсть, уловив дружелюбное одобрение кобылы:
Мой всадник. 
– Вы ей нравитесь, – заметил Пер, который чистил Капризулю в соседнем стойле.
Он позволил другим мальчикам позаботиться о Крапчатом, но за Капризулей ухаживал сам.
Я не стал спрашивать, откуда он знает.
– Что ты здесь делаешь?
– Она испачкалась, господин. Мы переходили речушку по льду, Капризуля провалилась и испачкала бабки, вот я ее и чищу.
Отличный ответ, придраться не к чему. Ну и парень! Я тихо восхищался им.
– Персивиранс. Зачем ты приехал в Олений замок?
Он выпрямился и посмотрел на меня поверх перегородки между стойлами. Если его удивление и было наигранным, заподозрить обман было трудно.
– Господин, я ведь присягнул вам на верность. Где ж мне еще быть? Я знал, что вы хотите получить свою лошадь, и не мог доверить ее этим… стражникам. И я знал, что вам понадобится Капризуля. Когда мы найдем этих ублюдков и отберем у них Би, она захочет ехать домой на своей лошади. Прошу прощения, господин. Я хотел сказать, леди Би. – И он сильно прикусил нижнюю губу.
Я собирался выбранить его и отправить домой. Но когда мальчишка говорит, как мужчина, нельзя отвечать ему, как ребенку. В эту минуту к нам подошла девочка-грум с ведром воды.
Я повернулся к ней:
– Как тебя зовут?
– Пейшенс, господин.
Я на миг остолбенел, но быстро опомнился:
– Пейшенс, когда Пер закончит, покажи ему, где можно поесть, и отведи в парильни. И помоги ему найти кровать в…
– Я бы лучше остался при лошадях, господин. Если никто не будет против.
Это я тоже хорошо понимал.
– Ладно, тогда помоги ему соорудить постель прямо тут. Ты можешь устроиться в пустом стойле, если хочешь.
– Спасибо, господин.
– А давайте, я сделаю ему припарку на щеку? Я знаю такое снадобье, что к утру от синяка и следа не останется. – Пейшенс явно очень обрадовалась, что я поручил ей заботиться о Пере.
– Правда? Что ж, сделай. А я утром с удовольствием посмотрю, как она поможет.
Я уже собрался уходить, но потом вспомнил, что такое мальчишеское самолюбие, и снова обернулся:
– Персивиранс. Я запрещаю тебе подходить близко к Баламутам. Это понятно?
Он потупился и неохотно согласился:
– Господин.
– С ними разберутся. Без твоей помощи.
– Они плохие, – тихо сказала Пейшенс.
– Держитесь от них подальше, – сказал я и вышел из конюшен.

Глава 21. Виндлайер

Позвольте напомнить вам о забывчивости. Всем нам случалось что-нибудь забыть. Не прийти на встречу с другом, не вытащить вовремя хлеб из печи или запамятовать, куда положили нужную вещь. Это забывание, о котором всем известно. 
Но есть и забывчивость иного рода, та, о которой мы задумываемся редко. Вот, скажем, фазы луны. Вряд ли они присутствовали в ваших мыслях, пока я о них не упомянула. Их оттеснила в сторону еда у вас на столе или тропа у вас под ногами. Ваш разум не сосредоточен на луне, и потому большую часть времени вы о ней не помните. Или, возможно, лучше сказать, вы не вспоминаете об этих сведениях в настоящее время. 
Если я войду в комнату, когда вы зашнуровываете ботинок, и скажу: «Сегодня будет чудесная луна», вы тут же вспомните о ней. Но пока я не вызову ее в вашей памяти, вы не будете о ней помнить. 
Нетрудно понять, что большую часть своей жизни мы не вспоминаем почти ни о чем, кроме того, что требует нашего внимания в каждую отдельно взятую минуту. 
Наиболее распространенный дар не-вполне-Белых – видеть обрывки будущего во сне. Однако некоторые, очень немногие из них, умеют находить будущее, удаленное от нас не более чем на мгновение ока, то будущее, в котором определенный человек не помнит о том, что мы желаем скрыть от него. Такие избранные могут убедить человека не вызывать что-либо из памяти. И таким образом, обладатель сего редчайшего таланта способен делать людей или события невидимыми, почти забытыми. В наших записях упоминаются метисы, которые могли поддерживать такую забывчивость в одном человеке. Упоминаются и несколько таких, кто умел заставить забыть о чем-либо группу из шести человек. Но в юном ученике по имени Виндлайер, по моему глубокому убеждению, обнаружился поистине выдающийся дар. Уже в возрасте семи лет он мог управлять разумом семи моих воспитанников, заставляя их забыть о голоде. И потому я прошу передать его под мое начало, чтобы я могла развить в нем этот талант. 
Из архива Слуг, записка лингстры Двалии

Мне становилось лучше. Об этом твердили мне все, даже Шун. Я сомневалась в их правоте, но спорить не было сил. Кожа облезла и больше не шелушилась, лихорадка прошла. Меня больше не била дрожь, и я теперь могла ходить не спотыкаясь. Но мне стало труднее слушать людей, особенно если говорил не один человек, а больше.
Наш путь становился труднее. Напряжение между Двалией и Элликом росло. Нам потребовалось перейти реку, и они почти весь вечер проспорили, где лучше это сделать. Я впервые видела, чтобы они ссорились. У них была карта, и они препирались над ней, стоя не у нашего костра и не у костра калсидийцев, а между ними. В одной деревне был паром. Двалия утверждала, что этот путь потребует от Виндлайера слишком больших усилий.
– Ему придется не только заставить забыть о нас всех, кто ждет переправы, но и затуманить разум паромщика. И не один раз, а целых три, чтобы мы смогли перевезти все сани и лошадей.
Двалия считала, что лучше воспользоваться мостом, но для этого надо было проехать через большой город.
– Это самое подходящее место для засады, – упирался Эллик. – И потом, если Виндлайер не может затуманить паромщиков, как он затуманит целый город?
– Мы промчимся через город в самые темные часы ночи. Через город, через мост, а потом через небольшое торговое поселение на другом берегу.
Я прислонилась к Шун. Она вся была напряжена, так старалась подслушать. А я устала слушать их голоса и мечтала о тишине. О тишине и нормальной еде. Дичи попадалось мало, и последние два дня мы перебивались овсянкой и бурым супом. Вещи уже были сложены в сани, лошади запряжены. Калсидийцы ждали верхом, в походном строю. Небелы стояли возле своих лошадей. Все ожидали, когда Двалия и Эллик придут к решению: мост сегодня или паром завтра? Мне было все равно.
– А как они в прошлый раз перебрались через эту реку? – спросила я Шун.
– Заткнись! – шепнула она так тихо, что разобрала только я.
Это заставило меня сосредоточиться на разговоре.
Речь в эту минуту держала Двалия. Было заметно, что она на взводе. Стиснутые в кулачки руки она прижимала к груди.
– Паромная переправа слишком близко от Баккипа. Нам надо как можно скорее перебраться через реку и уезжать прочь. На том берегу мы сможем ехать через холмы…
– Опять по холмам. Если держаться подальше от проезжих дорог, сани увязнут глубоко в снегу, – огрызнулся Эллик. – Бросьте вы эти сани. Они задерживают нас с тех самых пор, как вы их украли.
– Но у нас больше нет повозки. Тогда придется бросить и палатки.
– Так бросьте и их, – пожал плечами Эллик. – Они только мешают. Из-за вашей бабьей привычки к удобствам мы не можем двигаться быстро.
– Не смотри на них, – прошипела Шун мне на ухо.
Я и правда вытаращилась на Эллика и Двалию. Они редко спорили подолгу. Обычно приходил Виндлайер, улыбался, коротко кивал – и дальше все шло так, как хотела Двалия. Я прикрыла глаза и притворилась, что клюю носом. Раздражение Двалии было трудно не заметить. Она покосилась на нас, и Шун наклонилась вперед, чтобы поворошить угасающий костер палкой.
Потом рассеянно подошел Виндлайер. Он улыбался, как всегда. У нашего костра он остановился и удивленно огляделся:
– Почему вы не в санях? Разве нам не пора трогаться в путь?
Ночь вокруг сгущалась. Обычно в это время мы были уже далеко от места дневки.
Двалия заговорила громче, чтобы он услышал ее:
– Да, нам и правда пора. Терпение, Виндлайер. Иди сюда, давай вместе подождем, когда Эллик решит, каким путем нам лучше ехать.
И вот тогда-то я впервые ясно увидела, как Виндлайер это делает. Он улыбнулся и, чуть ли не извиваясь всем телом, как круглолицый мальчишка, бочком-бочком подошел к Двалии. И уставился на Эллика, склонив голову к плечу. Старик ответил ему хмурым взглядом.
Двалия с улыбкой проговорила:
– Итак, почтенный герцог считает, что паромная переправа слишком опасна. Она расположена очень близко к Баккипу. Но если мы поспешим, говорит он, то сможем уже сегодня ночью воспользоваться мостом. И может быть, мы окажемся на том берегу и углубимся в холмы раньше, чем солнце поднимется высоко. А оттуда направимся прямо в Солеварню и сядем на корабль.
Эллик нахмурился:
– Я не то говорил.
Двалия тут же напустила на себя извиняющийся вид, прижала руки к груди и склонила голову:
– Прошу прощения. Так что же вы решили?
Ее напускное смирение явно пришлось ему по душе.
– Я сказал, что мы поедем по мосту. Нынче ночью. Если вы сможете заставить своих лежебок быстро сесть в седла, мы будем у подножия холмов прежде, чем солнце поднимется слишком высоко.
– Ну конечно, – сказала Двалия. – Теперь, когда вы так хорошо вся объяснили, я понимаю, что это будет самым разумным решением. Небелы, отправляемся! Военачальник Эллик принял решение. Одисса, немедленно усади шейзима в сани! Сула и Реппин, грузите, что еще осталось погрузить! Военачальник хочет выступать прямо сейчас!
И Эллик с довольной улыбкой смотрел, как все суетятся, выполняя его распоряжение. Догорающие костры закидали снегом, меня загнали в сани. Я притворилась, что едва держусь на ногах, и небелы тут же перепоручили меня заботам Шун. Виндлайер и Двалия уселись в сани последними. Они выглядели до ужаса довольными собой, больше, чем все, кого мне доводилось видеть в жизни.
Эллик пролаял последние приказы, и наш отряд тронулся. Когда мы немного проехали, я еле слышно шепнула Шун:
– Ты видела?..
Но она неправильно поняла меня:
– Да. Мы неподалеку от Баккипа. Сиди тихо.
Я послушалась.
Мы перешли реку ночью. Перед въездом в город Виндлайер вылез из саней, чтобы ехать верхом впереди отряда, рядом с Элликом. А поздним утром, когда мы наконец добрались до заросших лесом подножий холмов и встали лагерем, Эллик принялся хвастаться, как легко все прошло.
– И вот мы уже на северном берегу Оленьей реки. Теперь осталось проехать всего несколько мелких городишек, холмы – и мы у цели. Как я и говорил. Вот почему надо было ехать по мосту.
Двалия улыбалась и поддакивала.
Но хоть им с Виндлайером и удалось обвести Эллика вокруг пальца, заставив его выбрать путь через мост, наше путешествие через холмы от этого не стало легче. Он был прав насчет саней. Двалия настаивала, чтобы мы не выходили на дороги, поэтому солдаты и их лошади торили в снегу тропу для больших и сильных коней, которые волокли сани. Мы продвигались с трудом, и я заметила, что Эллик по утрам злится на то, как мало мы прошли за ночь.
Нам с Шун редко выпадала возможность перекинуться словом без чужих ушей.
– Они говорили о корабле, – сказала она как-то раз, когда мы присели в кустах, чтобы облегчиться. – Может быть, на берегу удастся сбежать, даже если придется прыгать в воду. Что бы ни случилось, нельзя, чтобы нас увезли.
Я не возражала, но сомневалась, что похитители предоставят нам такую возможность.
Я постепенно поправлялась, но из-за скудной пищи, постоянных переездов и необходимости спать в холоде чувствовала себя так, словно опять заболевала. Однажды вечером, когда нас разбудили, чтобы двигаться дальше, у меня почти закружилась голова от голода. Мне страшно хотелось съесть что-то более питательное, чем овсянка.
И, выбравшись вслед за Шун из нашей палатки, чтобы подойти к костру, я во всеуслышание пожаловалась ей:
– Я так скоро умру, если не поем по-настоящему.
Несколько человек вокруг замерли и уставились на меня. Алария зажала себе рот ладонью. Я не обратила на них внимания. Как и всегда, небелы разложили два костра, для себя и для солдат. Еду на всех тоже готовили небелы, но после дневки солдаты всегда ели отдельно. Двое небелов относили горячий котел с кашей в их лагерь, а мы ели у своего костра. Сегодня солдаты убили какую-то дичь и жарили ее. Их костер был ближе к нашему, чем обычно, потому что поляна была невелика. Мясо пахло восхитительно, и я жадно втягивала носом его аромат.
И с этим тоже будь осторожна,  – предупредил Волк-Отец.
– Где Виндлайер? – спросила я.
– Отправился вперед. Сегодня нам придется ехать по дорогам. На нашем пути будет небольшой городок, и Виндлайер отправился туда, чтобы подготовить гладкий путь для нас, – объяснила Двалия.
Наверное, она заговорила со мной только в надежде, что я скажу что-нибудь в ответ. Я решила воспользоваться этим.
– Мясо так вкусно пахнет, – тихонько вздохнула я.
Двалия поджала губы.
– Отведать этого мяса стоит дороже, чем мы готовы заплатить, – уныло сказала она.
Оказалось, солдаты слышали наш разговор.
Один из них вдруг загоготал:
– Мы дадим вам попробовать мяса этого кролика, а вы дайте нам попробовать мясца баккской бабенки!
И они все расхохотались. Шун присела рядом со мной на бревно и обхватила себя за плечи, пытаясь казаться маленькой. Меня охватил ужас, он рос и рос… Шун – взрослая женщина, которую отец просил присматривать за мной. Я не могла понять по ее лицу, злится она или напугана. Но если она боится, насколько же сильнее должна бояться я? От этих мыслей я испугалась сильнее, чем когда-либо прежде, но одновременно и разозлилась еще больше. И вскочила на ноги.
– Нет! – заорала я на похотливых солдат. – Такого нет ни в одном будущем из тех, что я видел! Даже в том, где ее таинственный отец рубит вас всех на кровавые лоскуты!
Я резко отвернулась от них, плюхнулась на бревно и упала бы, если бы Шун не подхватила меня. Мне было очень худо, до тошноты. Я отдала часть своей силы. Я же не собиралась никому рассказывать о том сне. Он и теперь казался мне бессмысленным. Там не было людей, только боевые знамена свисали с веревки для сушки белья и сочились кровью. Никакого смысла. Почему я сказала про таинственного отца?
– Шейзим!
В голосе Двалии звучало потрясение. Я обернулась к ней и увидела, что она смотрит на меня с осуждением. Тогда я попыталась прикинуться крохотным ребенком, который сам не понял, что за беда с ним приключилась.
– Шейзим, нельзя рассказывать свои сны кому попало. Сны надо беречь, это очень личное, это наши путеводные столбы, отмечающие многочисленные дороги в будущее. Чтобы выбрать верную дорогу, надо очень много знать. Когда мы приедем в Клеррес, ты многому научишься. И одно из самых важных правил, которые тебе предстоит усвоить, – то, что сны следует записывать самому или диктовать приставленному к тебе писцу, чтобы никто чужой в них не заглядывал.
– В Клеррес? – Старый солдат Эллик подошел и встал рядом с Двалией. Он держал спину прямо, но живот все равно выпирал над ремнем. В свете костра его глаза казались бледно-серыми, как снег в тени. – Как только мы поднимемся на корабль, то сразу направимся в Калсиду, в залив Бутылочное Горло. Таков был уговор.
– Конечно-конечно, – быстро согласилась Двалия.
Она поднялась с корточек с легкостью, которой трудно было ожидать от столь тучной женщины, и посмотрела в лицо Эллику. Ей что, не нравится, когда он нависает над ней?
– И я не желаю, чтобы кто-то накликивал беду на моих парней. Особенно такой щенок, как он.
– Мальчик не хотел ничего дурного. Вам не стоит беспокоиться.
Он улыбнулся ей самоуверенной улыбкой злобного старика:
– Я и не беспокоюсь.
И с этими словами вдруг пнул меня в грудь. Я свалилась с бревна спиной в снег. Удар вышиб из меня весь воздух. Я лежала и тщетно пыталась вдохнуть. Шун вскочила – наверное, чтобы убежать, но он ударил ее тыльной стороной ладони наотмашь, и она упала боком на руки небелам, которые вспорхнули со своих мест, будто испуганные птицы. Я думала, они бросятся на Эллика, повалят его и прижмут к земле, как когда-то сделали с насильником, но вместо этого они оттащили Шун в сторону.
Я почувствовала, как Двалию охватывает страх. Ну конечно, ведь туманного мальчика нет в лагере, он отправился вперед – говорить людям, чтобы они не замечали нас, когда мы будем проезжать. Нет Виндлайера, чтобы околдовать Эллика, и Двалии придется противостоять ему самой. Одисса обошла бревно и подхватила меня под мышки. Она поволокла меня назад, а Двалия заговорила. Она держалась совершенно спокойно. Неужели никто больше не замечает, какой ужас бушует внутри ее?
– Он же просто мальчишка. Мальчики кричат, когда злятся. Или когда напуганы. Вы что, забыли, как сами были ребенком?
Он посмотрел на нее без выражения, совершенно безучастный к ее речам:
– Я помню, как был ребенком и мой отец придушил моего старшего брата у меня на глазах за то, что тот проявил недостаточно уважения к старшим. Я был умным ребенком. Мне хватило одного урока, чтобы выучить свое место.
Одисса рывком подняла меня на ноги и осталась стоять у меня за спиной, обхватив меня поперек груди. Я все еще не могла вдохнуть. А когда военачальник Эллик наставил на меня свой палец с толстым ногтем, я и вовсе забыла дышать.
– Научись, – сказал он. – Или умри. Меня не волнует, как они зовут тебя, парень, и что ты для них значишь. Прикуси язык, или и тебя, и твою шлюшку-няньку бросят на потеху моим солдатам.
Он повернулся и пошел прочь.
Я наконец смогла наполнить легкие. Зато теперь мне отчаянно захотелось опустошить мочевой пузырь.
Двалия заговорила вслед старику, будто ничуть его не боялась:
– Мы так не договаривались, военачальник Эллик. Если с головы этого мальчика упадет хоть волос, мы не обязаны будем платить вам, когда вернемся в Бутылочное Горло. Наш человек, который хранит золото, не отдаст его вам, если я не скажу ему. А я не скажу, если мальчик не будет доставлен целым и невредимым.
Она говорила твердо, но взвешенно. На кого-нибудь другого это, может, и подействовало бы. Но Эллик обернулся к ней с перекошенным от злобы лицом, и я вдруг поняла, что она напрасно заговорила о деньгах. Напрасно решила, что им можно управлять при помощи денег. Вовсе не богатства он жаждал.
– Есть много способов превратить тебя, твоих бледнолицых слуг и твоего драгоценного мальчишку в золото. Мне даже не придется ждать, когда мы приедем в Бутылочное Горло. В каждом порту Калсиды до сих пор можно найти работорговцев. – Он оглядел вытаращившихся на него небелов вокруг и с отвращением добавил: – Хотя за ваших белогривых лошадок дадут больше, чем за малокровных девок и хилых парней.
Двалия остолбенела, кровь отхлынула от ее лица.
Эллик возвысил голос:
– Я калсидиец, и титул военачальника и лорда получил не по наследству, а заработал своим мечом. Я не позволю толпе хнычущих баб командовать мной и не позволю жирной жрице давить на меня. Я делаю так, как считаю нужным для себя и своих людей.
Двалия расправила плечи. Ее последователи сбились в кучку, пытаясь спрятаться за спинами друг друга. Одисса по-прежнему держала меня перед собой. Пыталась ли она защитить меня или использовать в качестве щита? Шун пришла в себя. Она стояла в стороне от небелов, свирепо глядя на калсидийцев. Я наконец восстановила дыхание. И приготовилась бежать.
Не двигайся. Замри, как хищник в засаде, и слушай. 
Я заставила свой дух успокоиться внутри неподвижного тела. Двалия обуздала свой страх и возражала Эллику. Она что, сошла с ума? Или так привыкла командовать, что не замечает, как уязвима?
– Твои солдаты присягнули тебе. То есть дали тебе слово, так? По-твоему, они станут тебе подчиняться после того, как ты нарушишь свое слово? Они поклялись тебе точно так же, как ты поклялся выполнить наш уговор, верно? Вам было щедро заплачено вперед, чтобы вам не было нужды грабить. Но вы занялись грабежом вопреки моему приказу. Вы обещали не чинить жестокости сверх необходимого. Но вы не сдержали слова. Вы крушили все на своем пути, ломали двери и рубили гобелены на стенах. И оставили следы, без которых можно было обойтись. Вы убивали людей, которых можно было оставить в живых. И насиловали женщин, в чем уж точно не было никакой пользы.
Эллик уставился на нее. Потом запрокинул голову и расхохотался, и в этот миг я вдруг ясно увидела его таким, каким он был в юности, – отчаянным и бесшабашным.
– Не было пользы? – повторил он и снова покатился со смеху. Его люди подходили по двое, по трое и оставались смотреть и слушать. Они веселились вместе с ним. Я-то знала, что ради них он и хохочет. – Ты говоришь так, потому что не знаешь, зачем на самом деле нужна ты сама. Но просто поверь, для моих людей эти женщины сгодились на пользу.
– Ты нарушил свое обещание! – Двалия старалась вложить в свои слова уверенность и укор, но прозвучали они как жалобное хныканье ребенка.
Он посмотрел на нее искоса, наклонив голову к плечу, и я поняла, что Двалия еще ниже упала в его глазах. Она сделалась теперь такой незначительной, что он даже снизошел до того, чтобы объяснить ей, как устроен мир:
– Слово мужчины закон. Когда он дает слово другому мужчине, они оба знают, что это значит. Потому что у мужчины есть честь, и если он нарушит слово, данное мужчине, он запятнает свою честь. Мужчина, не сдержавший своего слова, заслуживает смерти. Но все знают, что женщина не может никому дать своего честного слова, потому что какая у женщины может быть честь? Женщины обещают, а потом говорят: «Я не поняла, я не то имела в виду, я не думала, что мои слова так поймут…» Слово женщины ничего не стоит. Она может нарушить его, и так оно всегда и бывает, ведь у женщины нет чести. – Он презрительно фыркнул. – Не стоит даже утруждаться убивать женщину, не сдержавшую слово. Женщины никогда его не держат.
Двалия смотрела на него с открытым ртом. Мне было жаль ее и страшно за всех нас. Даже я в свои годы знала, что именно так поступают калсидийцы. Это говорилось во всех свитках, где упоминалось о них, которые мне доводилось читать, это говорил и мой отец, когда речь заходила о Калсиде. Они спят с рабынями, а потом продают собственных детей. Как Двалия могла ничего не знать о тех, с кем заключила сделку? Ее небелы столпились позади нас жалким и бледным подобием войска, выстроившегося вокруг Эллика. Его люди стояли, широко расставив ноги и скрестив руки на груди или уперев их в бедра. А небелы жались друг к дружке, перешептываясь, как осины на ветерке. Двалия, похоже, утратила дар речи.
– Как я мог обменяться обещаниями с тобой? Что ты могла дать мне в обмен на мое слово? Мыслишку, которую тебе удавалось удержать в своей глупой головенке в ту минуту? – Он с отвращением рявкнул: – Ты хоть понимаешь, какую чушь несешь? – И покачал головой. – Ты вела нас дальше и дальше, навстречу опасности и ради чего? Ни золота, ни денег, ни драгоценных товаров. Всей добычи – мальчишка да его прислуга. Мои люди идут за мной, а я за это делюсь с ними всем, что могу взять. А что мы могли добыть там? Несколько потаскушек для моих ребят. Несколько добрых клинков. Немного копченого мяса да соленой рыбы. Несколько лошадей. Мои парни смеются над этим налетом! А это плохо, потому что они не понимают, зачем забрались так далеко в такие опасные края ради столь жалкой добычи. И значит, они сомневаются во мне. И что же мы делаем теперь, забравшись вглубь чужих и опасных земель? Мы плетемся еле-еле, избегая дорог и деревень, и вот путь, который мог бы занять несколько дней, растягивается на месяц.
А теперь твой мальчишка смеет насмехаться надо мной! Почему? Почему он не уважает меня? Может, он думает, что я такой дурак, каким ты меня выставила? Но я не дурак. Я думал и думал. Я не позволю женщине распоряжаться мной. Я не из тех, кого можно купить за деньги и командовать им, как наемным мечом. Я сам принимаю решения и делаю так, как будет лучше для меня. Но если оглянуться назад, я раз за разом склонялся перед твоей волей. Я перебираю эти случаи в памяти и не понимаю, как так выходило. Я всегда поступал так, как хотела ты. Почему? Кажется, теперь я догадался.
Он наставил на нее палец в обвинительном жесте:
– Я раскусил твое колдовство, женщина. Это все бледный парень, что ходит за тобой хвостом, тот, который еще говорит как девчонка. Он что-то такое делает, да? Ты посылаешь его в город впереди нас, и потом никто не обращает на нас внимания. Хороший фокус, отличный. Мне очень нравился этот ваш фокус. А потом я понял, что ту же самую шутку он играет и со мной, верно?
Я бы солгала. Я бы уставилась на него с ужасом и потребовала объяснений. Двалия же только открывала и закрывала рот, как рыба.
– Ничего такого мы не делаем, – пролепетала она наконец.
– Правда? – холодно спросил Эллик.
Тут раздался стук копыт. И все, даже я, обернулись посмотреть. К лагерю приближались всадники. Виндлайер и его сопровождающие вернулись из города. И тогда Двалия допустила вторую ошибку. Надежда озарила ее лицо.
Эллик заметил это так же легко, как и я. Он улыбнулся самой зловещей улыбкой, что мне доводилось видеть:
– Нет. Ничего такого вы больше не провернете. – Он повернулся к своим людям. Их предвкушение рвалось с поводка, будто гончие на охоте. – Ступайте им навстречу. Остановите. Скажите Виндлайеру, что мы знаем о его колдовстве. Скажите, что вы от него просто в восторге. Пусть он чуть не лопается от самодовольства, как надроченный член. – Эллик рассмеялся своей похабной шутке, остальные подхватили. – Скажите, что эта женщина велит ему больше не околдовывать нас, потому что отныне его путь – с нами. Отведите его в одну из наших палаток и держите там. Нахваливайте его. Хлопайте по плечу, будто он настоящий мужчина. Но остерегайтесь. Если почувствуете, что ваша решимость ослабевает, убейте его. И все же постарайтесь до этого не доводить. Из этого парня можно извлечь много пользы. Он стоит больше, чем все золото, которое нам может дать эта старая шлюха. Он будет нашей добычей, которую мы привезем домой. – Он снова повернулся к Двалии. – От него даже больше пользы, чем от аппетитной бабы.

Глава 22. Стычки

Принцесса может возражать, король – требовать. Королева или принц могут даже угрожать или предъявлять ультиматумы. Дипломат или посол будет вести переговоры, сотрудничать или торговаться. Но королевская убийца, та, что несет возмездие от имени короля, не имеет подобных орудий. Она сама – оружие правителя, и король или королева из рода Видящих направляют ее, на кого пожелают. Она одновременно может все и ничего, словно фигура на игровой доске. Она ходит и действует, но и только. Она не выносит суждений и не мстит. 
Лишь так может она оберегать своего короля, чтобы тот оставался добродетельным и невиновным в подлинных преступлениях. Она никогда не убивает по собственному желанию. Когда рука королевской убийцы наносит удар, это не убийство, но казнь. Меч ни в чем не повинен. 
Наставления убийце, без подписи

– Я не знал, как остановить их, – сказал Фитц Виджилант, стоя навытяжку перед странным королевским судом.
Мы собрались в башне Верити. Когда-то отсюда мой король при помощи магии Силы защищал берега Шести Герцогств от красных кораблей. Позже мы с Чейдом и Дьютифулом встречались здесь, чтобы научиться управлять Силой, опираясь на те крохи знаний, что нам удалось заполучить. Как же изменилась комната за эти годы! Когда-то Верити выбрал ее, потому что вид на море с такой высоты помогал ему сосредоточиться на его задаче. Тогда это было пыльное и заброшенное помещение, куда стаскивали слишком старую или вышедшую из моды мебель. Теперь круглый стол темного дерева в центре комнаты был заботливо отполирован, а вокруг него стояли стулья с высокими спинками, украшенными резьбой в виде оленей. Я пожалел слуг, которым пришлось затаскивать мебель на такую высоту по винтовой лестнице. Лант стоял, а за столом сидели король с королевой, леди Кетриккен, Неттл и я.
Присутствовали и леди Розмари с Эшем. Их одежды были такого темного оттенка синего, что казались почти черными. Они стояли у стены, неподвижные и молчаливые. Ждали. Как клинки в ножнах.
Дьютифул вздохнул:
– Я надеялся на лучшее. Я думал, если удалить заговорщиков из их рядов, оставшиеся Баламуты проявят качества, оправдывающие их службу. Очевидно, я ошибался. – Говоря, король не отрывал взгляда от скрещенных рук. Потом поднял глаза на Ланта. – Кто-нибудь из них как-либо угрожал тебе? Или, может быть, давал понять, что ему было известно о заговоре с целью убийства лорда Чейда?
Лант вытянулся еще старательнее:
– Во время путешествия я был лишь отчасти осведомлен о том, что случилось с лордом Чейдом и принцем Фитцем Чивэлом. Знай я больше, избрал бы иную линию поведения. И был бы более внимателен к тому, что они делали и говорили.
– Справедливое возражение, – заключил король Дьютифул, и вновь я подумал, что Лант стоит перед нами скорее как подсудимый, чем как свидетель, по показаниям которого мы собирались определить судьбу Баламутов.
Олуха поручили заботам лекаря. Маленький человечек уже успел многословно и путано рассказать нам, как плохо с ним обращались те, кому было поручено защищать его. Потом выразил желание поспать в своей постели. В парильнях он согрелся, но, выходя из комнаты, снова раскашлялся. Персивиранс, весь бледный и взволнованный оттого, что пришлось выступать перед столь высоким собранием, полностью подтвердил рассказ Олуха.
Тут заговорила королева Эллиана. Слова ее звучали негромко, но веско.
– Почтенный, запрещали ли вы им прямо и недвусмысленно их дурные поступки? Ставили на вид, что им поручено заботиться об Олухе?
Лант задумался, и мое сердце упало. Ничего он не запрещал.
– Я возражал против их поведения. Говорил, что они должны вести себя, как подобает стражникам, особенно в общественных местах, например в таверне. Но они не слушали. В отсутствие офицеров они показали полное отсутствие дисциплины.
Дьютифул нахмурился:
– Но ты не приказывал им прямо перестать издеваться над Олухом?
– Я… Нет. – Он кашлянул. – Я сомневался, что имею право им указывать, сир.
– Если не ты, то кто? – сурово спросил король. Лант не ответил, и Дьютифул снова вздохнул. – Можешь идти.
Лант скованной походкой двинулся к двери. Прежде чем он вышел, я решил вмешаться:
– Позвольте сказать несколько слов, мой король?
– Прошу.
– Я хотел бы напомнить, что Фитц Виджилант прибыл в Ивовый Лес больным и ослабленным после того, как был жестоко избит в Баккипе. А потом и его тело, и разум пострадали при нападении на Ивовый Лес.
– Мы не обсуждаем здесь его поведение, принц Фитц Чивэл, – сказал король.
Но Лант, который был уже у двери, оглянулся и посмотрел на меня одновременно со стыдом и благодарностью. Стражник у двери выпустил его и, повинуясь жесту Дьютифула, вышел сам, закрыв за собой дверь.
– Итак. Что нам с ними делать?
– Распустить отряд. Выпороть тех, кто мучил Олуха. Навсегда с позором изгнать их из Бакка, – хладнокровно предложила Эллиана, и я понял, что на Внешних островах провинившихся ждала бы именно такая судьба.
– Но не все они дурно обращались с Олухом. Надо найти тех, кто на самом деле виноват, и судить каждого, – тихо сказала Кетриккен.
– Но те, кто не унижал и не нападал на него сам, не мешали другим заниматься этим! – возразила Эллиана.
Король покачал головой:
– У них не было командира. Часть вины лежит на мне. Я должен был поставить Фитца Виджиланта во главе отряда и донести это до всех.
– Сомневаюсь, что они стали бы ему подчиняться, – вмешался я. – Он никогда не был солдатом. Эти стражники – худшие из худших. Их выгнали из других отрядов, у них нет никакой самодисциплины, ими командовали, как правило, самые жестокие и наименее благородные офицеры. По крайней мере, распустить их необходимо. Возможно, некоторые смогут примкнуть к другим отрядам. Но пока они остаются вместе, от них стоит ждать неприятностей.
Я высказался в защиту Баламутов равнодушным тоном, но на самом деле у меня на уме было собственное правосудие для тех, кого мне назвал Олух. Принц я или не принц?
Дьютифул посмотрел так, будто прочитал мои мысли, и я поспешно проверил свои стены. Нет, никто не вторгался в мой разум. Король просто успел хорошо изучить меня.
– Возможно, ты захочешь поговорить с ними и посмотреть, не сгодится ли кто-нибудь для твоей стражи?

– И улыбнулся мне, представляешь?
Я и так был сердит на короля, а широкая улыбка на лице Шута ничуть меня не успокоила.
– Он просто хорошо знает тебя и понимает, что тебе можно доверить такую задачу. Готов поспорить, ты отыщешь в этой бочке гнилых яблок несколько стоящих. И когда ты дашь им последний шанс, они будут благодарны и преданы тебе до гроба.
– Все равно они не те, кому я доверил бы прикрывать мне спину, – возразил я. – И не те, кого я хотел бы поручить Фоксглоу, чтобы она сделала из них настоящих солдат и командовала ими. Я хочу, чтобы моя почетная стража действительно заслуживала почета.
– А что будет с теми, кто измывался над Олухом и бил твоего мальчишку-конюха?
Я уже набрал воздуха, чтобы ответить, но только охнул от удивления: стрела Силы от Неттл с легкостью пробила мои стены.
В Саду Королевы. Известия о Би и Шайн. Приходи скорее. Не пытайся отвечать мне Силой. 
В моем сердце вспыхнула надежда.
– Неттл зовет меня в Сад Королевы, – сказал я Шуту и встал. – Возможно, есть новости о том, где искать Би.
К моему крайнему удивлению, надежда оказалась такой же болезненной, как страх.
– Свет! Воздух! – потребовала Пеструха.
– Я вернусь, как только смогу, – добавил я, стараясь не обращать внимания на разочарованный вид Шута и даже не пытаясь возражать, когда ворона подскочила ко мне по столу и вспорхнула на плечо.
Я спустился вниз, задержался у себя в комнате только для того, чтобы выпустить из окна птицу, и поспешил к Неттл в Сад Королевы.

Сад Королевы, в отличие от большинства садов, был разбит на верхней площадке башни. Пробежав половину Оленьего замка и вскарабкавшись по лестнице, я основательно запыхался. Летом в кадках, расставленных на площадке, росли травы и распускались хрупкие бутоны. Было даже несколько фруктовых деревьев. Единственная статуя и уединенные скамьи завершали облик сада, где Кетриккен искала убежища от придворной суеты. Но когда я вышел на площадку на верхушке башни, то угодил в объятия зимы. В горшках и кадках громоздились сугробы, маленькие деревца были укутаны в мешковину. Я думал, что меня ждет одна Неттл, но тут была и Кетриккен в теплом плаще, и Дьютифул, и королева Эллиана. Еще одного присутствующего я узнал не сразу. Сивил Брезинга вырос и стал настоящим мужчиной. Увидев, что я наконец узнал его, он с достоинством поклонился, но не проронил ни слова. «Интересно, почему они решили встретиться именно в Саду Королевы?» – задумался я, но тут уже все понял, увидев, как гончий пес Дьютифула валяет в снегу рысенка. Спутники Одаренных друзей, явно хорошо знакомые друг с другом, припустили прочь среди кадок с растениями. Я ощутил укол зависти.
– Мы получили известие, – сказал Дьютифул, приветствуя меня.
Он держался так торжественно-серьезно, что я испугался, не говорилось ли в этом известии о трупах.
Отбросив формальности, я выпалил:
– Какие новости?
– Это пока не точно, – предупредил меня Дьютифул, но Сивил не стал дожидаться позволения заговорить.
– Повинуясь повелению моего короля, я разослал послания, в особенности тем людям Древней Крови, кто связан с хищными птицами. Вы, конечно, понимаете, что даже спутники Одаренных, оставаясь животными, обращают мало внимания на то, что не интересует их по природе. Однако двое из моих адресатов откликнулись.
Вчера прилетел голубь с письмом от Картера Вика, человека Древней Крови, связанного с самкой ворона. Она нашла лагерь людей в лесу. Когда она попыталась утащить кости кролика, оставшиеся от их обеда, в нее стали бросать палки. Она говорит, что у этих людей были белые лошади.
– Где?
Но Сивил вскинул палец, показывая, что еще не закончил:
– Сегодня пришло послание от Рэмпиона, юноши, чей спутник – кречет. Его птица жаловалась, что какие-то люди разбили лагерь на весь день на поляне, где она обычно ловит мышей, и испортили ей всю охоту. Белые лошади утоптали снег, и теперь у мышей есть надежное укрытие, куда они прячутся после того, как выбегают обгрызть метелки трав, где еще остались семена.
– Где? – снова спросил я, все больше страдая от нетерпения и досады.
Наконец-то, наконец-то я смогу действовать! Почему никто до сих пор не скачет в погоню?
– Фитц! – резко сказал Дьютифул, и это был скорее окрик короля, чем родича. – Успокойся. Сначала выслушай все до конца. Птицы Одаренных назвали нам два возможных места для поисков – на расстоянии дня пути друг от друга. Одно – по эту сторону Случайного моста, другое – вблизи Желтых холмов. Я не могу понять, отчего похитители движутся так медленно.
Я прикусил язык, чтобы не спросить, почему они не рассказали мне обо всем немедленно, как только узнали сами.
Дьютифул продолжал:
– Теперь я начинаю подозревать, куда они направляются. Без сомнения, им нужно к морю, а в окрестностях есть только три гавани, где может причалить хотя бы небольшой корабль. Если же похитителей сорок человек с лошадьми, им понадобится большое судно.
Мы связались Силой с магами-подмастерьями, которые дежурят на старых сторожевых башнях вдоль побережья. Я велел им отправиться на разведку по двое, чтобы один из них всегда был под воздействием эльфийской коры, и посмотреть, не обнаружится ли что-то странное в Кузнице, Беспокойной Пещере и Солеварне. В Солеварне мы нашли то, что искали. Там у причала стоит корабль, которого не замечает никто, кроме моего разведчика, лишенного связи с Силой. Его напарник в упор не видел корабля. Никто не знает, когда этот корабль прибыл, что за груз привез и чего ждет. Одни утверждали, что ничего не знают о судне, пришвартованном на самом видном месте. Другие упорно отмахивались от вопросов, и внимание их никак не удавалось привлечь. К сожалению, местная стража не может схватить тех, кого не видит. Но я уже отправил приказ командиру королевской стражи в башне на Круглом Холме достать эльфийской коры, напоить солдат, отправиться в Солеварню и арестовать корабль. – Дьютифул победно ухмыльнулся. – Они у нас в руках. Мы отрезали им путь к отступлению.
Внутри у меня все похолодело. Я всегда предпочитал тайные уловки открытой драке. Что будет, если похитители приедут в Солеварню и обнаружат, что не могут отплыть домой? Что бы я сделал на их месте?
– Калсидийские наемники решат, что им нечего терять. Они могут убить пленниц, когда увидят, что их обнаружили.
– Могут, – согласился Дьютифул. – Но взгляни.
Он развернул карту, которую до этого держал под мышкой. Сивил молча подошел подержать углы.
– Стража крепости Венец Холма будет в Солеварне меньше чем через два дня. Калсидийцы путешествуют медленно, чтобы оставаться незамеченными. По нашим расчетам, им потребуется три, а то и четыре дня, чтобы добраться до Солеварни. Город окружен густым лесом. Всадники еще могут проехать там без дороги, но сани застрянут. Захватив корабль, стражники разделятся. Часть отряда перекроет дорогу в гавань. Остальные обогнут холмы и зайдут противнику в тыл. – Он показал пальцем на точку на карте, где дорога сбегала с холмов к скалистому побережью возле городка Солеварня. – Они перехватят похитителей и спасут Би и Шайн.
Я начал качать головой еще до того, как он договорил.
– Нет. Я должен быть там. Это мое дело. – Я и сам понял, как по-детски это звучит, и в отчаянии добавил: – Я потерял их, мне и возвращать.
Дьютифул и Кетриккен переглянулись.
– Я ожидал, что ты так скажешь, – негромко ответил Дьютифул. – Все мы знаем, что это безрассудно. И все же я могу тебя понять. Я бы на все пошел, если бы кого-то из моих мальчиков похитили. Если ты отправишься со своей стражей завтра утром, то будешь в Солеварне вскоре после прибытия стражей Венца Холма. Ты сможешь сам отвезти Би и Шайн домой.
– А рядом с Солеварней нет столпов Силы?
– А вот это уже не безрассудство, а просто глупость. Тебе сейчас опасно использовать Силу даже самому по себе, не говоря уже о том, чтобы проводить сквозь камни целое войско. Стража Венца Холма – большой и мощный отряд, при них есть подмастерье Силы. Она будет докладывать нам обо всем. Фитц, ты же сам понимаешь, это наилучшая тактика. Что может сделать один человек против двадцати калсидийских наемников? – Он помолчал, чтобы я обдумал эти слова и признал его правоту. Я не признавал. Дьютифул вздохнул. – Судя по твоим глазам, очень хорошо, что нам неизвестно о столпах Силы, с помощью которых можно было бы сократить путь.
Я еще какое-то время разглядывал карту, потом посмотрел в окно. Когда-то отсюда взирал на море Верити, разыскивая на его просторах своих врагов. Солеварня. Мне придется отправиться туда.
За спиной у меня снова заговорил Дьютифул:
– Фитц, ты ведь сам понимаешь: военные действия должны вестись строго по плану. Все должны выполнять приказы. Если каждый солдат действует по своему усмотрению, это уже не война, а потасовка. – Он прочистил горло. – Эту кампанию веду я. Я составил план и привел его в действие. Теперь все должны только исполнять приказы.
– Ты прав, – признал я, не глядя на него.
– Фитц… Неужели мне надо напоминать, что я твой король? – серьезно и торжественно вопросил Дьютифул.
Я посмотрел ему прямо в глаза и совершенно искренне ответил:
– Я никогда не забываю об этом, мой король.

Они одолели меня, воспользовавшись численным преимуществом. И хитростью. Они не сразу сообщили мне то, что знали сами. Что еще хуже, логика и разум были на их стороне. Они делились сведениями только с теми, кому надо было знать. Их план был хорош. Я понимал, что они правы, если брать в расчет только логику и разум. Но отцовское сердце твердило мне, что они ошибаются. Ужасно было стоять перед моим королем и собственной дочерью, слушать их нотации и понимать, что все уже решено и мне остается только соглашаться. Я вдруг почувствовал себя старым, глупым и бесполезным. Синяки, заработанные при попытках снова ощутить себя воином, кричащие от боли при каждом движении, – все подтверждало мою несостоятельность. Мою мягкотелость. Мой преклонный возраст. Я потерял свою дочь и Шайн, потому что не умел просчитывать все на три хода вперед. Оглядываясь назад, я видел десятки способов предотвратить похищение. День за днем меня сжигало желание исправить свои ошибки, чтобы жить дальше и никогда, никогда больше не подвергать Би такой опасности.
А сегодня, когда возможность действовать наконец-то появилась передо мной, дразнящая, как свежее мясо, мне сказали тихонько сидеть, пока другие спасают мою дочь. Кто-то другой возьмет ее на руки, крепко прижмет к себе и скажет, что ей больше нечего бояться. Спустя несколько дней ее вернут мне, будто украденный кошелек. Я могу сидеть дома у камина и ждать ее. Или взять свою стражу и выехать навстречу спасителям дочери.
Я оставил их на башне – мне было позволено уйти, чтобы сообщить своему маленькому войску из зеленых новичков и престарелых ветеранов, что завтра мы отправляемся в путь. Мне также позволили сказать им, что мы можем столкнуться с противником, но Дьютифул, Эллиана, Кетриккен и Неттл решили, что будет лучше не поднимать настоящую тревогу в герцогстве Бакк. Стража Венца Холма хорошо обучена и успела набраться опыта в схватках с бандами разбойников, иногда пытавшимися промышлять на королевских дорогах. Эти солдаты идеально подходят для такой задачи. Когда вокруг калсидийцев сомкнутся смертельные клещи, врагам останется только сдаться или умереть.
И там же, в этих клещах, окажется моя Би.
Я пошел к Чейду. Было ли в моей жизни время, когда я не бежал к нему за советом в любых трудных обстоятельствах? Я постучал и вошел, не дождавшись ответа. К моему разочарованию, у камина сидел Стеди, который вырезал что-то из дерева, бросая щепу и стружку в огонь. Он совсем не удивился, увидев меня. Возможно, его предупредила Неттл.
– Он спит, – сказал Стеди, прежде чем я успел спросить.
– Кто-нибудь сказал ему, что мы, кажется, нашли Би и Шайн? Что мы скоро попытаемся спасти их?
Стеди нахмурился. Он входил в Королевский круг Силы. То, что я сказал, не было новостью для него, но возможно, он не знал, что и я теперь вошел в число осведомленных.
Он мягко сказал:
– Мне было велено держать все в секрете. Очень важно захватить врага врасплох. А лорд Чейд вряд ли сейчас способен хранить тайны. И я не думаю, что нам стоит обнадеживать и волновать его. Мы стараемся беречь его покой, чтобы он мог собрать себя воедино.
Я покачал головой и заговорил, не понижая голоса:
– Ты правда думаешь, что он может найти покой, пока его дочь остается в лапах калсидийских наемников? Даже когда вокруг царит полная тишина, страхи за твою младшую сестру все равно рвут меня на части. Я не знал и минуты покоя с тех пор, как ее похитили.
Стеди пораженно уставился на меня. Чейд на кровати застонал, как стонут пробуждающиеся старики. Я подошел и взял его за руку. Он едва заметно шевельнулся. Потом повернул ко мне голову. Его глаза были полуоткрыты.
– Пришли новости, Чейд. Похитителей заметили. Мы думаем, они направляются в Солеварню. Дьютифул уже отправил солдат, мы захватим корабль, который ждет преступников, а потом окружим и их самих.
Чейд медленно моргнул. Я почувствовал его прикосновение в Силе, легкое, словно бабочка крылом махнула:
Отправляйся немедленно. 
– Лант, – проговорил он с хрипотцой, словно отвык пользоваться голосом. – Возьми с собой Ланта. Он чувствует себя таким виноватым… что ее похитили… а его не убили. – Он помолчал, потом с трудом сглотнул. – Спаси его гордость. Ей пришлось нелегко.
– Я расскажу ему, – пообещал я.
На мгновение наши взгляды встретились. В глазах Чейда я видел отражение собственной муки – вот он лежит тут, старый и больной, в своей постели, а его дочь в опасности. И никто даже не сказал ему, что появилась возможность спасти ее, потому что не хотели его волновать. Или не хотели, чтобы он очертя голову бросился ей на выручку.
– Мне надо идти, – сказал я извиняющимся тоном, но Чейд понял, что я даю ему слово. – Нужно распорядиться, чтобы моя стража была готова выступить завтра.
Его глаза на миг вспыхнули.
– Взбаламуть их как следует, – велел он. Одно веко опустилось, потом оба глаза широко распахнулись. – Мы еще повоюем, мальчик, ты и я. Мы еще повоюем.
Потом его веки опустились, он тяжело вздохнул и снова задышал ровно. Я еще немного посидел, держа его за руку.
– Не думаю, что он может кому-то проболтаться, – сказал я, покосившись на Стеди.
Потом спрятал руку старика обратно под одеяло и тихо вышел из комнаты.
Я мало видел Ланта с тех пор, как он вернулся в Олений замок. И редко вспоминал о нем. А когда вспоминал, у этих мыслей всегда был нехороший привкус. Он был живым напоминанием того, как я оплошал. Как я подвел его, Шайн и Би. И в глубине души я злился на него за то, что он не отдал свою жизнь, защищая мою дочь, хоть и понимал, что он не мог этого сделать.
В коридоре мне попалась девочка-паж с охапкой грязной одежды.
– Милая, когда отнесешь это в стирку, у меня будет для тебя поручение.
Она уже закатила глаза, но тут узнала меня.
– О, конечно, принц Фитц Чивэл.
Не так-то просто присесть в реверансе с полными руками грязного белья, но она таки умудрилась это сделать.
– Спасибо. Найди лорда Фитца Виджиланта. Скажи, у меня для него срочные известия. И напомни ему, чтобы зашел повидать лорда Чейда сегодня.
– Конечно, мой принц.
«Мой принц». Сегодня я ничей не принц. Сегодня я отец.
Я направился прямиком на тренировочный двор. Фоксглоу сидела на скамье возле оружейных, втирая мазь в кисть и запястье. Она изменилась с тех пор, как я сделал ее капитаном. Теперь ее волосы были туго стянуты в воинский хвост, а в одежде было больше кожи, чем ткани. На запястье, куда она втирала мазь, выступили вены. Я кашлянул, чтобы привлечь ее внимание, и сел рядом, прежде чем она успела встать.
– Я вынужден просить тебя подготовить мою стражу выступить со мной завтра на рассвете. Верхом.
Глаза ее широко распахнулись, но я вскинул ладонь и, как мог, коротко и ясно рассказал ей все. Фоксглоу была моим капитаном, моей правой рукой. Я не мог использовать ее вслепую. Я сомневался, что придется сражаться. Нам нужно просто подоспеть вовремя, чтобы позаботиться о Би после того, как ее спасут. Но если нам все же придется скрестить мечи с врагом, Фоксглоу должна знать, за что мы сражаемся.
Она была безупречным помощником. Выслушала меня и приняла к сведению. Потом опустила глаза на носки своих сапог и сказала:
– Если бы я командовала, то сделала бы это иначе.
– Говори.
– Я бы подобралась к ним незаметно, когда они отдыхают или спят. Разведала бы, где держат пленниц, и беспокоилась бы в первую очередь о том, чтобы они не пострадали. Или просто сторговалась с наемниками. Наемников ведь всегда можно купить. Сколько бы им ни заплатили, мы предложим больше и добавим возможность уйти. А уж потом, когда девочки будут в безопасности, можно решить, обязаны ли мы соблюдать соглашение. Всегда можно отравить запасы провизии на борту корабля и отпустить их в счастливое плавание.
Я в немом изумлении уставился на нее, а потом искренне признался:
– Мне нравится ход твоей мысли.
Она насмешливо фыркнула:
– Правда? Вот уж не ожидала. Я знаю, что когда ты сделал меня своим капитаном, то хотел оказать мне честь. И заодно переложить на мои плечи заботы о стражниках. Но я знаю, что война и мир всегда идут рука об руку. Не бывает совсем мирного времени, не бывает войны без мира. И если ты правда хочешь жить в мире, лучше быть готовым к войне. Ну ладно… Я взялась за это дело всего несколько дней назад, но взялась как следует, так что мы многое успели сделать. И все же, если мы едем на битву, ты должен знать: во-первых, у нас для этого слишком мало людей; во-вторых, те, что есть, не готовы. Они погибнут.
Она говорила так спокойно, будто речь шла о семенах, которые не взойдут, а не о жизни ее внуков.
– Я могу достать еще людей, – неохотно сказал я. – Король Дьютифул позволил мне решать судьбу Баламутов. Если среди них есть кто-то стоящий, можешь принять их к нам.
Она поморщилась:
– Как мужчины они никуда не годятся. Как солдаты они слабее нас. Они не станут уважать меня, и, положа руку на сердце, сомневаюсь, что смогу завоевать их уважение, никого не убив. Я еще не убивала тех, кто носит синие цвета Оленьего замка, и не хочу начинать – в мои-то годы.
Я встал. Я понимал, о чем она просит, и не стал ждать, когда она прямо скажет об этом.
– Я скажу им, чтобы приготовились выступать завтра утром. И прослежу, чтобы они уважали нас.
Фоксглоу напряженно кивнула.
Необходимость ждать терзала меня. Чейд уже перепоручил мне свою заботу. С Баламутами я должен был справиться сам. «Значит, надо сделать это быстро, даже если придется испачкаться. Разобраться и жить дальше. Если не справлюсь, это может стоить жизни кому-то из моих стражников. Вперед». Этому меня научила Фоксглоу.
Я ощутил укол вины. Дьютифул – мой король. Разве я не обязан ему подчиняться? Как принц – да, решил я. Но не как отец.
Идя прочь от своего капитана, я пытался понять, неужели я правда ввязался во все это. Зеленые новички Фоксглоу до сих пор разделывали меня под орех на топорах, и я едва мог достойно противостоять им на мечах. Шестьдесят лет жизни давили мне на плечи. Многие годы я не был в настоящей битве. Все сомнения в себе, что донимали меня раньше, вдруг вернулись. Может, Дьютифул и Неттл правы и лучшее, что я могу, – утешить свою дочь после того, как другие освободят ее? Я знал, как далеко до Солеварни. Одинокий путник на лошади, не жалея ни себя, ни скакуна и выбирая путь напрямик вместо торных дорог, мог добраться туда за день, ночь и еще день. Юный Фитц был бы в седле, едва услышав название города.
А я? Я подсчитывал войска и шансы, а многолетний опыт подсказывает мне, что я запросто могу погибнуть до того, как верну Би. Я умру у нее на глазах, и кто тогда о ней позаботится? «Не будь дураком», – сказал я себе. Если я выеду во главе своей стражи завтра на рассвете, возможно, мы поспеем вовремя, чтобы хоть помочь страже Венца Холма. Дьютифул не будет против.
Благоразумие было противным, как тухлое мясо. Мне понадобятся Баламуты. Не хочется иметь с ними дело, но Фоксглоу нужна их сила. Я ненадолго зашел в свою комнату и направился искать их.
Их не было на плацу, в парильнях и даже в солдатской трапезной. Меня так сжигало нетерпение, что я взял лошадь и направился вниз с замкового холма. Ехать до самого Баккипа не пришлось – на его окраине, протянувшейся в сторону замка, рядом с пепелищем «Веселой форели» я нашел таверну под названием «Олень-крепыш». Она оказалась именно такой, как я и ожидал. Плохо подогнанная дверь болталась в проеме; если дверь постоянно вышибают, она уже никогда не будет висеть ровно. Внутри было не продохнуть от дешевого крепкого дыма из курильниц и кислого запаха пролитого и не вытертого дочиста вина. Когда я вошел, мне устало улыбнулась какая-то женщина. Один ее глаз заплыл, и я не ощутил к ней ничего, кроме жалости. Может, ее привели сюда долги? Я покачал головой, отказываясь от ее услуг, и остановился у самой двери, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку.
Баламуты сидели за разными столиками. Их отряд был невелик, а мы с Чейдом еще больше проредили их ряды. Я насчитал двадцать семь человек в синей форме Оленьего замка. Тут же сидели несколько сонных солдат, горстка стражников из других отрядов и небольшая компания усталых шлюшек, но тон задавали Баламуты в темных мундирах и с мрачными лицами. Один или два обернулись посмотреть на меня, пока я разглядывал их и пытался оценить, с кем имею дело.
– Баламуты, ко мне!
По крайней мере, команда подняла их на ноги. Все повернулись в мою сторону, но у многих взгляд был затуманен выпивкой. Всего несколько человек сразу встали навытяжку. Я подозревал, Баламуты пили в этой таверне с тех самых пор, как отвели лошадей в конюшни, вернувшись из Ивового Леса.
Я не стал повторять команду, а спросил:
– Кто командир, Баламуты? Я знаю, часть ваших офицеров полегла в Дубах-у-воды. Где сержант Гудхенд?
Я ожидал, что это будет кто-то из старших солдат, но отозвался юнец с клочковатой бородкой. Он даже не встал – так и остался сидеть, положив ноги в сапогах на стол.
– Я тут.
Я ждал, что кто-то засмеется или опровергнет его слова. Но никто этого не сделал. Ну ладно же…
– Сержант Гудхенд, постройте солдат на плацу. Мне нужно поговорить с ними.
– Не сегодня, – заявил он в ответ. – Мы только что вернулись из долгого похода. И мы в трауре. Может, пару дней спустя…
В таверне раздались сдавленные смешки.
Когда сталкиваешься с подобным поведением, есть разные способы уладить дело. Я мысленно перебрал их все, пока неспешно шел через зал к его столику, стаскивая перчатку с левой руки. Я улыбался, словно мне тоже было весело. Юнец по-прежнему сидел, развалившись.
– Ага. Кажется, я о тебе слышал, – сказал я, медленно подойдя к нему. – Персивиранс, парень из моих конюшен. Кажется, это ты избил его, когда он попытался вступиться за Олуха, королевского помощника.
Он грубо гоготнул:
– Королевского дурачка.
– Верно.
Продолжая улыбаться, я стал двигаться очень быстро. Он еще только пытался убрать ноги со стола, а я уже был рядом и ударил кулаком в его ухмыляющееся лицо с такой силой, что затрещала скула. Потом пинком выбил из-под него стул, и юнец рухнул на пол. Я от души добавил ему сапогом под ребра. Он сжался в комок.
– Теперь командовать буду я, – сообщил я ему.
В таверне повисла нехорошая тишина. Она полнилась злобой. И я заговорил с ними в этой тишине:
– Король Дьютифул предоставил мне право решать, кого из вас оставить в рядах стражи, а кого выгнать. Мне нужны ваши клинки немедленно. Поэтому, если хотите, чтобы вас когда-нибудь взяли хоть в какой-то отряд стражи, идите на плац и постройтесь. Вы поступаете в распоряжение капитана Фоксглоу. Подчиняйтесь ей. Она будет решать, кого мы оставим. Каждый, кто не сочтет нужным явиться на построение немедленно, будет уволен навсегда.
Я постоял еще один вдох-выдох, потом повернулся и все так же медленно направился к выходу, внутренне готовый в любой миг отразить нападение.
Уже выходя на заснеженную улицу, я услышал, как одна из женщин сказала:
– Это же был Бастард-колдун, вон кто! Он еще мягко обошелся с вами, а мог бы такое сотворить… Вам повезло, что он не обратился в волка и не порвал вам всем глотки.
Я улыбнулся, натянул левую перчатку, сел в седло и поехал прочь. Правая рука в тяжелой боевой рукавице все еще ныла, но не так сильно, как если бы я бил просто кулаком. Чейд всегда учил меня беречь костяшки.
«Спеши!» – нашептывало мне сердце. «Подготовься», – велел разум.
Для разнообразия я решил послушаться более мудрого совета.

Я не думал о том, что делаю, когда осторожно отмерил нужное количество эльфийской коры и заварил ее кипятком. Это была не кора с Внешних островов, а более слабая, собранная в Шести Герцогствах. Если точнее, я сам только что собрал ее с эльфийского дерева, росшего у старого колодца за стенами замка. Собранная зимой кора действует хуже, поэтому я положил ее в чашку побольше. Но не слишком много, я не должен исчезнуть для Королевского круга Силы. Мне нужен был достаточно крепкий настой, чтобы перестать постоянно заботиться о своих стенах. Достаточно крепкий, чтобы парализовать мою Силу, но при этом не затронуть Дар.
Выпив настой, я отправился повидать Шута. И застал его лежащим на полу навзничь.
– Со мной все хорошо, – сказал он прежде, чем я переполошился.
Он стал поднимать прямые ноги над полом. Поднял насколько смог – не очень-то высоко – и снова опустил, тяжело дыша. Мне было больно смотреть на это.
Только когда он расслабился, я заговорил:
– Не нахожу себе места. Думаю, я отправлюсь хорошенько прогуляться верхом. Хочешь со мной?
Он повернул ко мне голову:
– Пока нет. Но спасибо, что подумал, будто это мне уже по силам. Я и правда чувствую себя в последнее время куда лучше. И… храбрее. Сны помогают.
– Сны?
– Мне снятся драконьи сны, Фитц. Снится, что я дерусь за самку с другим самцом. И побеждаю. – Очень странная улыбка озарила его лицо. – Побеждаю… – тихо повторил он.
Шут снова оторвал ноги от пола и стал поднимать их, вытянув носки. Потом ноги задрожали и он опустил их. Согнул колени и попытался подтянуться к ним корпусом. Согнуть спину. Даже я был более гибким. Но он не собирался сдаваться. Шут застонал.
– Только не перенапрягайся.
Он вытянул ноги:
– Это необходимо. Когда мне кажется, что я больше не могу, я думаю о нашей дочери – и нахожу в себе силы продолжать.
Я уже шел к своей цели, но эти слова заставили меня окаменеть.
– Что ты делаешь? – спросил Шут.
– На полках с травами Чейда беспорядок. Надо будет сказать Эшу, чтобы был аккуратнее. – Низкая ложь. Все стояло по местам, и я с легкостью отыскал то, что нужно. Главное – отвлечь Шута. – Рад, что тебе снятся такие хорошие сны. Я зашел просто сказать, что, возможно, мы не увидимся сегодня вечером.
Его улыбка изменилась.
– Даже если бы ты и пришел, я все равно не смог бы тебя увидеть, – напомнил он.
Я застонал, он рассмеялся, и я ушел.
Моя седельная сумка была легкой. Семена карриса и эльфийская кора – невеликий груз. Немного каррима, ивовая кора, валериана. Оставалось только надеяться, что мне не придется поить Би травами. Я выбрал плащ потеплее, латные рукавицы тоже сменил на теплые. Хороший шерстяной шарф. Смена одежды для Би. Лишь самое необходимое. Готово.
Но только я закрыл за собой дверь, как на площадке лестницы показался Лант, увидел меня и бросился наперерез. Не повезло.
– Фитц! – воскликнул он и остановился в нескольких шагах от меня, держась за незажившую рану.
– Отдышись, – посоветовал я ему. И, понизив голос, добавил: – Говори тихо.
Он хватал ртом воздух.
– Да, – согласился он, опершись рукой о стену. – Я был у Чейда. У него в комнате сейчас двое лекарей. Он велел мне идти к вам.
Времени увиливать не было. Я негромко сказал:
– Мы получили известие, где искать наемников, похитивших Шайн и Би. Стража Венца Холма будет ждать их в засаде и окружит. Завтра на рассвете моя личная стража направится в Солеварню. Вероятно, наши солдаты прибудут уже после того, как местная стража освободит Би и Шайн, но хотя бы поддержат их.
– Шайн? – переспросил он, и на лице его отразились противоречивые чувства. – Я думал… Ну конечно, это ее настоящее имя. И разумеется, я хочу ехать с вами.
– Лорд Чейд предполагал, что у тебя возникнет такое желание. Но ты уверен, что готов к столь дальней поездке? Если ты не сможешь поспевать за нами…
– Тогда вы поедете вперед, а я останусь. Я понимаю. Конечно же, вам нельзя иначе. Нет… я буду готов завтра на рассвете.
– Отлично. Значит, увидимся утром. Мне еще нужно кое-что сделать. – И я быстро пошел прочь, надеясь, что он останется цепляться за стену.
Но Лант застонал, закряхтел, с грехом пополам выпрямился и поспешил за мной. Некоторое время мы просто шли рядом.
Когда молчание сделалось неловким, он заговорил:
– Я не знал, что она моя сестра.
Благая Эда, не хватало еще, чтобы он бросился доверять мне свои секреты!
– Я тоже, Лант. Я не знал, что ты мой кузен.
– Кузен… – пробормотал он так, будто только сейчас это понял. Потом неуверенно начал: – Когда мы с ней встретимся, в первый момент может возникнуть неловкость…
Это меня волновало меньше всего на свете.
– Я поговорю с ней первым, если удастся улучить минуту наедине. А если нет, тебе придется разбираться с этим отдельно, особенно если рядом будут посторонние люди.
– Я не хочу ранить ей сердце…
Я вздохнул:
– Лант, я понимаю, что это тревожит тебя прежде всего. Но я куда больше боюсь, что похитители ранили ее в прямом смысле. Или что стража Венца не сумеет одолеть врагов, или что наемники ранят, убьют или попытаются использовать пленниц, чтобы выторговать себе свободу. Вот что сейчас занимает мои мысли.
Он слушал меня, и лицо его заливала бледность. Этого юношу растили так бережно и заботливо. Я вдруг понял, что его нельзя и близко подпускать к настоящим битвам, не говоря уже о сражении с калсидийскими наемниками. Мне понадобятся все силы, чтобы позаботиться о Би, не хватало еще отвлекаться на защиту Ланта. Я остановился, и он с благодарностью перевел дух.
– Ты уверен, что уже достаточно оправился от ран, чтобы сопровождать нас? Или орудовать мечом?
– Я должен ехать, – сказал он. – Я должен ехать, а если не получится, вам придется бросить меня. Но я обязан попытаться. Я не сумел защитить Шун, то есть Шайн, в Ивовом Лесу. Теперь я не могу подвести ее.
Я кивнул, скрипнув зубами. О Би он даже не упомянул. Бессмысленно на него злиться – он просто не замечает ничего, связанного с моей дочерью. Я напомнил себе, что Лант – сын Чейда, что Неттл хорошо о нем отзывалась. Я вспомнил, каким дураком бывал Нед в его годы. Потом признался себе, что сам был еще более упрямым глупцом, чем они оба, вместе взятые, и положил руку ему на плечо.
– Лант… Может быть, ради ее блага тебе стоит остаться в замке. Сходи к лекарю и попроси переменить повязку. Отдохни. Позаботься о Чейде, пока меня не будет.
Я похлопал его по плечу и пошел прочь. И в спину мне донеслось:
– А ты на моем месте так бы поступил? Сомневаюсь.

Баламуты выстроились на плацу. Я направлялся в конюшни, и мне было по пути. Когда я заглянул поговорить с ними, капитан Фоксглоу подошла и встала рядом. Сержант Гудхенд не явился. Я сомневался, что мы его когда-нибудь увидим. Двадцать один человек из отряда Баламутов предпочел встать в строй. Некоторых я видел прежде в Ивовом Лесу, другие были мне незнакомы. Я представил им Фоксглоу и сказал, что теперь она будет их командиром, а потом велел троим самым старшим выйти из строя. Их потрепанный вид можно было бы объяснить долгими годами службы, но выбитые зубы и посеченные уши говорили о любви скорее к потасовкам, чем к битвам. Не важно. Других у меня все равно нет. Фоксглоу выяснила, как их зовут, и повысила в звании. Никто из них не выказал при этом радости, но спорить они не стали. Вместе с капитаном они тронулись вдоль шеренги. Четверых Фоксглоу уволила на месте, и я согласился с ее решением.
После этого я предоставил Фоксглоу отдать распоряжения. Стражникам было сказано приготовиться выезжать на рассвете с запасом провизии на четыре дня. Быть достаточно трезвыми, чтобы держаться в седле, и одетыми для зимнего путешествия. Взять с собой оружие ближнего боя. Последнее указание явно заинтересовало их, но мы не стали сообщать подробности.
Далее я произнес перед ними собственную речь:
– Король Дьютифул предоставил мне решать вашу судьбу. Те из вас, кто хорошо проявит себя в ближайшие десять дней, будут приняты в мою личную стражу, но не как Баламуты. Отряд Баламутов будет распущен. Тех, кто покажет себя как ленивый, трусливый или глупый солдат, выгонят из стражи навсегда. Это все.
Фоксглоу разрешила им разойтись, и мы остались стоять, глядя, как они тащатся прочь.
– Они уже ненавидят тебя, – заметила она.
– Мне все равно.
– Тебе будет не все равно, если получишь стрелу в спину.
Я невесело усмехнулся:
– Думаешь, я поеду во главе отряда? – Следующие свои слова я выбирал очень осторожно. – Выезжайте на рассвете. Я догоню. И проследи, чтобы никто из тех, кто носит мой герб, не получил стрелу в спину. Пусть Баламуты едут впереди.
– Стража Атакующих Оленей будет готова, – пообещала она, и я кивнул, показывая, что заметил уточнение. Фоксглоу посмотрела на меня, прищурившись, морщины у нее на лбу залегли глубже. – Что ты задумал, Фитц?
– Я задумал вернуть свою дочь.
С этими словами я повернулся и пошел прочь, чувствуя спиной ее хмурый взгляд.
В конюшнях я сам оседлал чалую. Пристегнул седельную сумку и поймал себя на том, что напеваю без слов, не в силах совладать с радостным возбуждением. Наконец-то я могу что-то сделать, наконец-то не нужно больше сидеть и ждать. Я наполнил торбу овсом для чалой и тоже погрузил на лошадь. Когда я уже заканчивал, из-за угла вышел Персивиранс.
– Это же я должен делать для вас! – воскликнул он обиженно.
Я улыбнулся ему:
– А тебе бы понравилось, если бы лошадь для тебя седлал кто-то другой?
Он обиделся еще больше:
– Конечно нет!
– Тогда ты меня понимаешь, – сказал я и рассмеялся.
Пер посмотрел на меня удивленно – наверное, он никогда раньше не слышал, чтобы я смеялся.
– Что вы делаете? – спросил он.
– Отправляюсь на долгую прогулку. Я вырос здесь, но прошло много лет с тех пор, как я последний раз ездил по этим холмам. Возможно, я задержусь. Ниже, у реки, есть постоялый двор, где я часто ночевал в молодости. Думаю заночевать там и сегодня.
– С боевым топором?
– А, это… Фоксглоу попросила завести к ее знакомому кузнецу. Хочет, чтобы он насадил на топорище подлиннее.
Мгновение Персивиранс молчал. Я вопросительно поднял бровь. Он сдался.
– Очень хорошо, господин. Желаете, чтобы я сопровождал вас?
– Нет-нет. Это ни к чему.
Гораздо тише и мягче он спросил:
– Нет ли новостей о Би, господин? О леди Би?
Я вздохнул. Главное – не лгать.
– Люди по всей стране ищут ее.
Он кивнул, открыл мне дверь денника, и я вывел чалую. Лошадь прянула холкой, отгоняя муху, а внутри вся так и дрожала от радостного предвкушения.
Я тебя понимаю,  – сказал я ей. – Хорошо понимаю. 

Глава 23. Связи

Думаю, это старейший свиток в библиотеке Силы. Двадцать учеников и ученых мудрецов перевели его для меня двадцатью различными способами. Двое ученых были жрецами Са из Джамелии. Двое других – отшельниками с Внешних островов. Двое из двадцати переводчиков склонялись к мысли, что свиток – ловкая подделка, изготовленная ради денег. 
Если предположить, что свиток все же подлинный, то, вероятнее всего, он и сам является переводом гораздо более древней рукописи, возможно оставшейся от создателей столпов Силы. 
Я предполагаю, что рукопись была в целости и сохранности, прежде чем Регал Претендент продал ее. Утрата эта невосполнима и повергает меня в ярость даже теперь, по прошествии стольких лет. Ниже привожу свои попытки истолковать то немногое, что осталось. Эти обожженные и полуразложившиеся обрывки я нашел в зале на острове Аслевджал. Огонь уничтожил большую часть неплотно скрученного свитка, оставив лишь начало и конец. Фитц Чивэл Видящий предположил, что Бледная Женщина сожгла рукопись, чтобы отомстить нам. Уцелевших строк достаточно, чтобы понять – это была огромная потеря для нас. 

ЗАГОЛОВОК: О СОЗДАНИИ И ИСПОЛЬЗОВАНИИ КАМНЕЙ-ПОРТАЛОВ 
К строительству нового портала следует приступать с великой осмотрительностью, при полном единодушии Старейшин. Нельзя забывать, что любая магия – это обмен, сделка, приобретение за плату. Работа над порталом, начиная от высечения камня и заканчивая выбором места для нанесения рун – дело опасное и дорого обходится строителям, подрывая их здоровье и душевные силы. Награда для них должна быть сообразно велика, ибо строители жертвуют годами своей жизни ради тех, кто придет за ними. Когда их прежде времени настигнет старческое слабоумие, их надлежит все так же почитать и окружать заботой. Помогайте их семьям нести эту ношу, ибо тем, кто желает пользоваться плодами их труда, должно быть лишь в радость отблагодарить строителей, пожертвовавших ради них крепостью тела и ясностью ума. 

Основная часть свитка сильно повреждена. Вот отдельные слова, которые удалось разобрать: 

Будучи, дань, телесный, язык, ударение, преднамеренное выравнивание, сопровождает, единоутробный, кровь, руна, дракон, узы, связь, руки, касание, плата кровью, хранилище, желая, вечность, «физический контакт», первый, вход, скрытый. 

Те из переводчиков, кто задумывался о смысле утраченной части, считают, что в ней описывается, как создать и безопасно использовать камни-порталы. Некоторые предполагают, что сохранившиеся слова относятся к наставлениям о том, как благополучно провести через камни других людей, если они родственны идущему по крови или духу. Но эти попытки истолковать горстку не связанных между собой слов могут быть глубоко ошибочными. 

За использование портала всегда приходится платить. Цена зависит от портала. Тому, кто открывает путь, проход обходится дороже, и лишь крепкий и сильный человек в состоянии заплатить такую цену, особенно если ведет за собой других, кому платить сложнее. Прежде чем воспользоваться порталом и после того как воспользуются им, путешественникам надлежит остановиться и почтить память тех, кто пожертвовал собой ради его создания. Помяните их добрым словом, следуя их путями и покидая эти пути. 
Чейд Фаллстар

Ехать на чалой было одно удовольствие.
Я не стал бросать ее в галоп, едва выехав из конюшен, хотя сердце так и умоляло сделать это. Нет. Я ехал с видом человека, направляющегося куда-то по пустячному, но приятному делу. Я любезно кивнул стражникам у ворот, и они пожелали доброго пути принцу Фитцу Чивэлу. За воротами я выбрал не дорогу в Баккип, а другую, ту, что вела к Речной дороге. Но и по ней я пустил лошадь легкой рысью. Я чувствовал ее нетерпение – она уловила мое желание мчаться во весь дух и была бы только рада исполнить его.
Скоро,  – обещал я ей.
Мы будем бежать и драться! Ты и я, как одно! 
Мое сердце болезненно сжалось. Предатель!
Кого ты предал? 
Лошадка… Я не хотел это начинать. Мне нельзя сейчас связывать себя такими узами. 
Я не Лошадка. Я Стрела. 
Я не ответил, но она не собиралась молчать.
Я так долго ждала, когда ты появишься. Пять человек звали меня своей лошадью, но я была не их. И я думаю, все они это знали. Иначе почему они продавали меня, такую великолепную? Они не могли купить мое сердце. А ты только увидел меня и сразу понял, что я создана для тебя. В два прыжка ты сделал меня своей, и мы оба знаем, что это было правильно. Это и есть правильно. И не говори, что ты можешь отменить то, что сделано. 
Я закрыл от нее свои мысли. Я не хотел, чтобы мы привязались друг к другу. Такого просто не могло быть! Я поискал в своем сердце волка, но ничто не шелохнулось в ответ. Я сидел на лошади неподвижно, будто мешок зерна, и старался думать о чем угодно, только не о нас. Прикидывал, сколько еще проеду, прежде чем пущу ее галопом. Рисовал перед глазами карту и намечал место, где оставлю королевскую дорогу, чтобы скакать напрямик в Солеварню. Я надеялся, что запомнил карту правильно, и почти не сомневался, что чалая способна долго скакать галопом по бездорожью. Если нет…
Я могу. Одно время меня использовали для охоты. 
Тогда я принялся составлять подробнейший каталог оружия, которое отобрал для этого похода. Я постарался предусмотреть любую возможность. Меч и нож. Ядовитый порошок, чтобы бросить врагу в лицо. Другой яд, чтобы подсыпать в еду, если придется и представится такая возможность. Шесть крохотных дротиков, тоже отравленных. Праща. Хотя я сомневался, смогу ли попасть в кого-нибудь – уже много лет я не держал ее в руках.
Твое лучшее оружие – я. Меня обучил человек, похожий на тебя. А потом отказался от меня. Я тогда была молода, и я не знала, что он проводит столько же времени, как со мной, с тремя другими лошадьми. Они все были жеребцы. Друзья смеялись над ним за то, что он учит меня, говорили, я никогда не научусь лягаться и скакать, как боевой конь. Он доказал, что они ошибались. А потом получил свой выигрыш в споре и еще до конца лета продал меня. 
Откуда лошади знать, что такое выигрыш в споре?  – Мысль вырвалась у меня, прежде чем я успел удержать ее.
Чалая мотнула головой, выбрав на себя поводья. Я не стал подбирать их обратно.
А чем, по-твоему, развлекаются мальчишки на конюшне, когда им нечего делать? Бросают кости, кричат. Монеты переходят из рук в руки. Вот чем я была для того, кто учил меня. Игральной костью. 
Я ощутил порыв сочувствия к ней.
Лошадка, мы могли бы… 
Стрела. Не Лошадка и не Чалая. Я – Стрела. 
Стрела…  – Я неохотно согласился звать ее настоящим именем и почувствовал, как связь между нами стала прочнее. – Мы могли бы быть друзьями. Но я не хочу… 
А как твое имя? 
Я медленно вздохнул.
Я улавливаю форму твоих мыслей. Хочешь, я угадаю? 
Позади нас раздался стук копыт. Не одна лошадь, больше.
Иди по обочине и не привлекай внимания. 
Не успел я потянуть повод, как Стрела уже сместилась к обочине и сбавила шаг. Слишком быстро она привыкла ловить мои мысли. Отделаться от ее мысленного присутствия было все равно что пытаться избавиться от приставшего перышка руками, липкими от меда.
Так ты – Изменяющий? 
Нет. Так нельзя.  – Я закрылся от нее.
Я думал, что нас обгонят гонцы или молодежь, выбравшаяся на прогулку из замка. Но когда я обернулся, сердце мое упало: за мной ехал Персивиранс, ведущий в поводу еще одну лошадь – оседланную, но без всадника. Капризуля, кобылка Би. Второго всадника я не узнал, пока они не подъехали ближе. А когда понял, что это Лант, то удивился и даже немного разозлился. Лант был бледен, лицо его перекосилось от боли. Да сколько же мне еще выпадет неприятностей сегодня?
– Тебе следовало бы отдыхать и выздоравливать, а не скакать галопом, – упрекнул я его вместо того, чтобы поприветствовать. Перед Персивирансом я старался обращаться с сыном Чейда вежливо.
Лант насупился:
– А тебе разве не следовало быть в замке и готовиться выехать завтра на рассвете со своей стражей?
Я мог бы придумать тысячу отговорок. Правдоподобнее всего прозвучало бы, что я просто решил поразмяться и выгулять лошадь перед долгим путешествием.
– Я еду спасать свою дочь, – сказал я. – Прямо сейчас.
Он выпучил глаза, потом натянуто кивнул.
– И леди Шайн, – добавил он.
Я посмотрел на Персивиранса.
Он спокойно встретил мой взгляд:
– Леди Би захочет поехать домой на собственной лошади.
Стрела пошла быстрее, и они пристроились по бокам. Вопросы рвались у меня с языка, но я упрямо молчал.
Наконец Лант не выдержал:
– Я пошел к лорду Чейду, чтобы сообщить ему, что отправлюсь в путь завтра утром. Я навещаю его каждый день, даже когда он не в состоянии говорить связно, и мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я забыл о нем. Сегодня на короткое время его разум прояснился. Он попросил меня пересказать нашу с тобой беседу во всех подробностях. А когда я это сделал, лорд Чейд посоветовал мне бежать в конюшни немедленно, если я хочу нагнать тебя.
– А когда господин велел мне оседлать для него лошадь, я немного подумал, – спокойно добавил Персивиранс. – И решил отправиться с ним.
Я прикусил язык. Я не хотел, чтобы они ехали со мной. Мне самому было неизвестно, что меня ждет, если я найду похитителей. Я хотел мчаться, не отягощенный никем и ничем, а потом незаметно подобраться к врагам и обойтись с ними так жестоко, как сочту нужным. У меня были с собой семена карриса, но я не собирался давать их Ланту в его состоянии и уж точно не дал бы их Персивирансу – он же еще ребенок.
Когда я наконец вновь овладел своим голосом, то сказал как можно спокойнее:
– Лант, я говорил тебе, что, если раны не позволят тебе поспевать за мной, я оставлю тебя и поеду дальше один. Это остается в силе. А ты, Персивиранс, возвращайся в замок немедленно.
– Я понимаю, – ответил Лант, но голос его дрожал от обиды.
Мне, вообще-то, его обиды были безразличны, но я заставил себя учесть их.
– Персивиранс!
– Господин?
Он по-прежнему ехал вровень со мной, но избегал смотреть на меня.
– Ты слышал мой приказ?
– Да, господин.
– Тогда выполняй.
Тут он наконец посмотрел на меня. Его глаза блестели от набежавших слез.
– Господин, я не могу. Я дал слово управляющему Ревелу. Однажды он застал нас с леди Би, когда я учил ее ездить на лошади. Ему это не слишком понравилось, но я обещал проследить, чтобы с ней ничего не случилось, когда она верхом. А когда писарь Лант стал заниматься с нами, управляющий снова вызвал меня и сказал, что я всегда должен защищать леди Би, и в классе, и где угодно в Ивовом Лесу. И я снова пообещал. Я защищал ее. Хотя за несколько дней до того мы немного повздорили. Выходит, я вроде как сначала присягнул леди Би, а потом уж вам. И теперь только она может приказать мне бросить ее.
– Это самое ловкое словоблудие, какое мне доводилось слышать.
Я покривил душой. Шут мог еще и не такое завернуть, чтобы добиться своего.
Персивиранс ничего не ответил. Ну что с ним делать? Приказать возвращаться еще строже? А если он и тогда не послушается? Дать ему пинка? Или пырнуть мечом? Парень упрям до невозможности. Но ничего. Скоро мы со Стрелой оставим их обоих далеко позади. И тогда Персивиранс пригодится, чтобы помочь Ланту вернуться в замок. Да уж, отличный принц из меня получился. Не могу даже мальчишку с конюшен заставить слушаться. Я собрался с духом, чтобы настоять на своем…
Дар предупредил меня о ее появлении за миг до того, как она опустилась мне на плечо. Я содрогнулся, ощутив неожиданный вес, и Стрела вопросительно повела ухом.
– Фитц – Чивэл! – каркнула ворона.
Она покрепче вцепилась мне в плечо когтями и клювом отодвинула край воротника, чтобы не мешал.
– Что ты здесь делаешь? – возмущенно спросил я, не особенно ожидая, что она ответит.
– Говорящая птица! – воскликнул Персивиранс.
– Это ворона! – объявил Лант, словно без него никто бы не догадался. – Вы с ней связаны Даром?
– Нет. Мы не побратимы Древней Крови. – Традиционное название никогда не волновало меня, и я сам не знал, почему вдруг решил настоять на нем.
Но задуматься об этом я не успел, потому что Пер немедленно попросил:
– Как думаете, она согласится пересесть на меня? Она такая красивая!
Пеструха наклонилась и тихонько клюнула меня в щеку.
– Хор-роший парень! – прокаркала она.
Затаив дыхание, Пер протянул ей руку, словно охотничьему соколу. Чуть взмахнув крыльями, птица перепорхнула на предложенный «насест».
– Ну разве ты не красотка? – ахнул Персивиранс, согнув руку, чтобы лучше рассмотреть ворону.
– Кр-расотка! – согласилась она.
Похоже, Пер ей понравился не меньше, чем она ему, и я понадеялся, что Пеструха в скором времени найдет более надежный дом, чем со мной или Шутом.
– Хочешь, ты будешь о ней заботиться? – предложил я Персивирансу. – Некоторые перья у нее белые, из-за этого другие вороны норовят заклевать ее. Так что тебе придется время от времени подкрашивать их чернилами.
– Правда? – Персивиранс был счастлив, словно я доверил ему почетный долг. – Бедняжка! А как ее зовут? И откуда она у вас взялась?
– Мы зовем ее Пеструхой. Ее хозяин умер, и наш общий друг попросил меня временно присмотреть за ней.
– Пеструха… Ну и ну… А кто у нас красотка? Хочешь ехать у меня на плече?
Птица покосилась на меня блестящим глазом-бусинкой, не то извиняясь, не то прося разрешения. Потом Персивиранс медленно опустил руку и Пеструха вскарабкалась к нему на плечо. Пер счастливо улыбнулся мне, но тут же вспомнил о цели нашего путешествия, и его улыбка погасла.
– Господин… Куда мы едем? Неужели леди Би нашли? Она жива и здорова? – Он покосился на боевой топор у меня за спиной. – Вашему топору не надо менять топорище, верно?
– Верно. Но я не знаю, что ждет нас впереди и каково сейчас Би. Поэтому я и не хочу, чтобы кто-то из вас ехал со мной. – Слова срывались с моих губ тяжело, будто камни.
Внезапно в разговор вмешался Лант – он ехал по другую сторону от меня.
– Я хотел бы знать то же, что известно вам. С тех пор как мы разговаривали, появились какие-то новости? Лорд Чейд просто велел мне следовать за вами и ничего не объяснил.
Я ответил, обращаясь больше к мальчишке, чем к нему:
– Нам донесли, что похитители направляются к побережью. Корабль, на котором они надеются уплыть, мы захватили. Мы догадываемся, по какой дороге они едут, и королевская стража уже выдвинулась им на перехват. Возможно, мы прибудем раньше, возможно – когда все уже будет кончено. В любом случае я должен быть там.
После того как я вкратце рассказал им, что происходит, мы некоторое время ехали молча.
Первым заговорил Пер, медленно выбирая слова:
– Ага… Получается, мы едем впереди вашей стражи, так? Вы хотите добраться до врагов раньше, чем их схватит королевская стража? Думаете, мы сможем одолеть их и спасти леди Би сами?
– Это безумие! – закричал Лант. – Там по меньшей мере два десятка наемников, да еще эти бледные!
Пера больше заботили дела насущные.
– А у меня с собой только нож на поясе…
Лант фыркнул:
– Парень, мы не полезем в драку с целым отрядом наемников против твоего ножа и топора Фитца Чивэла. Без сомнения, у него есть план получше.
Плана у меня не было.
Я вдруг почувствовал, что сил лгать больше нет, да и какой смысл во лжи?
– На самом деле у меня нет никакого плана. Я найду их, а там уж решу, что делать. Вот почему я хочу, чтобы вы оба вернулись в замок. Прямо сейчас. – Я повернулся к Ланту. – Поезжай со стражниками завтра утром. Можешь рассказать Фоксглоу, что я отправился вперед на разведку. Ты нам очень поможешь, если принесешь ей от меня весточку.
Лант, казалось, задумался. Я надеялся, что он увидит в моем предложении способ достойно отказаться от затеи, которая, положа руку на сердце, была совершенно необдуманной. Недолгое время мы ехали в тишине, нарушаемой лишь стуком копыт, поскрипыванием кожаных седел да тихим шелестом поземки. Я посмотрел на деревья вдалеке, потом на небо. Облачно… Только бы ночью не пошел снег!
Одолев небольшой подъем, мы оказались на взгорке, откуда нам открылась широкая и быстрая Оленья река. У берегов она была скована льдом, но на стремнине оставалась полоска темной воды. За переправой я собирался оставить дорогу и двинуться напрямик. С берега мне было видно тропу, которой я хотел воспользоваться. Крестьянин как раз завел фургон, запряженный крепкими серыми лошадками, на паром. Мы подъехали вовремя. На том берегу стояли три дома, амбар и несколько больших загонов. Паром был старый – им пользовались большей частью крестьяне да пастухи, чтобы перевозить скот с берега на берег. Мы спустились к щелястой пристани, остановились и стали ждать, глядя, как паром, подпрыгивая на волнах, движется нам навстречу сквозь брызги ледяной воды. Я посмотрел на своих спутников. Лант был в ужасе, Пер волновался. Край пристани у воды был покрыт льдом. Капризуля заупрямилась, когда мы подогнали к нему лошадей.
Паром подошел к пристани. Юный паромщик спрыгнул с него и быстро пришвартовал, привязав сначала один, а потом и другой причальный конец. Возница фургона поблагодарил его взмахом руки и равнодушно кивнул нам. Его лошади терпеливо двинулись по дощатой пристани. Фургон погромыхал следом. За шумом воды и скрипом фургона никто не расслышал стука копыт приближающейся лошади. Только Дар предупредил меня.
И правда. Как будто мне других забот было мало.
– Фитц! – отчасти сердито воскликнул Риддл, натянув поводья поджарого белоснежного мерина. – О чем ты думал, когда потащил их с собой? Ланту надо лежать и лечиться. А мальчик еще совсем ребенок!
– Это не я. Они сами притащились. – Я заметил, что под толстым шерстяным плащом на Риддле надеты доспехи из толстой кожи. Его меч был полной противоположностью элегантному украшению, болтавшемуся у бедра Ланта. Мой зять снарядился на битву. – Тебя прислала Неттл? – предположил я.
Он виновато потупился:
– Нет. Она не знает, что я уехал. Я сказал, что хочу отправиться с тобой завтра, и она согласилась, пусть и с неохотой. Когда я не сумел отыскать тебя в замке и обнаружил, что чалой нет в конюшнях, я все понял. И вот я здесь. – Он вдруг широко улыбнулся. – Хвала Элю! Я так устал сидеть на одном месте, ждать и переживать.
А я-то боялся, что его прислали, чтобы вернуть меня. Теперь мои страхи развеялись, и я невольно ухмыльнулся ему в ответ.
– Тебе придется иметь дело с разъяренной женой, когда вернешься в Олений замок.
– А то я сам не знаю. Одна надежда, что она смягчится, когда я привезу ей сестренку.
Нашим улыбкам не хватало искренности. Мы перешучивались, но оба понимали, что гнев Неттл будет страшен. И, как я подозревал в самой глубине души, справедлив. Я понимал, что со стороны мое решение броситься на помощь Би выглядит глупостью и мальчишеством. Ну что один человек может поделать с бандой наемников? Зато я хотя бы не нарушил запрета моего короля. Я вышел из спора до того, как Дьютифул догадался напрямую приказать мне следовать его плану. Но не могу же я доверить толпе стражников спасение собственного ребенка! Не могу стоять в стороне и ждать, когда ее вернут мне.
Поэтому я пошел наперекор королю. Но теперь у меня появилось трое последователей, причем два из них – титулованные, и в свете этого мой поступок вдруг стал выглядеть иначе. По крайней мере, для меня, но, возможно, и для Дьютифула тоже. Одно дело, когда родич короля сам по себе не подчиняется ему. А то, что получилось теперь, уже попахивает изменой. Я искоса взглянул на Риддла. По тому, как он поджал губы и выпятил подбородок, я понял, что его терзают те же мысли.
Он сказал, не глядя на меня:
– Недалеко от переправы, на том берегу, есть проселок, ведущий на летние пастбища. Если мы свернем туда, то сможем переночевать в одной из пастушьих хижин, прежде чем скакать во весь дух к Солеварне прямо через холмы.
– А можно и не ночевать. А сразу скакать во весь дух, – сказал я.
– Свернуть с дороги? – встревожился Лант.
У Риддла, сколько я его помню, всегда был талант переглядываться так, чтобы другие не заметили.
Он мягко предложил Ланту:
– Думаю, тебе лучше вернуться сейчас. И прихватить с собой мальчика. Если чувствуешь, что должен ехать, поезжай завтра с Фоксглоу. Если дело дойдет до драки, будет все равно, двое нас против банды наемников или четверо. Скорее всего, мы с Фитцем придумаем что-нибудь… лазутчицкое. И тогда лучше, чтобы нас было двое. Четверо всадников и пять лошадей куда проще заметить.
Лант ничего не ответил. Чего ему на самом деле хочется больше? Он ведь наверняка все еще страдает от боли, пусть уже и терпимой. Что болит сильнее – раненое плечо или уязвленное самолюбие при мысли о том, что он ничем не сумел помешать похитителям Би и Шайн? И насколько ему страшно представиться Шайн в качестве брата, а не поклонника?
Думаю, он уже готов был повернуть назад, но тут вмешался Персивиранс:
– Вы можете возвращаться, если хотите, писарь Лант. Никто вам слова не скажет. Но я не могу поехать с вами. Когда мы найдем Би, она захочет ехать на собственной лошади. И поскольку я защищал ее, когда ее похитили, мне за ней и ехать. – Он посмотрел на меня, понял, что выразился, мягко говоря, бестактно, и сбивчиво добавил: – Ну или мне быть одним из тех, кто поедет за ней.
Нас окликнул паромщик:
– Так вы едете или нет?
– Еду, – сказал я и спешился.
Паромщик протянул руку, я вложил в его ладонь плату и повел Стрелу на паром. Ее копыта стучали по доскам. Она испуганно уставилась на полоску воды между пристанью и паромом, но когда я шагнул на палубу, последовала за мной. Паром чуть качнулся под нашим весом, и я вывел лошадь на его середину. На своих спутников я не оглядывался. Надеялся, они все же повернут обратно.
Но вскоре я услышал, как Риддл уговаривает мерина не бояться, и палуба дрогнула, принимая на себя их вес. Персивиранс провел обеих своих лошадей. Капризуля было заупрямилась, но он пробормотал ей что-то успокаивающее. Его собственная лошадь последовала за ним спокойно.
– Я с ними, – сказал мальчишка паромщику, и тот не стал брать с него плату.
Я осмелился обернуться.
Лант качал головой. Потом вздохнул.
– Я иду, – сказал он и провел свою лошадь на паром.
Паромщик отвязал причальные концы.
Я смотрел на воду и дальний берег. Течение билось о плоскодонное суденышко, но паромщик с подручными уверенно вели его через реку. Стрела стояла смирно, а вот Капризуля таращила глаза и дергала поводья.
Риддл подошел и встал рядом со мной.
Когда паром причалил, Риддл повернулся к Ланту.
– Наши лошади быстрее, мы не можем ждать тебя и мальчика, – отрезал он. – Вы можете ехать за нами или вернуться в замок. Но нам надо спешить. Готов, Фитц?
Я уже запрыгнул в седло:
– Готов.
– Подождите! – закричал Персивиранс, но я покачал головой, чувствуя себя предателем.
Лант что-то сказал, я не расслышал его слов, но Риддл ответил:
– Тогда поезжай за нами как можешь.
И мы рванули вперед. Копыта наших лошадей застучали по обледенелой брусчатке крошечного селения. За домами от главной дороги отделялась проселочная. Мне не понадобилось дергать повод – Стрела сама свернула на проселок и перешла в галоп. Чалая ждала этого весь день, и теперь, когда мерин Риддла скакал рядом, почти не отставая, раззадорилась еще больше. Утрамбованный телегами снег дал лошадям возможность как следует разогнаться, и вскоре мои щеки уже горели от ветра в лицо.
Вперед!  – сказал я Стреле и ощутил ее восторженное согласие. Она устремилась вдаль, оставляя позади все вокруг.
Вскоре я услышал позади стук копыт и обернулся. Персивиранс гнал лошадей и каким-то чудом нагонял нас. За ним ехал мрачный Лант, одной рукой сжимая поводья, а другой – больное плечо. Тут уж ничего не поделаешь, решил я, и мы поехали дальше.
Тело поймало ритм скачки, и мы со Стрелой слились в единое существо. Она была великолепна, и я невольно позволил своему восхищению просочиться в нее.
Мы с тобой многое можем, мы вдвоем!  – отозвалась она, и я не мог не согласиться.
Я чувствовал, как она радуется нашей стремительной гонке, как ускоряет бег, чтобы мерин Риддла не догнал ее. Мне невольно вспомнилась другая такая же скачка по бездорожью, много-много лет назад. Я был тогда совсем мальчишкой и мчался вслед за Чейдом по лесам и холмам в городок под названием Кузница, где впервые увидел «перекованных». Я отогнал это воспоминание и заставил себя сосредоточиться на этом дне, лошади, ветре в лицо.
Я выбросил из головы все лишнее. Думал только о том, как мы скачем, мы с ней вдвоем. Я предоставил Стреле самой выбирать темп. Вот мы замедлились, она отдышалась, и снова помчали во весь дух. Лиса с кроличьей лапой в зубах прянула из-под копыт. На дне небольшой лощины чалая перепрыгнула одним скачком ручей.
Я – Стрела!  – ликовала кобылка, и я ликовал вместе с ней.
Ранние зимние сумерки расчертили снег синими тенями. Нам встретилась телега, запряженная парой вороных тяжеловозов. Мальчик на козлах был едва ли старше Персивиранса. Телега была нагружена бревнами, и мы посторонились, пропуская лошадей, от которых валил пар. Стрела поскакала по глубокому снегу вдоль дороги, мерин Риддла пристроился за ней.
Мне не приходилось подгонять ее. Она чувствовала мое желание лететь во весь дух и была только рада его исполнить. Лант вскоре безнадежно отстал от нас. Потом и Персивиранс. А вот Риддл как-то держался. Он уже не скакал рядом с нами, но, оборачиваясь, я видел его. Лицо его задубело и раскраснелось от мороза, однако во взгляде горела решимость. Он каждый раз напряженно кивал, поймав мой взгляд, и мы мчались дальше. Дневной свет мало-помалу иссякал, и вместе с ним утекали краски. Мороз крепчал, и ветер тоже. Интересно, почему мне всегда выпадает скакать против ветра и никогда он не подгоняет меня в спину? Мое лицо закоченело, губы потрескались, я почти не чувствовал кончиков пальцев.
Но мы не останавливались. Стрела чуть умерила бег, когда дорога углубилась в холмы. Небо было затянуто тучами, и я больше полагался на глаза лошади, чем на свои. Мы скакали по тележной колее почти ощупью. Дорога нырнула в лес. Под пологом деревьев стало еще темнее, путь сделался неровным. Я почувствовал себя старым, замерзшим и глупым. А я-то воображал, как буду мчаться в ночи на выручку Би, поддерживая огонь в сердце семенами карриса! Я едва видел собственную руку, когда подносил ее к лицу, и хребет у меня ныл от холода. Мы пересекли вырубку, за ней дорога превратилась в едва заметную колею в снегу.
Лесистый склон остался позади, а в поле на нас набросился ветер и принялся хлестать по щекам ледяными ладонями. Зато ветер разогнал облака. Звездный свет сочился с небес, освещая заметенные снегом пастбища овец и коз. Стрела пошла медленнее, пробираясь сквозь рыхлый снег. Опустив голову, она упрямо брела вперед.
Я почувствовал запах хлева. Нет: это Стрела учуяла хлев или еще какое-то укрытие для скота и передала это ощущение мне. Это было не совсем так, как Ночной Волк сообщал мне о том, что удалось узнать. Все, чем он делился со мной, касалось охоты, добычи и еды. Лошадь же учуяла нечто знакомое, нечто такое, что обещало убежище и передышку. Да, передышку. Она устала. И замерзла. Пора спрятаться куда-нибудь от этого ветра и найти воды. Впереди на укутанном снегом холме темнели загон для скота и укрытие для него же – три стены под покатой крышей. За ним под снегом виднелся бугорок – стог сена. А с одного боку к загону была пристроена скромная хижина.
Мне опять не пришлось тянуть повод. Стрела остановилась сама, втягивая ноздрями запахи. Бока ее мягко поднимались и опускались. Овцы… старый навоз… солома. Я спешился и пошел первым. Мышцы слушались плохо, тепло неохотно возвращалось в окоченевшие стопы. Выше колен ноги ломило от усталости, спину пронзала боль при каждом шаге. А я хотел скакать ночь напролет, не забывая о скрытности, да еще и сражаться?
Идиот.
Я нашел в изгороди ворота, отодвинул засов и потянул увязшую в снегу створку. Когда проход стал достаточно широк для лошади, я провел ее внутрь. Она зашла в стойло, а я поковылял по снегу, чтобы позаимствовать для нее сена. Мне пришлось ходить до стога и обратно еще трижды, прежде чем кормушка наполнилась. Стрела была благодарна за укрытие от ветра. Я снял с ее спины торбу овса.
А вода? 
Попробую добыть. 
Оставив лошадь в стойле, я пошел обследовать окрестности. На ходу я бил ладонями по бедрам, чтобы руки хоть как-то согрелись и начали слушаться, ведь надо было еще расседлать Стрелу. Облачная пелена на небе истончилась, и поля залил тусклый свет луны. Я нашел колодец с ведром на веревке. Ведро проломило тонкий лед и погрузилось в воду. Пока я крутил ворот, подъехал Риддл. Я молча махнул ему. Он спешился и прошел в укрытие, я последовал за ним. Напоив Стрелу из ведра, я дал воды его мерину.
– Пойду разожгу огонь в хижине, – предложил Риддл.
– А я позабочусь о лошадях, – отозвался я.
Нелегко было сражаться окоченевшими пальцами с задубевшей на морозе сбруей. Лошади встали рядом, чтобы было теплее. К тому времени, когда я расседлал их и устроил на ночлег, из-под двери в хижину пробился слабый свет. Я набрал еще ведро воды и направился в хижину, перебросив седельные сумки через плечо. Внутри хижина оказалась безыскусным, но по-своему уютным убежищем. Дощатый пол, каменный очаг у стены. Риддл развел огонь, и пламя как раз хорошо разгорелось. Мебель была простая – стол, два стула, деревянный топчан, занимавший немалую часть комнаты. На полках – два горшка, в которых можно было готовить. Фонарь. Две глиняные чашки и две миски. Рядом с хижиной пастухи оставили хороший запас дров. Я сходил к стогу и безжалостно уволок немалую его часть, чтобы застелить топчан. Риддл тем временем согрел воды в одном из горшков.
Мы почти не разговаривали, занимаясь каждый своим делом. Словно вернулись в прошлое, к тем отношениям, что связывали нас когда-то и не требовали слов. Он заварил чай. Я распределил сено по топчану, пододвинул к очагу стул и сел. Чтобы наклониться и стащить сапоги с онемевших от холода ног, потребовалось немало усилий. Медленно-медленно тепло от огня заполнило хижину и стало просачиваться в меня. Риддл сдул пыль с чашки и налил чаю. Я взял ее. Лицо саднило, мышцы задубели на морозе. И это – расплата за один-единственный день скачки по холоду. А что же пришлось пережить моей девочке? Жива ли она еще? Нет, нельзя даже подпускать к себе такие мысли. Персивиранс видел, как ее увозили в санях, укутанную в меха и одеяла. Они считают ее сокровищем и заботятся о ней.
И за это я убью их всех. Мысль о мести согрела меня куда лучше, чем огонь и чай.
Снаружи раздался стук копыт. Лошади ехали упрямой рысью. Я с трудом поднялся и разогнулся, но Риддл уже подошел к двери и распахнул ее. В свете его фонаря я увидел, как на поле медленно выехал Лант. Персивиранс уже слез с лошади.
– Ужасно выглядишь, – сказал Риддл Ланту вместо приветствия.
Тот не ответил, но глухо застонал от боли, когда его нога коснулась земли.
– Иди в хижину. Погрейся у огня. – Риддл взял поводья его лошади.
– Давайте я, господин, – вызвался Персивиранс, и Риддл с благодарностью передал ему поводья и фонарь.
– Помочь? – спросил я, стоя в дверях, хотя одна мысль о том, чтобы снова натянуть сапоги, приводила меня в ужас.
– Нет. Спасибо, господин. – Персивиранс отвечал с ледяной вежливостью.
Мальчишка злится на меня. Ну и ладно. Он увел всех трех лошадей в укрытие.
Лант медленно подковылял к хижине. Я отошел, пропуская его. Он шел на негнущихся ногах, его лицо было белым с красными пятнами от холода и боли. Не глядя на меня, он вошел и сел на стул подле очага. Риддл пододвинул ему свою чашку чая, и Лант молча принял ее.
– Напрасно ты не повернул назад, – сказал я ему.
– Возможно, – резко сказал он. – Но уважение Чейда для меня много значит.
Тут не поспоришь. Когда вернувшийся Персивиранс отряхнул с сапог снег, Риддл уступил ему второй стул. Ворона была с мальчиком. Она слетела с его плеча на стол, распушила перья, пригладила их и затихла. Я заново наполнил свою чашку чаем, и Пер взял ее у меня, пробормотав «спасибо» куда-то в пол.
– Пить! – потребовала Пеструха. – И жрать, жрать, жрать, жр-рать!
Мы с Риддлом позаботились о еде в дорогу, не слишком обременяя себя лишним грузом. Я взял припасов только на себя. Лант не взял вообще ничего – вероятно, думал, что мы будем ночевать на постоялых дворах. Персивиранс прихватил зерно для лошадей.
– Мой папаша всегда говорил: «Позаботься сперва о своем коне, он-то тебя вынесет, а ты его нести не сможешь. И не брезгуй и сам сварить себе его овса. Потому что, если для тебя этот овес слишком грязный, не надо и лошадь им кормить», – заявил Пер, выложив на стол небольшой мешочек после того, как я достал вяленое мясо и несколько сморщенных яблок.
«Баррич сказал бы, что твой отец все понимал правильно и ты молодец», – подумал я.
Риддл только головой покачал, глядя на мою скудную снедь, и достал из своих седельных сумок каравай кисло-сладкого черного хлеба, большой ломоть сыра, добрый кус ветчины и мешочек чернослива. Нам двоим этого хватило бы с лихвой, но и для четверых вышел неплохой ужин. Пеструха охотно удовольствовалась обрезками и очистками. Я заварил свежий чай и, пока Пер и Лант расслабленно отогревались у огня, принес еще дров, чтобы хватило на всю ночь.
Когда я вернулся, все уже зевали.
– У нас есть планы на завтра? – устало спросил Риддл.
– Встать рано. Отправиться в путь. Найти Би и Шайн. Убить тех, кто их похитил. Вернуть девочек домой.
– И это план? – спросил Лант, не в силах поверить.
– Исходя из того, что известно, ничего лучшего я не могу, – сказал я.
Риддл кивнул и подавил отчаянный зевок. Пер уже клевал носом у очага. Я забрал кружку из его обмякших рук.
– Иди спать, – сказал я ему. – Завтра будет новый день.
Зевнув, он встал и проковылял к топчану. И заснул мгновенно, так и не сняв башмаков.
– Как рана, Лант? – спросил я.
– Ноет, – пробормотал он. – Все по-прежнему ноет. Я чувствовал себя усталым, когда отправился в путь. Теперь от меня и вовсе ничего не осталось.
– Это не твоя вина, – сказал я. – Ты ведь так и не поправился. Будь Чейд в уме, он бы не послал тебя со мной. Тебе нечего стыдиться. Тебе необходим отдых, так что отдыхай.
Почему я стал утешать его? Сперва я сам не понял, но потом меня осенило. Чувство вины. Он чувствовал себя виноватым за то, что не сумел защитить Шайн, когда ее похищали, а теперь чувствует еще большую вину из-за того, что почти ничем не может помочь спасти ее. Завтра ему будет еще хуже. Вот он встал со стула, покачнулся, сделал два неловких шага в сторону, восстановил равновесие и поковылял к топчану. Лег, завернулся в плащ и затих.
– Фитц? – еле ворочая языком, спросил Риддл.
– Мне жаль, – солгал я, поднимаясь на ноги.
Я успел подхватить его и осторожно опустить на пол. Взяв под мышки, подтащил ближе к огню. Расстегнул на нем плащ и хорошенько закутал. Риддл изо всех сил пытался держать открытыми слипающиеся глаза.
– Позаботься о Ланте и мальчике, – сказал я ему. – Этим ты лучше всего поможешь мне. Мне, быть может, придется сделать такое, что лучше делать одному. Не переживай из-за этого. Ты же знаешь, я всегда был коварным изменником и ублюдком.
– Фи-и-и-итц… – протянул он через силу, прежде чем его веки опустились.
Я тяжело вздохнул.
– Ох, Фитц! – каркнула Пеструха. Мне послышался в ее голосе упрек.
– Я делаю то, что должен, – сказал я. – И тебя я тоже с собой не возьму.
Я улегся на пол рядом с Риддлом, прижавшись спиной к его спине и укрыв нас обоих своим плащом. Спать я не собирался. Не мог позволить себе такой роскоши. Я хотел только отдохнуть, пока не прогорит полено, которое я поставил в очаге торчком.
Когда оно упало, я встал. Насыпал семян на ломоть хлеба и вышел наружу. Я двигался тихо и разбудил Стрелу мысленно, одновременно коснувшись ее.
Я не стал обманывать ее:
– Если ты съешь это, у тебя хватит сил нести меня до следующего вечера.
Я думал, она станет расспрашивать меня. Так поступил бы Ночной Волк. Но она без колебаний съела хлеб из моих рук. Мне стало стыдно – она так доверяла мне. Я не думал, что семена навредят ей, но все равно чувствовал себя виноватым. Дожидаясь, пока семена подействуют, я вернулся в хижину.
Я слегка перекусил, посыпав каррисом остатки сыра и поджарив его на подсохшем хлебе. Семенами карриса часто посыпают печенье, испеченное к празднику, чтобы гулянья были веселее. Я использовал их благоразумно. Действие семян часто заканчивается внезапно. Я хорошо помнил, как невовремя свалился Чейд, переборщив с этим средством. Хлеб с расплавленным сыром и поджаренными семенами оказался очень вкусным, и я тут же ощутил действие карриса. Когда я собирал вещи, на душе у меня было почти легко. Мои спутники глубоко спали, – скорее всего, они проснутся не раньше полудня. Я дал вороне корочку хлеба и наполнил одну из чашек водой для нее. Прежде чем уйти, я склонился над Персивирансом и прислушался, опасаясь, что мальчику досталось слишком много снотворного. Но дыхание его было глубоким, и он даже пробормотал что-то, когда я нащупал жилку на его шее и убедился, что сердце бьется уверенно и ровно. С ним все будет хорошо.
Я наполнил котелок снегом, растопил его и добавил в горячую воду всю кору дерева делвен, что у меня была. Пора исчезнуть из потока Силы. Я не сказал Чейду, что приберег немного коры для себя. Тогда я действовал по наитию, просто на всякий случай. Но теперь я пил горький настой, чтобы никто не смог спрятать дочь от меня или затуманить мой разум. Снадобье мгновенно заглушило мою Силу, и я ощутил одновременно подавленность в душе и энергию в теле – так уж оно действует на людей. Вымыв котелок, я поставил его на стол, сложил в сумки часть еды и подбросил дров в очаг.
Уже на пороге, распахнув дверь, я услышал хлопанье крыльев, и по щеке меня мазнули черные перья. Пеструха вылетела наружу и уселась на крыше убежища для скота, сбросив оттуда немного снега. Луна стояла уже высоко, но ворона все равно казалась сгустком черноты на фоне неба. Я запрокинул голову и посмотрел на нее.
– Ты точно не хочешь переночевать внутри? Они еще долго не проснутся.
Птица не обратила на меня внимания, и я решил ответить ей взаимностью. Пеструха сама в состоянии о себе позаботиться. Либо дождется, пока проснутся остальные, либо долетит до Оленьего замка. Я напоил лошадей и добавил сена в кормушки тех четырех, что оставались в стойлах, потом оседлал Стрелу.
– Готова? – спросил я, и она с радостью отозвалась.
Может быть, она чувствовала, как будоражат мою кровь семена карриса, и это возбуждение подстегивало ее. Сам я точно чувствовал, как они действуют на чалую.
Скакать – хорошо,  – заверила меня она.
– Делать что-то всегда хорошо, – согласился я.
Все свое разочарование и беспомощность я бросил в огонь ярости, которую собирался обрушить на похитителей Би. Нам оставалось лишь одолеть небольшой подъем. Дальше будет перевал под названием Девичий Стан, а за ним – долина. По ту сторону холмов есть деревня, за которой, возможно, найдется утоптанная дорога. Я по-прежнему сомневался, что мне удастся опередить королевскую стражу, но знал, что доберусь более или менее вовремя.
– Мне нужно быть там, – сказал я Стреле.
Значит, мы будем,  – отозвалась она.
Я отпустил поводья, и вскоре пастушья хижина осталась далеко позади.

Глава 24. Пути расходятся

Сон начинается с далекого колокольного звона. В этом сне я – это я. Я бегу от чего-то, но против воли двигаюсь по кругу. Бегу, как только могу, во весь дух, но раз за разом обнаруживаю, что бегу прямиком к опасности. Когда я подбегаю слишком близко и падаю, они хватают меня. Я не вижу, кто они, только чувствую, что меня поймали. Там ступени из черного камня. Она надевает перчатку, натягивая на руку его боль. Открывает дверь, ведущую к лестнице, сжимает мою руку и тащит вниз. Дверь за нами резко и бесшумно захлопывается. 
Мы оказываемся в пустоте, состоящей из людей. Они говорят мне что-то, все одновременно, но я затыкаю уши и закрываю глаза. 
Дневник сновидений Би Видящей

С того дня, когда Эллик стал говорить Виндлайеру, что делать, все изменилось. Я не очень хорошо понимала, зачем старику это нужно, хотя он явно наслаждался тем, как перепугались Двалия и ее небелы. Той ночью, когда он увел туманного мальчика к себе в лагерь, мы даже не грузили вещи в сани, не говоря уже о том, чтобы тронуться в путь. Он ничего не объяснил и заставил нас ждать.
После перепалки Эллик отправился поприветствовать своих солдат и Виндлайера. Сказал, что рад видеть его у своего костра, и предложил разделить с ними мясо, которое его люди в тот день добыли на охоте. Воины окружили их плотным кольцом, так что нам было не видно, что происходит. Лингстра Двалия стояла на границе света от нашего костра и напряженно смотрела на них, но никак не вмешивалась. До нас донесся голос Эллика, Виндлайер попытался что-то ему ответить. Сначала Эллик говорил с ним приветливо, потом сурово и наконец разозлился. Вскоре мы услышали, как Виндлайер заплакал, что-то визгливо отвечая, но слов было не разобрать. Судя по звукам, его не били, но время от времени солдаты начинали издевательски гоготать. Двалия стояла, комкая в руках ткань юбки, но ничего нам не говорила. Двое людей Эллика стояли возле нашего костра и следили за ней. Один раз она сделала пару шагов в их сторону, и тогда один из этих солдат достал меч. Он сделал это с улыбкой, будто говоря: ну давай, иди сюда. Она остановилась и обернулась к нашему костру. Оба надсмотрщика засмеялись.
Это была очень долгая ночь, но утро наконец настало. Может быть, Двалия надеялась, что калсидийцы вернут нам Виндлайера. Если так, ее надежды не оправдались. Половина солдат ушла отдыхать, но остальные подбросили дров в костер и остались сторожить туманного мальчика.
Когда стало ясно, что Эллик отправился спать, она сердито сказала нам:
– Спите! Этой ночью мы поедем дальше, вам надо отдохнуть перед дорогой.
Но мало кто из нас сумел хотя бы задремать. Зимнее солнце еще не перевалило за полдень, а мы уже все проснулись и принялись в тревоге бродить по лагерю. Встал и Эллик. Охрана Виндлайера сменилась, и двое солдат у нашего костра тоже. Бледные Слуги избегали смотреть на них в упор, никто не хотел привлекать к себе внимание. Мы только навострили уши и искоса поглядывали на своих стражников, пытаясь разобрать приказы, которые отдавал Эллик.
– Следите, чтобы они оставались здесь, – сказал он, садясь в седло. – Когда я вернусь, все должно быть в точности, как сейчас.
Двалия встревожилась пуще прежнего, увидев, что он велел оседлать еще одну лошадь для Виндлайера. Обмирая от ужаса, мы смотрели, как Эллик едет прочь, а за ним тащится молодой маг, окруженный четырьмя всадниками. Они направились в город – прямо среди бела дня.
По-моему, это был самый страшный день – Эллик уехал, а его солдаты остались следить за нами. И как же они смотрели! Косились, ухмылялись, тыкали пальцами. Одних девушек-небел жестами отбраковывали как негодных, фигуры других жестами же оценивались как аппетитные. Нет, никто из них нас и пальцем не тронул, но от этого их взгляды и бормотание казались только страшнее.
Приказам Эллика солдаты подчинялись беспрекословно. Он велел пока что не трогать нас, они и не трогали. Однако он в любой момент мог отменить или изменить свое распоряжение, и понимание этого грозовой тучей висело над нами. Всю вторую половину дня небелы мрачно хлопотали по хозяйству, постоянно поглядывая, что происходит в лагере солдат. Дважды я слышала, как они переговариваются шепотом: «Никто этого не провидел, никто не предсказывал! Как такое могло случиться?» Они вспоминали старые рукописи и читали по памяти друг другу предсказания, пытаясь найти им новое толкование, которое подошло бы к случившемуся. Двалия, кажется, старалась пресекать такие разговоры, отправляя Слуг то натопить снега для чая, то набрать еще дров. Они послушно выполняли распоряжения, но уходили на всякий случай по двое, по трое и, наверное, за работой продолжали перешептываться.
Если Двалия всячески приставляла своих небелов к делу, то солдаты Эллика, напротив, открыто бездельничали, обсуждая стати женщин, будто лошадей на ярмарке. Небелы-мужчины нервничали не меньше девушек, переживая, как бы Двалия не приказала им защищать нас. Закаленных бойцов среди них не было ни одного. На мой взгляд, они были кем-то вроде писарей – знающие, но хилые, как побеги ивы, и малокровные, как рыба. Они умели худо-бедно охотиться, и Двалия велела им настрелять дичи, чтобы пожарить на вертеле. Кровь застыла у меня в жилах, когда я заметила, как несколько солдат встали и лениво побрели за ними, злорадно ухмыляясь и тихо похохатывая.
Мы ждали у костра, который не мог согреть нас. Наконец охотники вернулись с двумя отощавшими по зиме кроликами. Лица охотников были совершенно опрокинутые. Солдаты не тронули их, но ходили за ними по пятам, нарочито громко перешептываясь о том, что могли бы с ними сделать. Трижды калсидийцы вспугивали добычу у них из-под носа.
Я долго терпела, но в конце концов мне понадобилось облегчиться. Шун злилась, но и ей уже страшно хотелось отойти. Мы отправились вместе, оглядываясь через плечо, и нашли место, где нас почти не было видно. Я, как всегда, изобразила, что писаю стоя, прежде чем присесть рядом с Шун. Я уже научилась писать на корточках, не забрызгивая пятки башмаков. Когда мы закончили и стали поправлять одежду, рядом зашевелилась тень. Шун набрала воздуха, чтобы закричать…
– Не надо, – сказал он не повелительно, а умоляюще.
Он подошел ближе, и я разглядела, что это тот самый молодой солдат, который смотрел на Шун влюбленными глазами с тех самых пор, как мы покинули Ивовый Лес.
Он заговорил быстро и тихо:
– Я только хотел сказать, что буду защищать тебя. Умру, но не позволю никому обидеть тебя. Или ее.
– Спасибо, – так же тихо ответила я, притворяясь, что верю, будто его слова относятся ко мне, а не к Шун.
В сумерках я не могла разглядеть его глаз, но заметила, что его губы изогнулись в улыбке.
– И я никому не выдам твой секрет, – добавил он и, попятившись, растаял в зарослях хвойных деревьев.
Мы обе замерли на месте, но спустя какое-то время решились подойти к зарослям поближе. Под ними никого не было.
– Он говорил со мной и раньше, – призналась Шун. – Несколько солдат заговаривали со мной. Точно так же, как они нашептывают гадости бледным, когда те приносят им еду или забирают грязную посуду. Только он, единственный из всех, говорил ласково.
– Ты веришь ему? Тому, что он пообещал?
Она посмотрела на меня:
– Что он защитит нас? Один против целого войска? Он не сможет. Но раз он думает, что нам потребуется защита, значит знает – нас ждет что-то страшное.
– Мы все это знаем, – тихо сказала я.
Мы пошли обратно в лагерь. Мне хотелось взять Шун за руку, просто чтобы держаться за кого-то, но я знала, что ей это не понравится.
Уже сгустились сумерки, когда вернулся Эллик. Двалия громко ахнула от облегчения, увидев, что Виндлайер с ними, живой и здоровый. Седельные сумки чуть не лопались, смех Эллика и его людей был слышан задолго до того, как они подъехали к солдатскому костру.
– Мы грабили в городе средь бела дня, а никто ни сном ни духом! – крикнул один, и все кинулись к костру, спеша посмотреть на добычу.
Вернувшиеся стали доставать из сумок бутылки вина и роскошные яства – ветчину и хлеб с изюмом и пряностями, копченую рыбу и зимние яблоки.
– Средь бела дня! – повторяли они.
А один потряс в воздухе домотканым платьем:
– Снял прямо с бабы! А она стояла и смотрела, как корова перед дойкой. Ну я ее малость пощупал, на большее, жаль, времени не было. А когда мы двинулись своей дорогой, муж взял ее за руку и они пошли по городу, даже не обернувшись!
Двалия смотрела на них с ужасом, разинув рот. Сперва я подумала, что это рассказ солдата так потряс ее, но потом проследила, куда она смотрит. Виндлайер все еще сидел верхом, рядом с ухмыляющимся Элликом. Туманный человек неуверенно улыбался. На груди у него красовалось жемчужное ожерелье, на голове – меховая шапка, на шее – узорчатый яркий шарф, а на руках – перчатки из красной кожи, украшенные кисточками.
У нас на глазах один из тех солдат, что ездил с ними, хлопнул его по бедру и крикнул:
– Ну, теперь заживем!
Улыбка Виндлайера сделалась шире и увереннее.
Думаю, именно это заставило Двалию решиться.
– Виндлайер! Помни о пути! Не отклоняйся от того, что было предсказано! – крикнула она ему.
Эллик развернул лошадь и поехал прямо на Двалию. Она попятилась, споткнулась и едва не упала в костер.
– Он теперь мой! Не смей с ним говорить!
Но улыбка на пухлом лице Виндлайера погасла, и он в страхе и растерянности смотрел, как Эллик, перегнувшись, отвешивает Двалии оплеуху. Она не попыталась уклониться от удара. То ли отважно встретила его, то ли боялась пошевелиться.
Эллик сверлил ее взглядом, пока она не опустила глаза. Тогда он вернулся к своему костру и объявил:
– Сегодня мы будем праздновать! А завтра еще раз испытаем дарования нашего прекрасного друга!
Кое-кто из небелов смотрел на пир в солдатском лагере, истекая слюной. Когда Эллик спешился, его люди отдали ему лучшую долю добычи. Виндлайер еще какое-то время смотрел на лагерь Слуг, как пес, мечтающий только вернуться в родную конуру. Но потом солдаты окружили его, открыли для него бутылку вина и развернули сладкий пирог. И вот он уже спрыгивает с лошади, а один из недавних спутников по-приятельски обнимает его за плечи и ведет в толпу его новых товарищей. Мне однажды снилось, как нищего затягивает в водоворот из драгоценностей и яств.
Меня пробрал озноб. Никто не провидел этого. Только я. Я одна.
Я не понимала, как такое возможно, но вдруг осознала, что мне необходимо понять это. В моем непонимании собственных снов таится страшная опасность. Я – единственная, кто может стать у руля и вести корабль, но я не знаю как.
Тихо,  – сурово рыкнул на меня Волк-Отец. – Ничего не говори. Только не им. 
Но мне нужно знать,  – возразила я.
Не нужно. Тебе не обязательно быть такой. Потяни носом. Почувствуй запахи, что окружают тебя. Бойся опасности, грозящей сейчас. Иначе ты не доживешь до опасностей, которые будут грозить тебе завтра. 
В его предостережении слышалась какая-то печальная обреченность, словно он слишком хорошо знал, о чем говорит. Я запрятала поглубже свои вопросы и открылась тому, что происходило вокруг.
– По крайней мере, они только забрали платье у той женщины, – сказала Одисса.
Двалия, с унылым видом сидевшая у костра, догадывалась, в чем причина.
– Пока они не знают точно, на что способен Виндлайер, они не отважатся делать ничего такого, за что весь город может ополчиться на них. Но пока они издеваются над обывателями и ребячатся, мы сидим тут на виду у любого, кому вздумается выбрать дорогу через этот лес. Мы стали видимы. С нами может случиться все, что угодно.
Одисса наморщила лоб.
– Все, что угодно? – переспросила она, словно ей было трудно представить такое.
У Двалии сделался больной вид.
– Все, что угодно. Мы настолько отклонились от пути, что я не знаю, как вернуться обратно. Не знаю, следует ли нам что-то предпринять или лучше подождать, пока путь сам призовет нас. Любое действие может только увести нас от пути еще дальше.
Одисса закивала почти восторженно:
– Да, так нас и учили в школе. «Доверьтесь путям Белой Пророчицы. Не делайте ничего резкого. Только Белая Пророчица при посредстве своего Изменяющего может направить будущее в наилучшее русло». Но по-прежнему ли это правильно теперь, когда мы так далеко от пути?
– Нам остается лишь верить, – отозвалась Двалия, однако мне показалось, что в ее голос вкралось сомнение.
Другие небелы подошли послушать разговор. Они сбились вокруг нее, как стадо овец вокруг пастуха. Мне вспомнился жуткий сон. Я стиснула зубы, словно пыталась сдержать тошноту, а не рвущиеся с языка слова, эхом звучащие в голове: «Овцы рассеяны, а пастушка убегает с волчонком в зубах».
Тут от другого костра донеслись громкие восклицания:
– Почему? Почему нельзя-то? Мы же празднуем! Мы ж сидели тут и ждали, пока вы испытывали парня в городе, но мы тоже хотим повеселиться!
– Они мои, – отвечал Эллик, но в суровых словах крылось сдержанное веселье, как изюм в хлебе. – Когда обменяем их на деньги, каждый получит свою долю. Разве я когда-то делил добычу не по справедливости?
– Нет, но…
Я вытянула шею и разглядела – это говорил Хоген, красавчик, который пытался изнасиловать Шун. В свете костра было видно, что его нос и щеки раскраснелись не только от мороза. Калсидийцы пили украденное вино. Мне удалось мельком увидеть Виндлайера – он сидел прямо на снегу и глупо улыбался.
– Это все он виноват, – сказала Двалия с ядовитой горечью в голосе.
Я сперва подумала, что она говорит об Эллике, но Двалия продолжила, глядя в лесную чащу:
– Это он с нами сделал. Не пожелал довольствоваться отведенной ему ролью. А ведь с ним хорошо обращались. У него не было причин убегать, выбирать Изменяющего по своему разумению, разрушать путь своей волей. Чувствую, и здесь не обошлось без него. Не знаю, какова его роль, но без него точно не обошлось, будь он проклят.
– Так выдели нам сейчас парочку или хоть одну! – дерзко попросил Хоген. – От одной ты сильно не обеднеешь, капитан.
Я думала, Эллик рассвирепеет от его наглости, но, вероятно, вино и радость от богатой добычи смягчили его нрав.
– Капитан? Нет, герцог! С этим мальчишкой в распоряжении я скоро верну себе герцогский титул! Зовите меня теперь герцогом!
Несколько солдат закричали «Ура!».
Возможно, и Хоген рассудил, что Эллик подобрел от вина и самодовольства.
Он отвесил придворный поклон и произнес:
– Герцог Эллик, ваша светлость, мы, ваши верные подданные, умоляем вас о милости. Не поделитесь ли с нами парой бабенок, чтобы мы могли согреться этой холодной ночью?
Остальные захохотали и поддержали его радостными криками. Эллик смеялся вместе со всеми.
Хлопнув Хогена по плечу, он отвечал во всеуслышание:
– Хоген, я тебя знаю. Одной тебе будет мало. Да и к тому времени, когда вы все попользуетесь одной, от нее ничего не останется, так что и продать будет нечего!
– Так дай нам двух, тогда им достанется вдвое меньше работенки! – нахально предложил Хоген, и по меньшей мере трое солдат поддержали его.
Я почувствовала, как напряглась сидевшая рядом Шун. Она положила руку мне на плечо и вцепилась в него, будто когтями.
Наклонилась и прошептала мне на ухо:
– Пойдем, Би. Ты, наверное, устала. Пойдем отдыхать.
Она чуть ли не силой вздернула меня на ноги. Вокруг нас на корточках сидели у огня небелы – оцепенев от ужаса, они смотрели на костер солдат. Глаза на их бледных лицах от страха делались все больше и больше.
– Нельзя ли нам убежать? – спросила одна из них. – Если мы разбежимся по лесу, кто-то, может, и уцелеет.
– Не делайте ничего, – прошипела Двалия. – Ничего.
Но Шун не стала прислушиваться к ее словам. Она подняла меня на ноги, и мы стали тихо пятиться от костра в темноту. Небелы, парализованные ужасом, ничего не заметили. Но заметила Двалия. Она взглянула на нас, однако делать ничего не стала, словно хотела, чтобы мы сбежали.
Я перестала следить за разговорами у второго костра, но взрывы смеха, доносившиеся оттуда, звучали скорее зловеще, чем весело.
Эллик возвысил голос и сказал почти шутливо и снисходительно:
– Ну ладно, Хоген. Все знают, что у тебя голова не работает, когда головка зудит. Я дам тебе одну. Но только одну. Нарочно для тебя выберу. Идемте, подданные. Следуйте за своим герцогом.
Я застыла как вкопанная, Шун зло зашипела, но тоже остановилась. Я смотрела назад. Мне было очень страшно, но я должна была видеть. Шун еще крепче сжала мое плечо, однако перестала тянуть меня. Думаю, она ощутила то же болезненное любопытство. Тот же трепет пополам с ужасом.
Эллик шел к нашему костру, на его покрытом шрамами лице играла широкая пьяная ухмылка. Его рука лежала на плече Хогена, словно Эллик направлял его, но, думаю, на самом деле он опирался на солдата, идя по снегу. Насильник был все таким же красавчиком. Его золотистые волосы блестели в свете костра, и он улыбался, сверкая ровными белыми зубами. Такой красивый и такой жестокий… Некоторые небелы сидели у костра на узлах со своими вещами. Когда Эллик приблизился, они встали и попятились, но недалеко. Они сгрудились вокруг Двалии, словно в надежде, что она защитит их. Я знала, что она этого не сделает.
– Ничего не делайте, – строгим голосом предупредила она, когда Эллик подошел ближе.
Его солдаты остановились позади него и красавчика, и плотоядно смотрели на небелов. Будь они собаками, вывалили бы языки. Широко раскрыв слюнявый рот и легко держась левой рукой за промежность, словно сдерживая себя, Хоген разглядывал небелов, как маленький нищий – прилавок со сластями. Белые застыли, как кролики. Шун издала тихий горловой звук и потянула меня дальше, в жалкое укрытие, которое давали молодые ивы. Мы обе не могли отвести взгляд от сцены у костра.
– Вот она! Вот красотка для тебя, Хоген!
Эллик вытянул руку к тощей круглолицей девушке. Та тихо закричала и подалась ближе к Двалии. Двалия не сделала ничего, она стояла с каменным лицом, глядя на Хогена и Эллика. В последний момент рука Эллика метнулась в сторону, к Одиссе. Он ухватил ее за шубу и вытащил вперед, словно отобрал в загоне поросенка на ужин. Ее рот широко распахнулся в плаче, некрасивое, будто недолепленное, лицо перекосилось, когда Эллик выволок ее вперед. Солдаты издевательски завопили, Хоген разочарованно застонал.
– Фу-у, она ж уродливая, как собачья жопа. Не хочу ее!
Солдаты покатились со смеху, услышав его недовольство. Эллик хохотал так, что весь раскраснелся и стал задыхаться:
– Ничего, у твоего дружка глаз нету. Для тебя и она сойдет. За нее все равно на рынке ничего не дадут!
У Одиссы от ужаса подогнулись колени, она едва не теряла сознание и упала бы, если бы жилистая рука старика не держала ее за шиворот. Эллик был сильнее, чем выглядел. Он вдруг рванул Одиссу вверх и швырнул в Хогена так, что тому пришлось поймать ее в объятия, чтобы не упасть самому.
– Держи ее, шелудивый! – В лице Эллика вдруг не осталось ни капли веселья. Голосом жестким и гневным он продолжал: – И вспомни этот день, когда я вычту ее стоимость из твоей доли. Не воображай, что можешь выклянчивать у меня подачки и торговаться со мной, юнец. А эта уродливая оборванка – все, что ты получишь сегодня.
Хоген смотрел на своего командира поверх опущенной головы Одиссы. Девушка отчасти пришла в себя и пыталась слабо отбиваться, шлепая ладонями по груди Хогена. Его лицо потемнело от ярости, но, напоровшись на взгляд Эллика, он опустил глаза.
– Тупая сука, – прошипел он с отвращением, и я думала, он оттолкнет Одиссу обратно к прочим небелам.
Но вместо этого он схватил ее одной рукой за горло и поволок прочь. Остальные солдаты, притихшие было, когда командир устроил Хогену нагоняй, последовали за ними. Они что-то выкрикивали, делали ставки и спорили, кто будет следующим.
Двалия бездействовала. Ее последователи сбились у нее за спиной, как овцы. Возможно, подумала я, каждый из них радуется, что волки утащили другую.
Не волки. Волки охотятся, когда голодны. Волки не насилуют. 
Прости.  – Я чувствовала, как оскорблен моей мыслью Волк-Отец.
– Идем. – Шун заставила меня спрятаться за заснеженным кустом. – Они на ней не остановятся. Надо бежать прямо сейчас.
– Но у нас ничего нет…
От второго костра доносились вопли. Солдаты передразнивали жалобные крики Одиссы. Рука Шун у меня на плече задрожала.
– Наши жизни пока при нас, – сказала Шун. – Их и прихватим.
Я чувствовала, что она едва дышит от страха. Она боялась до дрожи. И пыталась спасти меня.
Я не могла отвести глаз от сбившихся в кучу небелов. Двалия была застывшим силуэтом на фоне костра. Вдруг она шагнула вперед.
– Эллик! – зло выкрикнула она в ночь. – У нас был уговор! Ты дал нам слово! Ты не можешь так поступить!
Двое, оставленные им сторожить небелов, шагнули ей наперерез.
– Не становитесь у меня на пути! – крикнула она.
– Как… глупо. – Голос Шун дрожал, как вся она. – Надо бежать. Надо убираться отсюда. Он убьет ее. И тогда больше никто не будет стоять между ним и нами.
– Да, – сказала я и прислушалась к Волку-Отцу. – Нельзя оставлять свежие следы. Надо идти там, где снег уже утоптан. Отойдем так далеко от лагеря, как только сможем, пока им не до нас. Потом найдем ельник, такой, где деревья растут близко-близко, их заснеженные ветви клонятся к самой земле, но внизу, под пологом ветвей, снега почти нет. Спрячемся там, прижавшись друг к дружке.
Я взяла ее за запястье, она выпустила мое плечо, и дальше уже я вела ее, а не она меня. Я вела ее прочь от Двалии и ее обездвиженных страхом небелов, прочь от костров, в темноту. Одисса перестала кричать. Я старалась не гадать, что это означает. Мы крадучись шли, пока не добрались до границы нашего лагеря. Шун ничего не говорила, просто шла за мной. Я привела ее туда, где лошади и сани пробили тропу в снегу, когда мы только приехали на это место. Мы двинулись по тропе, медленно и упорно, хотя у нас обеих дыхание перехватывало от страха. Я заметила звериную тропку, пересекающую протоптанный путь. Мы свернули и пошли по ней. Теперь мы шли, как олени, наклоняя головы, чтобы пройти под заснеженными кряжистыми ветвями.
– Не трогай ветки, не роняй с них снег, – предупредила я.
На холме слева я заметила небольшой ельник и шепнула:
– Сюда!
Я шла первая, по глубокому нехоженому снегу. За мной оставались следы. С этим мы ничего не могли поделать.
Дальше в чаще снег не такой глубокий. Иди, волчонок. Не останавливайся, чтобы найти укрытие, пока есть силы идти. 
Я кивнула и попыталась ускорить шаг. Снег, казалось, тянул меня за ноги, а Шун слишком шумела. Нас хватятся. Нас поймают.
Вдруг раздался крик Двалии. Не пронзительный – хриплый.
Она снова завопила без слов, потом закричала:
– Виндлайер! Вернись к нам! Винд… – И ее голос оборвался так же внезапно, как гаснет факел в бочке с водой.
Послышался нестройный хор голосов, кто-то вскрикнул. Словно курятник переполошили среди ночи. Небелы.
– Бежим! Надо бежать прямо сейчас!
– Что они с ней делают?
– Виндлайер! Он должен помочь нам!
Позади нас в ночи раздался придушенный крик Двалии:
– Этого не должно быть! Этого не должно быть! Останови это, Виндлайер! Это твоя последняя возможность вернуться на истинный путь! Забудь, что Эллик говорил тебе! Это ложь! Забудь Эллика! – И вдруг закричала, хрипло и отчаянно: – Спаси меня, Виндлайер! Останови их!
И тогда другой крик разорвал ночь. Это был даже не звук. Он причинял боль. Меня затошнило. Страх наполнил воздух и пропитал меня насквозь. От ужаса я не могла двинуться с места. Шун окаменела. Я хотела сказать, что мы должны идти дальше, но язык и губы не слушались, голос пропал. Ноги перестали держать меня. Я рухнула в снег, и Шун повалилась сверху. Вслед за этой волной накатила тишина. Ни единая ночная птица не вскрикнет, ни один зверь не подаст голос. Было так тихо, что я слышала, как трещит огонь в кострах.
А потом раздался чистый и пронзительный крик:
– Бегите! Спасайтесь!
И вслед за ним – хриплые крики солдат:
– Ловите их! Не дайте увести лошадей!
– Убейте его! Убейте их всех! Предатели!
– Остановите их! Нельзя, чтобы они добрались до деревни!
– Ублюдки! Предатели и ублюдки!
Ночь наполнилась гвалтом. Вопли, плач. Грубые окрики и рык солдат. Хриплые приказы. Пронзительные мольбы.
Шун первая поднялась на ноги и дернула меня вверх.
– Бежим, – всхлипнула она, и я попыталась встать.
Ноги как студень. Они меня не удержат.
Шун поволокла меня по снегу, и я кое-как поднялась на ноги. Мы бежали в темноту, прочь от криков.

Глава 25. Красный снег

Привожу тут слухи и пересуды, ничего не добавляя от себя. Большей частью они выглядят чепухой и небылицами, но, как вы велели, докладываю. Вот что мне довелось услышать. Герцога Калсиды больше нет. Орда драконов с закованными в броню всадниками напала на его столицу. Драконы извергали огонь или что-то не менее разрушительное. Они окружили город Калсиду кольцами выжженной земли, после чего набросились на герцогский дворец, поливая его огнем, или чем там они плевались, ломая стены и башни когтями и крыльями. Говорят, что от твердыни герцога остались руины высотой лишь в четверть прежнего, и никто там больше не живет. 
Старый и больной герцог, как рассказывают, вышел из дворца, чтобы держать речь перед своим войском, и тут на них обрушилась башня. Герцог и большая часть его армии погибли. Но канцлер Эллик, доверенный советник и лучший мечник герцога со времен их юности, выжил. Остатки войска Калсиды вынуждены были отступить, а отступление быстро превратилось в паническое бегство. 
На следующее утро объявилась дочь герцога и провозгласила, что заключила союз с драконами и их няньками и отныне она полноправная герцогиня Калсиды. Эллик заявил, что герцог назначил своим преемником его, и обвинил так называемую герцогиню в колдовстве. Некто Роктор Красные Руки, бывший мелкий аристократ с западных окраин Калсиды, возле Врат Хейста бросил вызов им обоим. Его дружина не пострадала во время нападения драконов. Именно он, полагаю, и выйдет победителем. Калсидийцы вряд ли согласятся, чтобы ими правила женщина, пусть даже на ее стороне драконы. От войска же герцога Эллика мало что осталось после того, как драконы ополчились на столицу. Потребуется божественное вмешательство, чтобы вернуть ему былую власть и влияние, особенно с тех пор, как ему не удалось защитить город. «Герцогиня» назначила награду тому, кто принесет его голову, а горожане считают его трусом за то, что он бросил их на произвол драконов. 
Неподписанный отчет для Чейда Фаллстара

Снег серебрился в лунном свете. Мы со Стрелой даром времени не теряли: я сверял путь по звездам, стремясь как можно скорее достичь цели. Ближе к Девичьему Стану тележная колея влилась в более широкую дорогу, хотя проход между округлых холмов вряд ли заслуживал гордого имени перевала. Стрела была рада снова выбраться на торный путь. Она размашистыми прыжками преодолела последний подъем, а дальше мы весело поскакали вниз – сначала сквозь хвойный лесок, потом по узкой малоезжей дороге среди голых дубов и ольхи. По-зимнему медленно показалось солнце и постепенно осветило наш путь. Стрела сбавила шаг, чтобы отдышаться. Дорога сделалась шире, мы миновали несколько небольших хуторов. Из труб поднимался дым, за окнами горели свечи – крестьяне встают рано. Но все они, похоже, сидели дома – снаружи я никого не встретил.
Рассвет разгорелся ярче, и я пустил Стрелу легким галопом. Когда утро перешло в день, дорога превратилась в широкий наезженный тракт. Я проехал, не останавливаясь, небольшую деревеньку, где огороды и поля дремали под пушистым покрывалом снега в грезах о весеннем севе. Стрела шла рысью, галопом, снова рысью. Вот мы опять углубились в лес. За ним на пути стали попадаться другие путники: лудильщик на раскрашенной телеге, груженной ножами и ножницами; крестьянка с сыновьями верхом на мулах, ведущие в поводу еще нескольких, – от мешков на спинах мулов шел острый запах земли; молодая женщина, сердито нахмурившаяся, когда я пожелал ей доброго дня.
Меня одолевали мрачные мысли: каково сейчас Би, что скажет Дьютифул, когда узнает о моем своеволии, сильно ли рассердится Риддл, а главное, Неттл? Я гнал тревоги, но они возвращались. Эльфийская кора заставляла вспоминать все самое плохое, и я вновь и вновь корил себя за многочисленные ошибки и неудачи. Но через мгновение брали верх семена карриса, и тогда я чувствовал себя неуязвимым, воображая, как в одиночку прикончу все два десятка калсидийцев, и напевал Стреле.
Успокойся. Будь начеку. 
Сердце билось так сильно, что мне казалось – его удары разносятся на всю округу.
Снова лес. Рысь, галоп, рысь. Я остановился возле ручья, чтобы напоить Стрелу.
Ты устала? 
Ни капельки. 
Мне нужно спешить. Дашь мне знать, когда устанешь? 
Я – Стрела. Я не устану раньше всадника. 
Устанешь. И тогда непременно дай мне знать. 
Она фыркнула и, как только я сел в седло, слегка погарцевала. Я рассмеялся и отпустил поводья. Небольшой участок пути она неслась во весь опор, потом снова перешла на свой легкий, плавный галоп.
Мы добрались до приличных размеров города – тут был и постоялый двор, и гостиница, и три таверны. Горожане были уже на ногах. В предместьях мне попалась редкость – часовня Эды. Изваяние богини дремало под снежной мантией, руки статуи были сложены на коленях ладонями вверх. Кто-то отряхнул с них снег и насыпал в горсти просо. На пальцах Эды расселись пташки и клевали подношение. Мы поехали дальше и вскоре оказались на широкой королевской дороге. Не останавливаясь, я мысленно сверился с картой. Эта дорога вела как раз в Солеварню. Самый короткий и верный путь.
Если бы я бежал из Шести Герцогств с пленницами и калсидийскими наемниками, я бы точно не воспользовался им. Любым другим, но только не этим. Я вспомнил слова Шута: тот уверял, что нам ни за что не найти их, что единственный способ вернуть мою дочь – отправиться прямиком туда, куда ее везут. Я бросил в рот щепотку семян карриса, разжевал их. На языке сделалось сладко, пряный и пьянящий вкус мгновенно придал мне сил, в голове прояснилось.
«Самый верный из окольных, самый верный из окольных…» – стучало в голове в такт с копытами Стрелы. Можно было бы и дальше ехать по королевской дороге до самой Солеварни. Если я не замечу чего-нибудь подозрительного, то смогу дождаться похитителей вместе со стражей Венца Холма у захваченного корабля. Или, добравшись до города, двинуть обратно по какой-нибудь из менее наезженных дорог в надежде, что мне повезет. Или обследовать проселки. Я ехал все дальше. Мы миновали развилку. На следующей, решил я, сверну.
Внезапно над головой раздалось карканье. Я поднял взгляд – с неба, расправив крылья, ко мне спускалась ворона. «Да это же Пеструха!» – понял я и приготовился принять ее вес, когда она опустится на меня. Но она не стала этого делать, а полетела по кругу.
– Кр-расный снег! – проговорила она отчетливо. – Кр-расный снег!
Я уставился на нее, а она описала еще круг и полетела в сторону. Я осадил Стрелу. Чего хочет Пеструха? Чтобы я ехал за ней? Но в той стороне нет дороги, только заснеженное поле, а за ним голые березы вперемежку с редкими хвойными деревьями, дальше переходящими в густой лес. Пока я колебался, ворона отлетела далеко, развернулась и, с силой работая крыльями, полетела обратно ко мне.
Я встал в стременах, вытянул руку и окликнул:
– Пеструха!
Но она пролетела мимо, да так низко и близко, что Стрела шарахнулась в сторону.
– Дур-рак! – каркнула ворона. – Фитц – дур-рак! Кр-расный снег! Кр-расный снег!
Я развернул Стрелу.
Давай за ней,  – сказал я лошади.
Она мне не нравится. 
За ней,  – повторил я, и Стрела неохотно подчинилась моей воле.
Покинув широкую и ровную дорогу, мы проломились сквозь колючие кусты и выбрались на крестьянское поле. Снег здесь был глубоким и рыхлым, а замерзшая земля под ним – неровной. Пришлось ехать медленнее, хотя именно теперь мне хотелось мчать во весь опор. Но если лошадь охромеет, она уж точно не сможет скакать быстро. Я постарался обуздать свое нетерпение.
Ворона скрылась под деревьями. Мы упрямо пробирались туда, где последний раз ее видели. Вскоре она вновь вернулась к нам – и вновь улетела вперед. Похоже, на этот раз она осталась довольна, убедившись, что мы следуем за ней. Во всяком случае, больше не ругалась.
А потом мы наткнулись на дорогу. Не настоящую наезженную дорогу, а просто полосу ровной земли, которая начиналась от поля и вилась через лес. Может, ее проложили дровосеки. Или тут гоняли скот на водопой. Пользовался ли кто-нибудь этим путем в последние дни? Трудно сказать. То ли под наметенным за ночь снегом проглядывали более глубокие колеи, то ли мне это только казалось… Как бы то ни было, мы поехали по этой дороге.
Когда мы добрались до первых березок, я увидел то, чего не смог разглядеть с дороги. Издали белая лошадь казалась всего лишь одним из сугробов. Всадника я и вовсе не заметил, пока не оказался рядом с укутанным в меха телом. И только ворона с высоты своего полета могла отследить цепочку алых и розовых пятен на снегу, уходившую глубже в лес.
Лошадь явно околела – глаза ее были широко распахнуты, волоски на морде и вываленный язык выбелены инеем. Капельки крови остались на снегу вокруг рта. Стрела торчала между ребер, за передней ногой. Она пробила легкое, но только одно. Я знал, что тело животного полно крови. Седла на лошади не было, только недоуздок. Должно быть, всадник бежал в спешке. Я остановил Стрелу, как ни неприятно ей было такое соседство, и спешился. Человеческий труп рядом с лошадиным был слишком большим, чтобы это оказалась Би. Напомнив себе это, я побрел по снегу к мертвецу. Волосы, торчавшие из-под меховой шапки, были точь-в-точь такие же белые, как у нее, но это не могла быть Би, не могла… Когда я перевернул тело, то убедился в этом. Бледная девушка была так же безусловно мертва, как лошадь. Перед ее шубы был алым от крови. Возможно, стрела пронзила ее насквозь. И эта девушка была Белая, по крайней мере, отчасти. Она умерла не сразу после того, как упала лицом в снег. Несколько последних вздохов застыли изморозью вокруг ее рта, и мутные голубые глаза смотрели на меня сквозь ледяную корку. Я отпустил ее плечо, и она снова повалилась лицом в снег.
Сердце мое билось так отчаянно, что я задыхался.
– Би, где же ты? – произнес я беззвучно. Мне не хватало воздуха даже на шепот.
Хотелось мчаться по кровавому следу, выкрикивая имя дочери. Хотелось гнать Стрелу галопом во весь опор. Хотелось Силой выкрикнуть на весь свет: «Мне нужна помощь, пусть все, кто есть в Шести Герцогствах, придут и помогут мне спасти дочь!» Но я стоял на месте, дрожа и обливаясь потом, пока безумный порыв не миновал. Тогда я вернулся к своей лошади.
Но только я вставил ногу в стремя, как передние ноги Стрелы подогнулись, и она упала на колени.
Устала. Так устала…  – Она передернулась, и задние ноги тоже перестали держать ее. – Так устала… 
Стрела!  – У меня перехватило горло от тревоги.
Ну как я мог подумать, что она сможет вовремя предупредить меня, что выбивается из сил! Семена карриса подстегивают тебя, пока остаются хоть какие-то силы, а потом ты просто падаешь.
Не ложись! Вставай. Вставай, девочка. Идем. Идем. 
Она скосила на меня глаз, и на миг я испугался, что она обессиленно уронит голову на снег. Но Стрела передернулась и рывком встала. Я отвел ее туда, где среди елей и сосен снег был не таким глубоким.
Побудь тут и отдохни. Я вернусь. 
Ты бросаешь меня здесь? 
У меня нет выбора. Но это только на время. Я вернусь за тобой. 
Я не понимаю! 
Просто отдыхай. Я вернусь. Побудь здесь. Пожалуйста. 
И я закрыл от нее свои мысли. Я никогда прежде не загонял лошадей. Чувство вины переполняло меня, но оно лишь мешало действовать. Я сделал то, что должен был сделать. Я забрал из седельных сумок все, что могло пригодиться. Закрылся от переживаний о Би. Отогнал воспоминания о Молли, мысли о том, что бы она сказала, сделала или подумала, будь она рядом. Я выбросил из головы Шута и его советы, отодвинул в сторону того, кем пытался вырастить меня Баррич. Я выкорчевал помещика Баджерлока из своего сердца и изгнал принца Фитца Чивэла Видящего обратно в тень, где он обитал столько лет. Я расправил плечи и ожесточил свое сердце.
В глубине меня жил еще один человек. Юный ученик Чейда. Я глубоко вздохнул и призвал эти воспоминания. Я полностью восстановил в памяти того себя, каким меня создал Чейд. Я – профессиональный убийца на задании. Я убью их всех, самым верным и надежным способом, не испытывая ни сожалений, ни прочих чувств. Эту задачу необходимо выполнить хладнокровно и безупречно. Как я убил близнецов Бриджморов, когда мне было четырнадцать, как убил Плясуна Веблинга в пятнадцать. А имя отравленного хозяина постоялого двора я забыл. В мою задачу не входило запоминать, как его звали.
Я подумал о заданиях, которые выбрасывал из головы, едва выполнив, о тихой работе, которой никогда не позволял быть частью меня и моих воспоминаний. Теперь я вызвал это все из памяти и позволил заполнить меня. Я вспомнил все те случаи, когда следовал за Чейдом во мраке или действовал один по его приказу. Чейд когда-то предупредил меня, что профессиональные убийцы, такие как мы с ним, не обсуждают друг с другом своих жертв, не похваляются ими и не ведут им счет. В моей памяти сохранились пусть не сотни, но десятки поручений. Король Шрюд не был кровожадным или бессердечным. Мы с Чейдом были последним средством – он пользовался нашими услугами, когда не оставалось иных путей. Близнецы насиловали женщин, насиловали невероятно жестоко. Дважды они представали перед королевским судом, несли наказание и обещали исправиться. Но их отец не мог или не хотел держать их под присмотром, и мой король послал меня. Он сделал это с неохотой, словно посылал охотника пристрелить бешеных собак. Чем провинился Плясун и почему должен был умереть хозяин постоялого двора, я так и не узнал. Мне дали поручение, и я выполнил его – тихо и безупречно, не гадая, правильно ли я поступаю. А потом ушел, выбросив все мысли о задании.
Убийцы не обсуждают свои маленькие безрадостные победы. Но хранят в памяти. Уверен, что и Чейд несколько раз освежал их, как я сейчас. Кажется, я начал понимать, почему он советовал прятать эти воспоминания поглубже. Когда тебе четырнадцать и ты перерезал глотку двадцатилетнему, то кажется, что вы были на равных. Но несколько лет и десятков жертв спустя, став мужчиной, убийца оглядывается назад и видит мальчишку, который прирезал юнца, по глупости напившегося в непотребной таверне и возвращавшегося домой темными переулками. Я сказал себе, что понимание этого не отменяет изящества проделанной работы. Велев лошади ждать, я натянул капюшон и туго завязал шнурки манжет, перебрал в памяти свои жертвы и решил, что отлично умею убивать. Как верно напомнил мне Шут, в этом деле я настоящий мастер.
Я не стал идти по кровавому следу всадницы на белой лошади. Я пошел под деревьями так, чтобы все время видеть протоптанную и сбрызнутую кровью тропу, но держась поодаль. Я выбросил из головы все, кроме того, что знал наверняка. Девушка была одной из тех, кто похитил Би. Девушку и ее лошадь застрелили, вероятно, при попытке к бегству. Они мертвы уже так долго, что их тела покрылись инеем. Сердце мое радостно встрепенулось. Одним противником меньше. Возможно, стража Венца Холма уже схватилась с калсидийцами. В лесу тихо – значит, битва закончилась. Может быть, Би и Шайн уже в безопасности. Я пожалел, что напился настоя эльфийской коры. Что-то прояснилось, и Дьютифул, должно быть, уже получил новости через Силу или с голубиной почтой. Если бы я не отгородился от Силы, то и я бы это знал. Похоже, я сам себя перехитрил. Оставалось одно: идти по кровавому следу. Я нахмурился, сообразив, что животное с пробитыми стрелой легкими не могло ускакать далеко. Либо бой закончился и все его участники куда-то ушли, либо тут произошло нечто очень странное.
Пока не выясню, надо быть предельно осторожным. Я тихо шел вдоль следа, двигаясь рывками. Движение, особенно однообразное, притягивает взгляд, поэтому я неслышно делал несколько шагов и замирал, выжидая. Дышал я тоже бесшумно, через нос, стараясь учуять запах дыма или иные признаки лагеря. Вдалеке каркнула ворона. Вот снова… И наконец я увидел ее. Пеструха заметила меня мгновенно и опустилась на ветку дерева у меня над головой. Лихорадочно надеясь, что она не выдаст меня, я продолжал аккуратно пробираться вдоль следа.
По лесу пролетел ветерок, несколько комьев снега упали с веток, вдалеке перекликнулись птицы. Потом обычную тишину леса нарушили другие птичьи крики – хрипло каркнул потревоженный ворон, в ответ воро́ны подняли грай. Пеструха опустилась ко мне на плечо – легко-легко, будто ладонь друга.
– Кр-расный снег, – повторила она, на сей раз тихо. – Мер-ртвечина.
Я начал догадываться, что́ увижу впереди, но остался настороже. Мне попалось еще несколько лошадиных следов. Лошади глубоко взрывали снег, бежали меж деревьев, иногда ломились сквозь кусты. По крайней мере одна из них была ранена. Я не стал отвлекаться – мне нужно было выяснить, откуда разбегались лошади и что напугало их всадников. Неслышно, как призрак, я двинулся дальше.
Приблизившись к поляне, где был лагерь, я замер. Прежде чем сделать еще хоть шаг, я внимательно оглядел все, что мог видеть с опушки. Поваленные палатки, прогоревшие костры… Трупы людей – некоторые в солдатской одежде и с ножнами от мечей на поясе, другие в белых шубах. Стая воро́н и три во́рона объедали мясо с костей, не делая разницы между павшими. Лиса отвлеклась было, посмотрела на меня, застывшего в неподвижности, и вернулась к своему занятию – она пыталась оторвать от трупа мясистое предплечье. Две вороны, клевавшие живот мертвеца, сдержанно возмущались, что лиса мешает их трапезе. Лицо падальщики объели до костей еще раньше. К счастью, было холодно, и мертвечиной воняло не сильно. Трупы лежали тут не меньше суток, насколько я мог судить.
Вряд ли это сделала стража Венца Холма. Они бы не успели, да и сожгли бы трупы после битвы, не бросили их так. Тогда кто? Ох, бедная моя Би…
Я медленно начал обходить лагерь по кругу. Пеструха так и сидела у меня на плече. Трое саней, нелепо ярких и вычурных, были брошены на поляне. Их алые борта серебрились от инея. Я мысленно считал трупы. Четыре в белом. Нет, пять. Шестеро солдат. Семеро. Восемь солдат и пятеро Белых. Я почувствовал, как во мне растет разочарование – мне хотелось убить их самому.
Маленького тельца Би или трупа с пышными волосами Шайн я так и не нашел. Я продолжил обход. Девять мертвых солдат. Одиннадцать Белых. Белые валялись тут и там. Из солдат шестеро лежали попарно, словно они дрались и убили друг друга. Я озадаченно нахмурился. Нет, это точно не стража Венца Холма. Я пошел дальше: три мертвых лошади: одна белая, две гнедых. Две обрушившиеся белые палатки. Три палатки поменьше. Три гнедые лошади, привязанные рядом, словно пикет. Одна подняла голову и посмотрела на меня.
Я подбросил воро́ну, сидевшую у меня на плече, в воздух:
– Лети, только тихо.
Она послушалась. Лошадь следила взглядом за полетом птицы, а я скользнул за одну из палаток.
К первой белой палатке я подошел сзади. Дар сказал мне, что живых внутри нет. Присев на корточки, я взрезал ткань ножом. Внутри оказались разворошенные одеяла и меха. И еще один труп. Покойница лежала на спине, раскинутые ноги не оставляли сомнений в том, какая судьба ее постигла. Волосы в полумраке казались седыми. Это точно не Шайн. Итого двенадцать мертвых Белых. Глотка женщины перерезана, кровь запеклась темным пятном на светлых волосах. В этом лагере явно произошло нечто ужасное. И Би была среди всего этого. Я перешел к следующей белой палатке.
Эта обрушилась не полностью. Я прощупал ее Даром и опять-таки не ощутил внутри жизни. Ткань разошлась под ножом с тихим мурлыканьем. Я разрезал стенку крест-накрест и распахнул края, чтобы впустить внутрь свет. Никого. Только одеяла и шкуры. Мех для воды. Чей-то гребень, теплый носок, отброшенная шапка. Запах. Нет, не запах Би – она почти не пахла. То был запах Шун, почти рассеявшийся аромат ее любимых духов. Я расширил отверстие и заполз внутрь. Больше всего духами пахло от одеял, а меховая постель рядом сохранила едва уловимый запах Би. Я схватил одеяло, прижал его к лицу и вдохнул. Запах Би… и нездоровья. Моя дочь больна.
Больна. В плену. И все пропали. Внутри меня хладнокровный убийца боролся с напуганным отцом. Внезапно они слились воедино, и все мои сомнения насчет того, что я могу и должен сделать, чтобы вернуть свое дитя, в тот же миг исчезли навсегда. Все, что угодно. Чтобы спасти свою дочь, я сделаю все, что угодно.
Я услышал звуки снаружи и замер, затаив дыхание. Потом осторожно выбрался из палатки и отошел туда, откуда был хорошо виден весь лагерь. Солдат-калсидиец как раз сложил хворост возле одного из прогоревших костров, того, что рядом с небольшой палаткой. Он опирался на меч. Вот он опустился на одно колено и застонал. Вторая нога у него была туго перетянута повязкой и не сгибалась, так что поворошить угли в костре ему оказалось нелегко. Раненый наклонился и подул на них. Вскоре его усилия были вознаграждены – над костром поднялась струйка дыма.
Отломав несколько веток от хвороста, солдат бросил их в костер. Когда он снова наклонился, чтобы раздуть огонь, его светлые волосы, сплетенные в толстую косу, упали вперед. Он выругался и убрал косу под шапку, чтобы не подпалить.
Внезапно я заметил движение у другой палатки. Оттуда выбрался старик, его седеющие волосы торчали в беспорядке из-под шерстяной шапки. Двигался он с трудом.
– Эй! Хоген! Приготовь мне поесть!
Человек у костра ничего не заметил. Не то чтобы он пропустил мимо ушей окрик старика – скорее он его и вовсе не слышал. Может, от чего-то оглох? Что вообще здесь произошло?
Старик продолжал кричать, все больше повышая голос и раздражаясь:
– А ну, посмотри на меня! Хоген! Сделай мне чего-нибудь горячего поесть. И где все остальные? Отвечай!
Тот, кого он звал Хогеном, и ухом не повел. Он подобрал меч и, опираясь на него, с трудом встал. Даже не взглянув на кричащего старика, он похромал к лошадям. Проверил их, глядя в лес, как будто опасался, что кто-то явится оттуда. Потом поковылял к поваленному дереву с торчащими голыми сучьями. С трудом пробравшись по глубокому снегу, он попытался отломать от дерева еще веток для костра. Он работал одной рукой, второй опираясь на свой меч. Нет. Это был не его меч. Это был мой  меч. Только теперь я внезапно узнал клинок, столько лет провисевший над камином в кабинете моего поместья. Теперь он служил костылем для калсидийского наемника.
– Отвечай мне-е-е-е! – надсаживался старик, но солдат по-прежнему не обращал на него внимания.
Тогда старик наконец замолчал. Постоял немного, переводя дыхание. Грудь его тяжело вздымалась и опускалась. Потом он пошел к костру. Протянул к нему скрюченные руки, чтобы согреть, затем подбросил еще хвороста. Рядом с костром лежал кожаный мешок. Старик порылся в нем и достал полоску вяленого мяса. Он принялся яростно рвать ее зубами, сердито глядя на солдата.
– Вот вернешься к костру, и я тебя прикончу. Я тебе все кишки выпущу, жалкий трус и предатель. Посмотрим, как тогда у тебя получится не замечать меня! – Он взревел: – Я твой командир!
Я снял со спины боевой топор и взвесил его на руке. Потом бесшумно, но не прячась, пересек полосу нетронутого снега. Старик так увлекся, осыпая солдата калсидийскими ругательствами, что не замечал меня почти до тех самых пор, пока я не подошел на расстояние удара топором. По-видимому, он не привык, чтобы к нему не прислушивались или ему не подчинялись. Значит, офицер. Заметив меня, он криком попытался предупредить Хогена, но тот по-прежнему будто и не слышал его. Старик снова перевел взгляд на меня. Я не отвел глаз. И не произнес ни слова.
– Ты видишь меня!
Я кивнул и улыбнулся в ответ.
– Выходит, я не призрак! – воскликнул он.
Я пожал плечами:
– Пока нет. – И многозначительно взвесил на руке топор.
– Хоген! – заорал он. – Хоген, ко мне!
Но Хоген продолжал сражаться с толстой ветвью, дергая ее туда-сюда в напрасных попытках отломить от ствола. Я улыбнулся шире.
Старик выхватил меч. Это был меч Верити. Впервые я видел этот клинок со стороны острия, направленного на меня. Меч моего дяди, его последний дар, который я носил столько лет. Я сделал шаг назад. Я бы с радостью порубил старика в капусту, но не хотел портить этот славный меч. Старик решил, что я испугался, и глаза его вспыхнули.
– Трус! – крикнул он.
Я чуть слышно выдохнул:
– Ты напал на мой дом. В твоей руке – мой меч. Вы похитили из моего дома женщину и девочку. Я хочу вернуть их.
То, что я заговорил шепотом, взбесило его.
Он нахмурился, пытаясь разобрать слова, потом рявкнул:
– Хоген!
Мой шепот был тише шелеста ветра:
– Вряд ли он тебя слышит. И вряд ли видит. – И я сказал то, о чем догадывался: – Думаю, колдун сделал тебя невидимым для него.
Он отвесил челюсть, но тут же подобрал ее. Моя стрела попала в цель.
– Я убью тебя! – поклялся он.
Я покачал головой.
– Где они? Те, кого ты похитил? – тихо проговорил я, бесшумно шагая в сторону.
Старик не сводил с меня взгляда и держал меч наготове. Насколько силен он в бою? Учитывая возраст и то, как скованно он двигается…
– Мертвы! Мертвы или сбежали с остальными! – Он повернул голову и снова крикнул: – Хоген!
Моя улыбка превратилась в оскал. Я остановился, подхватил горсть снега, слепил снежок и бросил в старика. Тот уклонился, но не слишком проворно – снежок попал ему в плечо. Он двигался с трудом. Неуклюже.
Он шагнул ко мне, вскинув меч:
– Стой и сражайся!
Я отступил к дальнему краю палатки, где Хоген не мог меня видеть. Старик двигался медленно, не сводя с меня глаз и не опуская меч. Я на миг опустил топор на снег: если повезет, старик решит, что я беззащитен, и бросится на меня. Но он не поддался на эту уловку. Держа топор одной рукой, я достал нож и вспорол ткань палатки. Я сделал длинный разрез, и стена палатки осела.
– Прекрати! – закричал старик, увидев, что я разрушаю его убежище. – Прекрати и дерись, как мужчина!
Я покосился на Хогена. Он ругался, сражаясь с веткой, будто нас и вовсе не было.
Я расширил дыру. Старик подошел ближе. Я запустил руку внутрь и стал вытаскивать его вещи на снег. Обнаружив мешок с едой, я бесшумно разбросал ее так, чтобы она утонула в нехоженом снегу. Краем глаза следя за стариком, я нащупал его постель, вытащил наружу и отшвырнул.
Он смотрел, что я делаю, и все больше раздражался.
– Хоген! – завизжал он. – Наш лагерь грабят! Ты собираешься что-нибудь делать или нет?
Злобно глянув на меня, он вдруг повернулся и зашагал к Хогену. На такое я не рассчитывал.
Я положил топор, убрал в ножны нож. Стянул перчатки. Достал пращу и тщательно отобранные камни. Отличные камни, круглые. Праща гудит, когда ее раскручиваешь, но негромко. Старик шел и кричал. Я понадеялся, что его крики заглушат гудение. И что я не растерял умения и смогу попасть в цель. Накинув петлю на палец, я вложил камень в кармашек для снаряда и взял в руку второй конец, снабженный узелками. Раскрутив пращу, я отпустил его, и камень отправился в полет. Мимо.
– Промахнулся! – заорал старик и заковылял быстрее.
Я выбрал второй камень. Метнул. Он упал где-то под деревьями.
Хоген уже волок дрова обратно в лагерь, используя мой парадный меч как посох и зажимая концы нескольких длинных веток под мышкой второй руки. Мой третий камень громко щелкнул по дереву. Хоген обернулся на звук. Старик тоже повернул голову, чтобы проследить его взгляд, потом снова посмотрел на меня. И мой четвертый камень ударил его в висок.
Старик повалился на снег. Хоген поволок сучья дальше. Он прошел на расстоянии вытянутой руки от своего предводителя, даже не взглянув на него. Спрятавшись за палаткой, я отступил в лес, и обошел лагерь по дуге. Моя жертва лежала на рыхлом снегу на спине. Старик вяло махал руками, оглушенный, но все еще в сознании. Хоген стоял спиной к нам. Он бросил добытое дерево у костра и в ужасе рассматривал разрезанную палатку и разбросанные припасы. Я метнулся к лежащему на снегу старику.
Он как раз пытался сесть, когда я бросился на него. Старик зарычал и стал шарить вокруг в поисках меча. Это он напрасно. Я был уже рядом и вложил в кулаки всю силу своей злости. Я ударил в челюсть и сразу, не дав ему опомниться, перевернул его лицом в снег и обвязал запястье пращой. Упершись коленом старику между лопатками, я завладел второй рукой. Старик и не вполне пришел в себя от удара, но сдаваться не собирался, понимая, что сражается за свою жизнь. Наконец мне удалось связать ему руки за спиной, крепко стянув тремя петлями предплечья от запястий до локтей. Получилось не слишком изящно, зато выглядело ужасно неудобно. Я надеялся, что не только выглядело. Подобрав меч Верити, я схватил брыкающегося старика за шиворот и поволок прочь. Он уже пришел в себя и поливал меня бранью, причем даже угадал, назвав меня семью различными словами, означавшими на его языке «бастард». Я был только рад, что он так расшумелся. Хоген его не слышит, зато крики заглушают все звуки, которые я производил, пока с трудом тащил пленника по снегу из лагеря.
Я остановился, только когда и палатка, и костер скрылись из виду. Тогда я отпустил старика и встал, упершись руками в колени, чтобы отдышаться. Сколько времени в моем распоряжении? Возможно, скоро вернутся остальные наемники. А может, и не вернутся, если стража Венца сделала свое дело. Еще могут объявиться Риддл, Лант и Персивиранс. А могут и не объявиться. Вполне возможно, что они выбрали прямую и короткую дорогу в Солеварню. Выбросив эти мысли из головы, я опустился на корточки рядом с пленником и закрылся от Дара. Мне не хотелось делать это, поскольку без Дара я не мог ощутить приближение врагов, пока не станет слишком поздно, однако это было необходимо. Я не смог бы сделать то, что должен был сделать, если бы улавливал чувства старика.
– Ну вот. Теперь мы поговорим. Можем по-хорошему, можем по-плохому. Расскажи мне все, что знаешь о бледных людях. Все, что помнишь о том дне, когда вы напали на мой дом. А главное – все о женщине и ребенке, которых вы оттуда похитили.
Он снова принялся ругаться, не слишком изобретательно. Когда мне надоело его слушать, я взял горсть снега и вдавил ему в лицо. Он заорал и стал отплевываться, и я добавил еще снега и еще – пока он не умолк. Я сел на пятки и стал ждать. Старик замотал головой, силясь сбросить снег. Талые струйки текли по его раскрасневшимся мокрым щекам.
– По-моему, это слишком неудобно. Не желаешь поговорить со мной теперь?
Он поднял голову и плечи, словно пытаясь сесть. Я уложил его обратно и покачал головой.
– Нет. Не дергайся. Расскажи мне все, что знаешь.
– Мои люди вернутся и порежут тебя на куски. Медленно.
Я перешел на калсидийский:
– Они не вернутся. Половина лежат мертвыми в лагере. Единственный живой из оставшихся не видит и не слышит тебя. А с теми, кто сбежал, уже разобралась королевская стража. Или они все-таки добрались до Солеварни и обнаружили, что корабль их там уже не ждет. Хочешь жить? Расскажи мне о пленницах, которых вы захватили.
Я встал и уперся острием меча Верити ему под дых. И навалился на клинок – недостаточно сильно, чтобы меч проткнул меховую и шерстяную одежду, но достаточно, чтобы старик ощутил боль. Он заорал и засучил ногами, но потом вдруг обмяк на снегу и упрямо поджал губы. Это не произвело на меня впечатления.
– Если не хочешь говорить, то ты для меня бесполезен. Я прикончу тебя и пойду за Хогеном.
Над головой у меня раздалось громкое карканье, и вдруг на плечо мне опустилась Пеструха. Наклонив голову, она посмотрел на пленника блестящим черным глазом и радостно заявила:
– Кр-расный снег!
Я указал на ворону:
– Кажется, птичка голодна. Может, угостим ее для начала твоим пальцем?
Пеструха подскочила ближе к моему уху.
– Глаз! Глаз! Глаз! – хищно потребовала она.
Я старался не показывать, насколько мне все это неприятно. Я по-прежнему надавливал на меч, и его острие медленно погружалось в многочисленные слои одежды, защищавшие старика. Я внимательно следил за уголками его глаз и линией рта. Старик нервно сглотнул и хотел отползти, но я со всей силы пнул его под ребра. Меч пропорол одежду и кожу. Я не дал ему вонзиться слишком глубоко.
– Даже не думай, – по-дружески предупредил я.
Я склонился над стариком, не вынимая меча Верити из его раны, и предложил:
– А теперь рассказывай. С самого начала. Как тебя наняли и для чего. Пока ты говоришь, я тебе ничего не сделаю. Замолчишь – будет больно. Очень больно. Начинай.
Я внимательно следил за его глазами. Его взгляд метнулся один раз к лагерю, один раз – к вороне. Старик облизнул обветренные губы. Я видел, что он пытается тянуть время, но не возражал.
– Все началось с гонца. Это было почти год назад. Ко мне явился юноша с бледной кожей и волосами. Мы все удивились. Наш лагерь было трудно найти. Но он нашел. Он принес предложения: нам заплатят много золота, если я помогу людям, которые зовут себя Слугами. Они были из какой-то далекой страны. Я спросил, как они узнали обо мне. А он сказал, что обо мне говорилось во множестве их пророчеств. Что они видели мое будущее, и в видениях им вновь и вновь являлось, что если я сделаю то, чего они хотят, то не только им будет великое благо, но и я получу власть, принадлежащую мне по праву. В их пророчествах я был человеком, который изменит весь мир.
Он умолк. Вероятно, эти слова ему льстили и он думал произвести ими впечатление на меня. Он ждал. Я смотрел на него. Возможно, я чуть шевельнул мечом.
Старик беззвучно охнул. Я улыбнулся, и он продолжил:
– Бледный уверял меня, что если я помогу им, то встану на путь, ведущий к славе и власти. Путь. Чужеземцы часто говорили о каком-то пути. Он принес много денег и просил меня взять своих лучших людей и отправиться в порт на Пиратских островах. Там ждали их прорицатели и провидцы, которые могут предсказать, как нам поступить, чтобы все сложилось наилучшим образом. Они, мол, могут «выбрать единственно верный путь из многих», ведущий к успеху. И еще он намекал, что с ними есть один особенный человек, способный сделать так, чтобы нас никто не выследил по дороге и вообще не заметил.
Из лагеря донесся стук топора. Парень нашел-таки, чем порубить дрова. Пеструха перелетела на ветку над головой пленника и насмешливо уставилась на него оттуда.
– И ты веришь в это?
Он посмотрел на меня едва ли не надменно:
– Это правда. Они показали нам, как это происходит, когда мы приехали на Пиратские острова. Он заставил одного из моих людей забыть, где дверь в комнату. Другого – забыть собственное имя. Они поставили на стол еду и сделали так, что мы перестали ее видеть, а потом снова показали. Им удалось нас удивить. У них был корабль и команда. Они заплатили нам золотом, как обещали, просто за то, что мы приехали поговорить с ними. И обещали дать больше, намного больше, если мы поможем им отыскать Нежданного Сына. – Он помрачнел. – Одно мне не понравилось. На Пиратских островах оказалось, что за главную у них баба, и сделку с нами заключала тоже она. Гонец-то был мужчиной. А парень, который мог колдовать, оказался совсем мягкотелый, баба вертела им, как ей вздумается. Мы не могли понять, как так? Почему мужчина, обладающий такой властью, не захватил весь мир?
Я сам был бы не прочь это узнать, но промолчал.
– Я замерз, – пожаловался пленник, не дождавшись моего ответа. – Ты же сам сказал, я старик. И я ничего не ел со вчерашнего дня.
– Мир жесток. Представь, что ты – маленькая девочка, которую насилуют. Ты над ней сжалился? Вот и я над тобой не стану.
– Я девочку и пальцем не тронул!
– Ты позволил, чтобы ее изнасиловали. Ты командовал солдатами.
– Я здесь ни при чем. Ты что, не знаешь, как это бывает в бою? Столько всего происходит одновременно…
– Это был не бой. Вы напали на беззащитное поместье. И украли ребенка. Моего ребенка. И женщину, которую я обещал защищать.
– Ха! Ты винишь меня, а сам не сумел их защитить!
– Верно. – Я погрузил меч на палец глубже в его живот. Старик закричал. – Не люблю, когда мне об этом напоминают, – пояснил я. – Лучше рассказывай дальше. О том, как гордые калсидийские солдаты продались как последние шлюхи, согласившись служить бабе и ее мягкотелому помощнику.
Он молчал, и я чуть повернул меч в ране. Старик забулькал, словно его вот-вот вырвет.
– Я тебе не кто попало, не простой военачальник! – Он вдохнул, и я чуть вытащил меч из раны. Вокруг клинка показалась кровь. Старик приподнял голову, увидел пятно и часто-часто задышал. – Я – Эллик! Я был правой рукой самого герцога, когда он сидел на троне. Он обещал, что я буду править Калсидой после него. Я должен был стать герцогом Калсиды. А потом явились проклятые драконы. И его шлюха-дочь, которую герцог отдал мне, обратилась против собственного народа и провозгласила себя герцогиней. Она захватила трон, мой по праву! Вот почему я согласился сражаться за деньги. Чтобы вернуть то, что принадлежит мне. Вот что видели их провидцы и предсказатели. Так и будет.
– Ты начинаешь меня утомлять.
Я опустился возле него на корточки, отложил меч и достал нож. Поднял повыше и стал разглядывать. Он был длинный и острый. Я поймал луч зимнего солнца на лезвие и наклонил клинок, чтобы луч пробежал по нему.
– Итак. Женщина и ребенок.
Он быстро задышал. Я взмахнул ножом, и старик отчаянно замотал головой.
Он заговорил отрывисто, хватая ртом воздух:
– Мы приехали на корабле. Когда матросы вели его в порт, мы спрятались, и оружие тоже спрятали. Думали, будут спрашивать… в порту. Про пошлины и… остальное. Но ничего. Как будто нас там вовсе не было… Парень-рохля вел нас… Мы сошли с корабля… и лошадей вывели… и поехали прямо по городу… Никто и головы не повернул. Мы были как призраки. Даже когда мы все стали смеяться… и кричать на людей на улицах. Никто нас не видел.
Глаза его вдруг закатились, так что остались видны только белки. Неужели я перестарался? По его одежде расплывалось кровавое пятно.
Старик снова резко втянул воздух и посмотрел на меня:
– Баба говорила, куда ехать. Рохля делал так, чтоб нас никто не видел. Нам это быстро надоело. Мы украли сани и лошадей для них. Бледные сказали, где их можно стянуть. Мы проезжали через города невидимками. А города были зажиточные, богатенькие. Там много чего можно было бы… взять. Но баба все время говорила: нельзя. И там нельзя, и тут нельзя. И я каждый раз говорил своим людям: нет. И они слушались. Но все меньше подчинялись мне. И мне было… не по себе.
Он умолк и некоторое время только шумно сопел.
– Холодно, – снова пожаловался он.
– Говори, – сказал я.
– Мы могли бы взять все, что хотели. Могли бы явиться прямо в Олений замок и забрать корону с башки вашего короля, если б тот парень нас слушал. Мы могли бы вернуться в Калсиду и убить шлюху, которая захватила мой трон. Если бы только рохля слушал нас, а не ее. Мои люди это понимали. Мы обсуждали это. Но сделать ничего не могли. Все время слушались ее. И она привела нас туда, к тому большому дому. – Он покосился на меня, не поворачивая головы. – Он был твой, да? Твое поместье? – Он облизнулся, и на миг в его глазах блеснула жажда наживы. – Хороший был дом. Богатая добыча. Мы столько еще могли взять. Добрых лошадей. Бочки с бренди. Но баба сказала: «Берем только сына». И мы подчинились, как рабы. Мы взяли мальчика и его служанку и поехали обратно к кораблю. Прячась, как последние трусы.
Он моргнул. Кровь постепенно отливала от его лица. Я прислушался к себе и осознал, что мне все равно.
– Потом я понял: она заставляет своего рохлю морочить мне голову! Чтобы я был слабым. Чтобы был ее рабом! И я стал выжидать. Мы всё продумали. Иногда я мог думать ясно – когда этот парень занимался другими. Так что я стал ждать, когда колдун уедет, а мы с ней останемся. Я знал, что рано или поздно это случится. И пока он был далеко и не думал обо мне, я поговорил с бабой по душам. Я поставил ее на место и отобрал у нее колдуна. Это было нетрудно. Я научил своих людей, что говорить ему, и он нам поверил. На следующий день мы его испытали. Поехали в город днем, и никто не всполошился. Мы просто сказали Виндлайеру, что баба так хочет. Чтобы он повеселился денек. Чтобы поживился в городе, чем хочет, поел от души. Он спросил, что, мол, таков теперь его верный путь? Мы ему: ага, таков. Вот и все. Он же глупый был, дурачок считай. Он нам поверил.
Старик закашлялся:
– Все могло быть отлично. Если бы не эта баба. Дура. У нее было такое, что лучше не придумаешь. Мальчишка, способный морочить головы. Но она его для настоящего дела не использовала. Ей нужен был… твой сын.
Я не стал поправлять его.
– Что стало с пленниками? С женщиной и ребенком, которых вы похитили?
– Наглый крысеныш. Я ему врезал, так что он повалился. Проклятый мелкий уродец. Это все он виноват.
Мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не воткнуть нож ему в глаз.
– Ты ударил ребенка?
– Оплеуху отвесил. Только и всего. А надо было бы покрепче приложить. Никто не смел… так… со мной… разговаривать.
Он стал хватать ртом воздух. Губы его уже начали синеть.
– Что с ним случилось?
Старик рассмеялся:
– Не знаю! Той ночью все пошло наперекосяк. А все этот проклятый Хоген. Он ныл и клянчил, чтоб я дал ему бабу, прямо как пес подачку со стола просит. Ну, я и дал. Такую, какой он заслуживает. Она здорово визжала. Кто-то привел колдунишку посмотреть. Он и глазел. А потом та старуха… Двалия… прибежала и давай орать, что мы не мужчины, что у нас нет чести… – Он скосил на меня глаза. – Я больше не мог ее выносить. Двое моих людей схватили ее, потому что она бросилась на меня и хотела лицо расцарапать. Ну, я и посмеялся над ней, такое уж она была посмешище – парни ее держат, а у нее сиськи и живот ходуном ходят, как студень. Я говорю: а давай мы покажем тебе, какие мы мужчины. Мы стали ее раздевать. И тогда… все и случилось. Страх. Наверное, это парень наколдовал. Он был больше к ней привязан, чем к нам. Он вывалил на нас весь свой страх. Все этот ужас почувствовали. Бледные давай вопить. Прыснули в разные стороны, как кролики. А эта Двалия… Она кричала на них. И на колдунишку кричала. Чтобы он забыл все, что мы ему обещали, меня забыл и вернулся на путь.
Он повернул ко мне голову. Седые волосы, выбившиеся из-под шапки, липли к его мокрым щекам.
– Мои люди забыли меня. Я стоял и выкрикивал команды, а они бегали мимо, словно меня нет. Они отпустили Двалию. Наверное, она для них невидимкой сделалась. Она подозвала колдунишку, и он притащился к ней, как побитая собака.
Старик снова покачал головой, лежа на снегу:
– Никто меня не слышал. Один налетел на меня, вскочил и дальше побежал. Мои люди гонялись за бледными. Они словно обезумели. Лошади сорвались с привязи. А потом… потом мои люди стали сражаться друг с другом. Я кричал, приказывал… Они не слушались. Не слышали. Не видели меня. Мне оставалось только смотреть. Мои люди, мои лучшие воины, с которыми мы сражались плечом к плечу четыре года… Убивали друг друга. Не все, нет. Некоторые бежали. Парень свел их с ума. Сделал меня для них невидимым. Наверное, колдун с Двалией не понимали, что только я и мог держать свой отряд в узде. А когда я вышел из игры… Двалия бежала, бросив остальных на произвол судьбы. Я так думаю.
– Женщина и ребенок, которых вы похитили из моего дома. Что они делали в это время? Бледные удерживали их в плену? – Он улыбнулся, и я приставил нож к его горлу. – Расскажи, что ты знаешь.
– Что я знаю… и знаю очень хорошо… – Он твердо посмотрел мне в глаза и перешел на шепот. Я наклонился, чтобы разобрать. – Я знаю, какая смерть пристала воину!
И он бросился вперед, чтобы мой клинок вспорол ему глотку. Но я отдернул нож и спрятал его.
– Нет, – любезно ответил я. – Ты пока еще не умрешь. И не умрешь как воин.
Я повернулся и пошел прочь, оставив его лежать связанным, как свинья, предназначенная на заклание.
Он с шумом втянул воздух и заорал:
– Хоген!!!
Я уходил от него, меч Верити был при мне. А старик пусть себе орет, сколько вздумается. Я погрозил ему пальцем и повернулся к следующей намеченной жертве. Меч или топор? Нет. Только меч Верити будет правильным оружием.
Хоген вглядывался в лес в той стороне, где далеко за деревьями проходила дорога. Выходит, он ждет, что остальные вернутся. Что ж, нет смысла мешкать до тех пор, пока врагов станет больше одного.
Годы тихой работы убедили меня, что лучше всего застать жертву врасплох. Обнажив меч, я бесшумно крался к нему. Что заставило его обернуться? Возможно, то шестое чувство, что со временем появляется у воинов, – что-то вроде слабого проявления Силы или Дара, а может, того и другого вместе. Так или иначе, застать его врасплох не удалось.
Если к жертве не получилось подобраться незамеченным, то отличным выходом будет пригрозить мечом человеку, не способному стоять прямо, кроме как опираясь на клинок, украденный из моего дома. Увидев меня, Хоген отбросил топорик, подхватил меч, воткнутый в снег, и направил его на меня. Я стоял неподвижно, глядя, как он пытается держаться ровно, опираясь на одну ногу. Я улыбался ему. Он не мог драться со мной, пока я не окажусь слишком близко. Не мог ни наступать, ни отступать, кроме как опираясь на меч, как на посох. Я стоял и смотрел, пока он не опустил меч, так что острие его уткнулось в снег. Хоген попытался сделать вид, будто вовсе не опирается на него.
– Что? – зло спросил он.
– Ты ограбил меня. Верни украденное.
Он вытаращился на меня. Я тем временем разглядывал его. Он был хорош собой – белые зубы, ярко-голубые глаза. В две аккуратные пшеничные косы вплетены несколько амулетов. Тут я понял, кто передо мной, и все волосы на моем теле встали дыбом. «Красавчик», который насиловал женщин в моем доме. Это он набросился на Шайн, а потом на него навалились бледные. А теперь он у меня в руках.
– У меня нет ничего твоего.
Я покачал головой:
– Ты сжег мою конюшню. Ты шел по моему дому, круша все мечом. Ты отобрал этот клинок у моего кузена Ланта. Ты насиловал женщин в моем поместье. И ты уехал оттуда с женщиной и ребенком. Верни их.
Мгновение он только сердито смотрел на меня. Я чуть приблизился, и он вскинул меч, однако усилие тут же отозвалось болью, а боль отразилась у него на лице. Видеть это было донельзя приятно.
– И как долго ты сможешь стоять на одной ноге и держать меч? Думаю, скоро мы это узнаем.
Я стал медленно обходить его, как волк вокруг охромевшего лося. Ему приходилось поворачиваться, чтобы не упускать меня из виду, а делать это он мог лишь рывками, прыгая на здоровой ноге и припадая на раненую. Вскоре меч в его руке стал дрожать.
На ходу я продолжал:
– Мы только что мило поболтали с твоим командиром Элликом. Ты ведь не помнишь его, верно? Ты не помнишь человека, который привел вас сюда. Того, из-за кого вы нанялись Слугам, явились в мой дом и похитили женщину и ребенка. Эллик. Это имя для тебя ничего не значит, да? А ведь он когда-то верил, что станет герцогом Калсиды.
Каждый раз при упоминании Эллика Хоген дергался, будто в него тыкали кочергой. Я гнал его туда, куда мне было нужно, как овчарка пастуха Лина гоняла овец. Припадая на одну ногу, он постепенно отходил от костра и приближался к границе лагеря, туда, где заканчивался утоптанный снег и начинался нетронутый.
А я все говорил:
– Помнишь, как вы напали на мой дом? Помнишь женщину, которую хотел изнасиловать? Красивую зеленоглазую девушку в красном платье? Ты ведь не забыл ее, нет?
В его глазах мелькнула настороженность, губы на миг выдали тревогу.
– Я пришел, чтобы заставить тебя заплатить кровью за кровь, Хоген. О да, я знаю твое имя. Эллик сказал мне его. Кровью за кровь и болью за боль. И чтобы помочь тебе вспомнить: эту рану ты получил от одного из своих товарищей. А ведь они клялись тебе в верности, клялись в верности друг другу и, конечно, присягнули Эллику. Военачальнику Эллику. Тому, кто думал стать герцогом Элликом.
Он передернулся и на миг отвлекся – этого я и ждал. Произнеся имя Эллика в третий раз, я нанес удар. Он уже держал меч слишком низко, и когда неуклюже повернулся, чтобы оказаться лицом ко мне, я резко шагнул вперед, отбил его клинок и отрубил три пальца на руке. Хоген заорал и прижал искалеченную руку к груди. Правда, он тут же выпрямился и попытался подхватить меч второй рукой, но я пнул его ногой в грудь. Он повалился спиной в глубокий сугроб. Я шагнул вперед и подобрал оружие. Итак, оба меча мне удалось вернуть. Хотя я с радостью променял бы их на свою дочь.
– Поговори со мной, – предложил я. – Расскажи мне о заложницах, о девушке и девочке. Что с ними стало?
Он уставился на меня, сидя в сугробе:
– Не было никакой девочки.
Машинально сжимая запястье беспалой руки, он баюкал ее на груди, как ребенка, и покачивался взад-вперед. Он проревел сквозь стиснутые зубы:
– Трус! Только бесчестный трус может напасть на раненого!
Я воткнул оба меча в снег, достал нож и присел на корточки рядом с Хогеном. Он попытался отползти от меня, но увяз в снегу, и раненая нога сковывала его движения. Я снова ухмыльнулся и занес нож над его промежностью. Хоген побледнел еще больше. Мы оба понимали: я могу сделать с ним что угодно.
Я отряхнул кровь с перчатки прямо на него и заговорил негромко, но четко, настолько хорошо, насколько мог говорить по-калсидийски.
– Ты вломился в мой дом. Ты украл мой меч. Ты брал силой женщин в моей усадьбе. Я не убью тебя, но позабочусь, чтобы больше ты никого не изнасиловал.
Его рот распахнулся.
Я поднес палец к губам:
– Тсс. Я задам вопрос. Ты ответишь не мешкая. Понял меня?
Он только хватал ртом воздух.
– Сделаешь все правильно – останешься мужчиной. – Я лгал, но это была ложь, которую он жаждал услышать. Его глаза вспыхнули надеждой. – Вы похитили ребенка из моего дома. Я хочу вернуть ее. Где она?
Он вытаращил глаза, потом медленно покачал головой. От страха он едва мог говорить.
– Нет. Мы не похищали девочек.
Я свирепо глянул на него и стал править нож о кожаные штаны. Он молча смотрел.
– Вы похитили ее. Вас видели. – Ах да, как же я забыл! – Вы приняли ее за мальчика. Вы похитили женщину и маленькую девочку. Где они?
Он заговорил медленно, не сводя с меня глаз, – то ли боль мешала ему говорить быстрее, то ли он хотел убедиться, что я все пойму.
– Была большая битва. Многие из нас сошли с ума. У нас были заложники… – Тут в его глазах промелькнуло смущение. – Они сбежали. Остальные сейчас ищут их. Как только найдут, сразу вернутся.
– Сомневаюсь. Бьюсь об заклад, они и своего командира Эллика не помнят. Думаю, каждый поймает, кого сможет, и оставит себе. Зачем им возвращаться к тебе? Какой им с тебя толк? А-а. Лошади. За лошадьми они могут вернуться. А тебя оставят здесь. Расскажи мне о похищенном ребенке. И о женщине, которую ты пытался изнасиловать. – Я старательно выговаривал калсидийские слова.
Он покачал головой:
– Я не крал детей. Там не было девочек. Мы взяли только…
Я наклонился к нему. На моем лице все еще оставалась улыбка.
– Я считаю, насильник должен выглядеть насильником, а не красавчиком.
Я приложил нож к нижнему краю его левой глазницы. Он затаил дыхание и замер, думая, что это лишь угроза. Глупец! Я провел ножом от глазницы до челюсти. Брызнула кровь. Хоген заорал и шарахнулся от меня. Его глаза закатились, он изо всех сил старался не потерять сознание. Но я-то знал, что это не зависит от силы воли. Нужна лишь достаточно острая боль, и кто угодно лишится чувств. Я не хотел, чтобы он терял сознание, мне нужно было, чтобы он боялся меня. Я наклонился и приставил нож к его паху. Теперь он знал, что я не угрожаю попусту.
– Нет! – завопил он.
– Расскажи мне только о женщине в красном платье и ребенке, который был с ней.
Он сделал три медленных неглубоких вдоха.
– Правду, – предложил я и чуть надавил на нож.
Я всегда держал ножи заточенными очень остро. Острие пропороло ткань штанов.
Он попытался отползти. Я надавил сильнее, и он замер.
– Расскажи мне все, – посоветовал я.
Он скосил глаза на свою промежность, дыша быстро и неглубоко.
– Там, в доме, были девочки. Пэндау их любит. Он поимел одну, может, и больше. Но вряд ли убил кого-то из них. И мы не увезли ни одной. – Он вдруг нахмурился. – Мы почти ничего не взяли в доме. Я прихватил меч. Но пленников взяли только двоих. Мальчика и его служанку. Больше никого.
Я видел по его глазам, как он все больше теряется, пытаясь восстановить события так, будто в них не было Эллика.
– Где мальчик и его служанка?
Мой нож расширил прореху в его штанах.
– Мальчик? – переспросил он, словно забыв, о чем говорил только что. – Мальчик сбежал. Вместе с остальными. Они разбежались с визгом кто куда.
– Постой. – Я жестом велел ему помолчать. – Расскажи мне в точности, что произошло, когда вы потеряли пленников. С самого начала.
Я поднял нож, и Хоген протяжно, прерывисто вздохнул. Но я подскочил ближе, проворно, как кот, и приставил нож к нижнему веку на не тронутой пока стороне лица. Он вскинул руки, чтобы заслониться.
– Не делай этого, – сказал я и заставил его лечь спиной в снег.
Я порезал ему щеку. Неглубоко, но достаточно, чтобы он тоненько завизжал.
– Тише, – посоветовал я. – Рассказывай.
– Была ночь. Мы напились. Праздновали.
Неужели он думал, что сможет что-то утаить от меня?
– Что праздновали?
Он запыхтел:
– Мы захватили пленника. Он мог колдовать. Мог делать нас невидимыми.
Он умолк, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний.
– Я ненавижу тебя, – добродушно сообщил ему я. – Мне нравится делать тебе больно. Ты ведь не хочешь давать мне повод снова пустить тебе кровь? – Я наклонил голову и искоса посмотрел на него. – Насильник не должен быть красивым. Насильник должен ходить без носа. И ушей.
Он торопливо заговорил:
– Мы захватили этого дохляка. Мужика, который выглядел как мальчишка. Виндлайера. Он умел заставить забыть. Мы отобрали его у бледных и убедили пожить в свое удовольствие. Использовать магию для того, чего ему самому, небось, хочется. Мы хотели, чтобы он решил, будто мы ему друзья, хотели ему понравиться. И у нас получилось. Он был нам дороже, чем все они, дороже любой награды, которую они могли нам дать. Мы собирались вернуться в Калсиду и продать их в рабство, оставить только колдуна.
За этой историей явно крылось что-то еще, но мне это было неинтересно.
– Итак, вы веселились. Что случилось потом?
– Мне захотелось женщину. Мне ни к чему было даже просить. Они были нашей добычей, мне полагалась доля, а баб было много… Но мы не имели их… – И снова он растерянно умолк. Забыв Эллика, он не знал теперь, почему они выполняли приказы женщины и почему он не мог их насиловать. Хоген озадаченно нахмурился. – Мне пришлось взять самую страшную. Ту, насчет которой мы все даже сомневались, баба ли она вообще. Но она была единственная… – Он снова замолчал.
Я дал ему собраться с мыслями.
Он продолжил:
– Она начала орать, когда я еще даже не прикоснулся к ней. Она отбивалась как бешеная, пока я раздевал ее. Не дергалась бы, мне бы не пришлось… Я ж не делал с ней ничего, кроме того, для чего бабы предназначены. Это бы ее не убило! И кто-то привел Виндлайера, чтобы посмотрел и подождал своей очереди. Наверное. Не знаю. Что-то произошло. Ах да. Баба, старая и жирная, мы хотели поиметь ее… Но потом… И все посходили с ума. Мы гонялись за ними, мы охотились на них, и кровь… А дальше мы обратились друг против друга. Против своих товарищей по оружию. Мы делили хлеб и сражались плечом к плечу все последние четыре года. Но тот, кого она привела, тот, который мог сделать нас невидимыми для крестьян… Он обратился против нас и заставил забыть боевое братство. Я помнил только, как другие плохо ко мне относились, как жульничали в кости, как ели сверх своей пайки или брали себе бабу, которую я хотел. Мне хотелось убить их всех. Я убил двоих. Двоих своих товарищей. Двоих из тех, кому я клялся в верности. Один достал меня мечом и ранил в ногу, прежде чем я убил его. Чриддик. Вот кто это сделал. Я знал его пять лет. Но я дрался с ним и убил его.
Теперь слова лились из него потоком, невзирая на боль, которой ему это стоило. Я не перебивал. Где во время этого кровавого безумия была моя дочь? Где сейчас Би и Шайн? Лежат где-то на снегу возле лагеря, все в крови? Или сбежавшие наемники поймали их и тащат за собой?
– Те, что наняли нас, бледные, белые? Нет, они такого не делали. Они бы не смогли с нами драться. Они были слабые, не умели обращаться с оружием. Они даже путешествия и холод переносили плохо. Вечно просили ехать помедленнее, отдыхать побольше, найти им побольше еды. И мы слушались. Почему? Почему мы, воины, подчинялись сопливым бабам и жалким щенкам? Все из-за их мерзкой магии. Они сделали нас не воинами, а ничтожествами. Они покрыли нас позором. И заставили нас обратиться друг против друга. – И он закричал, почти рыдая: – Они обесчестили нас!
Неужели он надеялся пробудить во мне сострадание? Он был жалок, но это была жалость такого рода, что не вызывала отклика в моем сердце.
– Твоя честь меня не волнует. Вы похитили женщину и ребенка. Что с ними стало?
Он не захотел отвечать. Мой нож сместился, надрезав кожу на его носу. Носы всегда сильно кровоточат. Хоген отшатнулся и заслонился руками. Я чиркнул ножом по обеим его кистям, и он завопил.
– Ублюдок! Трусливый ублюдок! Ты вообще не знаешь, что такое честь воина! Если бы я мог драться с тобой, ты не осмелился бы так со мной обращаться!
Я не рассмеялся. Я приставил острие ножа к ямке над его ключицами. Надавил, заставив его лечь в снег.
Заговорил:
– Где была твоя честь воина, когда ты насиловал женщин в моем поместье? Думаешь, девочка с моей кухни считала тебя благородным воином, когда на нее насел твой приятель Пэндау? Когда ты резал глотки моим беззащитным конюхам, в этом было много чести?
Он пытался отползти из-под моего ножа, но я преследовал его. С раненой ногой у него было не больше возможностей убежать, чем у маленькой помощницы поварихи. Он вскинул окровавленные руки. Я опустил нож на его забинтованную ногу.
Он охнул от боли и нашел мерзкие слова, чтобы ответить:
– Они же не воины! У них нет воинской чести! Все знают, что у женщин чести вообще нет. Они слабые! В их жизни нет никакого смысла, кроме того, что дают им мужчины. И другие, которые мужики, они были рабы, не воины. Да она вообще не была нормальной бабой! Она была уродливая и не такая, как нормальной бабе положено!
Он завопил, потому что мой нож кольнул его горло, проделав небольшую ранку. Стоп… Еще рано.
– Странно, – сказал я тихо, когда у него кончился воздух в легких.
Я поднес нож к его лицу. Он заслонился руками.
Я покачал головой:
– Вот какой смысл придали моей жизни женщины: я делаю больно тем, кто сделал больно моим людям. Не переживая о воображаемой чести противника. У воинов, которые насилуют и убивают беззащитных, нет чести. Нет чести в том, чтобы мучить детей. Я делаю то, что делаю, только ради женщин моей усадьбы и моих слуг. Иначе я бы считал, что это бесчестно с моей стороны. Скажи мне… как долго ты насиловал одну из женщин в моей усадьбе? Дольше, чем мой нож резвится на твоем лице?
Он пополз назад, царапая лицо об мой нож. Этот человек рассказал все, что знал. Пора заканчивать с ним. Он посмотрел на меня, и на лице у него проступило понимание.
– Тогда, ночью, они все разбежались! Керф может что-то знать. Он сох по той бабе в красном платье, прямо как дитятко по мамочке. Мы смеялись над ним. Все время на нее пялился. Ходил в кусты смотреть, как она ссыт.
– Керф. – Еще один кусочек сведений, который может пригодиться. – Мальчик-колдун и женщина, которая им распоряжалась. Что с ними стало?
– Не знаю! Все с ума посходили, дрались, кровь повсюду… Может, их убили. Может, они удрали. – Он вдруг всхлипнул. – Я умру в этих ваших Шести Герцогствах! А я даже не помню, зачем приехал сюда!
Тут произошли два события. Раздалось конское ржание, и лошади, расставленные вместо часовых, ответили на него.
И одновременно Пеструха каркнула:
– Сзади!
Закрывшись от Дара, я не почувствовал приближения врага. Но сработали давным-давно вбитые привычки: никогда не оставлять противника за спиной. Я перерезал Хогену глотку и резко развернулся, уходя в сторону и чуть пригнувшись.
Я недооценил Эллика. Должно быть, избавляясь от моих пут, он успел размять руки, потому что краденый меч звонко ударил по моему кинжалу. Старик выглядел устрашающе – мокрые седые волосы торчат во все стороны, зубы обнажены в яростном оскале. Камень, выпущенный из пращи, пришелся вскользь по виску, и теперь на лбу старика наливался синяк, а глаз заливала кровь. Разрез на его куртке тоже набух от крови. У меня был нож, у него – меч. Меч Верити остался торчать в сугробе, куда я так неосмотрительно воткнул его. Старик крякнул, наши клинки с визгом столкнулись, он отступил, перевел дыхание и размахнулся снова. Я не без труда отбил удар и отпрыгнул назад. Эллик улыбнулся и шагнул ко мне. Я был обречен. Он подошел на расстояние удара.
Я пятился, он, ухмыляясь, наступал. Эллик был стар, но уязвленное самолюбие и жажда мести придавали ему сил. И еще, понял я после очередной его отчаянной атаки, он хотел умереть в бою, как воин. У меня не было ни малейшего желания помогать ему. Я снова отступил. Старик потерял немало крови, и я рассчитывал, что достаточно просто продержаться до тех пор, пока он не обессилеет. Наверное, у меня получится. Наверное, но не наверняка. Я попытался отступать так, чтобы подобраться к мечу Верити, но Эллик разгадал мою хитрость и отрезал мне это направление. Его улыбка сделалась шире. Он не тратил драгоценные силы на слова. Внезапно он прыгнул вперед, немало удивив меня. Мне пришлось одновременно пригнуться и попятиться.
Негромкий стук копыт по снегу. У меня не было никакой уверенности, что я смогу противостоять такому большому числу всадников. Я не решился повернуться, чтобы посмотреть, калсидийцы это или стража Венца Холма. Потом кто-то крикнул: «Берите лошадей!» – по-калсидийски.
Эллик на миг отвлекся.
– Ко мне! – заорал он своим людям. – Ко мне!
Я заставил себя поверить, что они не могут и не станут идти на его призыв. Надо было сделать что-то, чего враг не ожидает, что-то такое, что было бы чистой глупостью при другом раскладе. Я шагнул вперед, поймал меч ножом и почти выбил оружие из руки старика, но тот вдруг оттолкнул меня с силой, которой я в нем не подозревал. Это было так неожиданно, что на миг у меня голова пошла кругом. Я отпрыгнул за пределы досягаемости, и Эллик издевательски усмехнулся.
– Солдаты! Ко мне! Ко мне! – закричал он.
Когда показались верховые калсидийцы, стало ясно, что им не до него. Никто из них не замечал Эллика. Один едва не наехал на своего бывшего полководца. Меня они, должно быть, видели, однако никто не придержал коня, чтобы бросить мне вызов. Они спешили спасти свои шкуры.
Я услышал крик издалека:
– Сюда, они поскакали сюда! – И решил, что калсидийцы удирают от отряда королевских стражников.
Наемники вернулись в лагерь, только чтобы взять свежих лошадей. Они направлялись прямо к веренице животных, привязанных у границы лагеря. Каждый выбрал себе свежего коня, спеша оседлать его и бежать. Лошади, напуганные суетой, шарахались, натягивая привязь, и норовили затоптать людей. На всех свежих лошадей не хватало.
– Фитц Чивэл! Принц Фитц Чивэл! – раздался голос у меня за спиной, и я узнал его.
Персивиранс спешил мне на помощь.
– Персивиранс! Стой! – Голос Риддла, полный тревоги и страха за мальчишку.
– Не подходи! – крикнул я.
Эллик воспользовался тем, что я отвлекся, и атаковал. Он прыгнул на меня, явно решив либо зарубить меня, либо заставить убить его. Я пытался отступить, но позади был глубокий снег и густые кусты. Накатило страшное головокружение. Я шарахнулся в сторону, увязая в глубоком снегу. Дала о себе знать усталость. Мышцы ослабли. Кинжал выпал из моей руки, колени подогнулись. Я попятился, споткнулся и повалился в кусты.
Эллик не собирался мешкать, упуская подарок судьбы. Он шагнул вперед, и меч, некогда висевший в моем собственном доме, метнулся к моей груди.
– Господин! Фитц Чивэл!
Услышав крик, я поднял взгляд. Персивиранс мчался ко мне, умудрившись на скаку подхватить меч Верити, торчавший в сугробе. Он сжимал его, будто кочергу. Было видно, что парень никогда не держал в руках оружия.
– Назад! – закричал я, потому что Эллик уже поворачивался, чтобы встретить Персивиранса мечом.
Меч Верити был слишком тяжел для мальчишки. Мастерство тут было ни при чем. Просто меч тянул его руку вниз, а разогнавшаяся лошадь двигалась быстро. Он вонзил меч в Эллика, будто копье. Несостоявшийся герцог выронил оружие и вцепился в клинок, торчащий из его груди. Персивиранс закричал, лицо его исказилось от ярости и ужаса. Он спрыгнул с лошади, не выпуская меча, и навалился на Эллика, опрокинув его в снег.
Действие карриса заканчивалось. Сердце билось, будто пойманная рыба. Хватая воздух, я брел по глубокому снегу, пытаясь выбраться на утоптанное место. Я слышал крики, но плохо понимал, что происходит. Выход был только один. Я бросил нож и нащупал на поясе мешочек. Там, на дне, еще оставался крошечный бумажный сверток, маленький фунтик семян. Я насыпал немного себе в рот и перетер зубами. Меня передернуло. Казалось, вот-вот вырвет. Все вокруг стало белым и понеслось по кругу, по кругу… Остались только шум и холод. А потом вдруг все стало ярким, легким и отчетливым.
Я протянул руку, схватил Персивиранса за шиворот и поднял его на ноги над умирающим Элликом. Отступил, нашел на снегу кинжал, убрал в ножны. И огляделся, пытаясь разобрать, что творится вокруг. На моих глазах Лант взмахнул своим смешным мечом и отрубил калсидийцу руку. Еще больше меня потрясло то, что Риддл был не в седле – противник стащил его с лошади, пытаясь украсть ее. Его спас Лант.
Я вытащил меч Верити из груди Эллика. Старик слабо захрипел – он был еще жив. Я прикончил его. Персивиранс неотрывно смотрел на меня. Рот его был открыт, грудь тяжело вздымалась, и я испугался, что он вот-вот расплачется.
– Подбери меч! – крикнул я ему. – Ко мне! Ко мне, парень!
Против ожиданий, он послушался – подобрал меч, некогда украшавший стену над камином, и отошел от тела Эллика.
– За мной, – приказал я, и Пер двинул следом туда, где стояли Риддл и Лант.
Они уже разобрались с калсидийцем, пытавшимся украсть лошадь. Пер свистнул, и его мерин подбежал к нему. Следом, раздувая ноздри, прискакала Капризуля с вытаращенными глазами.
– Охраняй лошадей, – велел я ему и повернулся к Ланту. – А ты помоги ему. Не хочу, чтобы кто-то из этих ублюдков удрал на свежей лошади.
Я услышал громкие крики и обернулся. Впереди скакала стража Венца Холма, за ними – мои Баламуты, а еще дальше, держась на два корпуса позади – Фоксглоу со своими людьми.
– Брать живьем! Не убивать! – крикнул я во весь голос.
Но одного из калсидийцев уже зарубили сразу двое стражников. Не успел я набрать в грудь воздуха для нового приказа, как упали еще двое. Последний уже отвязал лошадь и почти успел оседлать перепуганное животное, но рухнул под копыта.
– Прекратить! – крикнул я, спеша к месту битвы.
Если они и слышали меня, то не обратили внимания. Одна Баламутка спрыгнула с лошади и проткнула мечом двоих упавших калсидийцев, прежде чем я успел остановить ее. Третьего убивать не понадобилось – он уже был мертв.
– Внимание! – рявкнул Риддл. – Принц Фитц Чивэл! Стража! Уберите оружие.
Я никогда прежде не слышал, чтобы он так кричал. Риддл уже снова был в седле и встал между мной и разгорячившимися в бою людьми, к которым я так неосмотрительно бросился.
– Принц Фитц! – крикнул кто-то, и все Баламуты повернулись ко мне, ухмыляясь и потрясая окровавленными мечами, довольные, как щенки, затравившие амбарную кошку.
Я смотрел на них в ужасе. Меня била дрожь – от усталости, от головокружения, от снадобий и отчаяния. Я протянул руку и схватился за ногу Риддла. И устоял на ногах.
– Би здесь? С ней все хорошо? – Голос Персивиранса от волнения прозвучал пронзительно и по-детски.
– Нет, – сказал я. – Би нет. И Шайн тоже. Здесь их точно нет. – Я собрал все силы, что у меня оставались. Колени у меня тряслись. Я вздохнул и почувствовал, как начинают действовать семена карриса. – Мы будем искать их. Немедленно.

Глава 26. Перчатка

О происхождении Белого по имени Любимый нам известно немногое. Виной тому небрежность Слуги, который встретил его у ворот еще ребенком. Хотя этот Слуга и утверждал, что записал подробные сведения о семье Любимого, записи эти либо вовсе не существуют, либо же были ошибочно помещены не туда, куда следовало, когда ребенка принимали в школу и решалась его дальнейшая судьба. Некоторые предполагают, что записи эти украл и уничтожил сам соискатель, однако я нахожу это маловероятным. Многие из тех, кому было поручено о нем заботиться, преувеличивали его хитроумие. 
Поначалу ребенок выказывал веселый нрав и послушание, ибо родители убедили его, что Клеррес – место, где ему положено быть. Однако со временем он делался все более замкнутым и невосприимчивым. Он мало что рассказал тем из нас, кто пытался проследить его происхождение. Мы можем более или менее уверенно утверждать лишь то, что он жил с родителями не меньше двенадцати лет и что все три его родителя были уже престарелыми и вскоре не смогли бы заботиться о Любимом и о себе самих. Поначалу он утверждал, что у него есть две сестры и он ужасно по ним скучает, однако позже стал говорить, что ни братьев, ни сестер у него нет. Попытка разыскать его семью и использовать ее потомков для скрещивания с имеющимся у нас материалом закончилась неудачей. 
Таким образом, Любимый остается единственным представителем своего рода, упомянутым в наших записях. Все наши усилия получить от Любимого приплод оказались напрасны. Он упрям, временами жесток, склонен спорить со старшими и заражает этими дурными качествами других Белых, если позволить ему общаться с ними. Когда было решено отметить его таким образом, чтобы его легко можно было узнать, куда бы он ни направился, он сопротивлялся нанесению татуировки и даже пытался выжечь законченный рисунок с собственной спины. 
И пусть это крайняя мера, но, по моему мнению, от него следует избавиться. Даже записи его снов должны быть изъяты из общей библиотеки и помещены отдельно, ибо я не считаю, что им можно доверять. Он не выказывает никакого уважения и настроен до крайности мятежно. По глубоком размышлении я утверждаю, что он не может быть полезен нам. Хуже того, он будет только вредить, сеять раздоры и нарушать покой и устои Клерреса. 
Яриэль, Слуга

Первый день после побега от Двалии был для нас с Шун очень трудным. Мы нашли хвойное дерево и спрятались под ним, в глубокой снежной яме вокруг ствола, прижимаясь друг к дружке и дрожа от холода и страха. У самого ствола снега не было совсем, только толстый слой опавшей хвои. Склоненные к земле ветви были как стены шатра. Наши следы, ведущие в это убежище, мы скрыть никак не могли. Оставалось только надеяться, что нас не станут выслеживать.
Издалека доносились вопли, злобные выкрики и еще какой-то странный звук, который я не сразу узнала.
– Лязг мечей? – шепотом спросил я.
– Бледные не носят мечей, – сказала Шун.
– Может, они украли их.
– Сомневаюсь. Вот что. Расстели свою шубу на земле. Я сяду сверху и расстегну свою. Ты сядешь ко мне на колени, и я запахну полы вокруг тебя. Так нам будет теплее.
Меня потрясло и то, что Шун проявила такую доброту, и то, как расчетливо она все продумала.
Когда мы устроились, я спросила:
– Как ты этому научилась?
– Однажды мы с бабушкой возвращались из гостей, и колесо нашей кареты попало в выбоину на дороге. Что-то сломалось. Была ночь, зима, а возница уехал, чтобы привести помощь. И тогда моя бабушка закутала меня так, чтобы я не замерзла. – Она говорила все это поверх моей макушки.
Оказывается, у Шун в детстве были и добрая бабушка, и поездки в карете.
– Значит, твоя жизнь была не так уж ужасна?
– Не вся она была ужасна. Только последние четыре-пять лет.
– Мне жаль, что жизнь так с тобой обошлась, – сказала я и вдруг поняла, что говорю искренне.
Той ночью мы стали ближе, словно я повзрослела или она стала младше.
– Тсс! – сказала Шун, и я умолкла.
В ночи по-прежнему гремели ликующие и злые крики. Потом раздался протяжный вопль. Он стих и снова набрал силу. Я думала, это никогда не кончится, и зарылась лицом в плечо Шун, а она обняла меня крепко-крепко. Как мы ни кутались, как ни прижимались друг к дружке, холод все равно пробирал нас до костей. Темнота и лес вокруг давили так, будто мы были крепким орешком, который они решили расколоть морозом. Я услышала, как скачет галопом лошадь. Хотя она промчалась далеко от нас, я все равно задрожала от страха. Каждое мгновение я ждала: вот-вот кто-то закричит, что нашел нас. Меня и Шун схватят, потащат обратно в лагерь, и на сей раз там не будет Двалии, чтобы защитить нас. Или сюда придут Виндлайер с его обманным туманом и Двалия с ее жестокими и безжалостными руками и скажут, что мы теперь Слуги. Я крепко зажмурилась и пожалела, что не могу так же зажать и уши.
Нет, Волчонок. Уши слушают, пока глаза спят. Спи, но будь настороже. 
– Нам надо попытаться поспать, – сказала я Шун. – Завтра придется идти далеко и быстро.
Шун прислонилась спиной к дереву:
– Так спи. Я посторожу.
Зачем сторожить? Разве мы сможем приготовиться к драке или спрятаться, если нас найдут? Хотя, может быть, за нами придет только один солдат. Тогда мы сможем убежать. Или сразиться с ним. И убить. Меня трясло от холода и страха, но я каким-то образом сумела заснуть.
Когда я рывком проснулась, была еще ночь. Шун трясла меня.
– Слезь с меня, – шепнула она. – У меня ноги затекли.
Мне не хотелось слезать с ее колен. Когда я пошевелилась, шуба Шун распахнулась, и то скудное тепло, что мне удалось сохранить, улетучилось в ночь. Шун поерзала, покряхтела и уложила ноги по-другому.
– Садись рядом, – велела она.
Она выпростала одну руку из рукава белой шубы, и я заползла ей под бок. Я вдела руку в пустой рукав, а Шун обняла меня под шубой. Сидеть на холодной земле было неприятно. Я потянула свою шубку, расправила ее, и ее хватило, чтобы подстелить под нас обеих и подоткнуть свободные края по бокам.
Я совсем продрогла. Пальцев на ногах я не чувствовала, ягодицы болели, позвоночник превратился в ледышку. Я прятала лицо в меху, но одно ухо осталось снаружи и замерзло до боли. Утренний свет просачивался сквозь заснеженные лапы дерева, под которым мы ночевали. Я прислушалась, но услышала только утреннюю перекличку птиц.
– Шун! Ты не спишь?
Она не шелохнулась, и я испугалась, что она замерзла до смерти.
– Шун!
Я потрясла ее – мягко, но настойчиво. Она вскинулась и уставилась на меня, явно не узнавая. Потом тряхнула головой и пришла в себя.
– Слушай! – зашипела она.
– Я уже слушала, – ответила я по-прежнему шепотом. – Только птицы поют. Думаю, нам надо выбираться отсюда и уходить как можно дальше.
Мы обе неловко заворочались. Выпрямиться под еловыми лапами не получалось, руки и ноги плохо слушались. Я с немалым трудом выпуталась из-под шубы Шун и еще с большим усилием смогла вытащить из-под нее свою шубу и одеться. Она была холодная и вся в сухих иголках. Мне вдруг ужасно захотелось есть и пить.
Я первой вылезла из-под ели, Шун неуклюже выбралась за мной. Солнце на миг ослепило меня, и я заморгала. Потом зачерпнула горсть снега и положила в рот. Он растаял, но воды получилось совсем чуть-чуть. Я зачерпнула еще.
– Не увлекайся, – сказала Шун. – А то замерзнешь еще больше.
Это был дельный совет, но почему-то я разозлилась. Я взяла новую горсть снега, хотя и поменьше, и положила в рот.
Шун продолжала:
– Нам надо вернуться домой. По санному следу идти нельзя – если они ищут нас, первым делом станут искать там.
– Ищут?
– По-моему, солдаты схватились со Слугами. Если кто-то из Слуг выжил, они по-прежнему хотят заполучить тебя. Но можно надеяться, что солдатам мы не нужны.
– А может, стоит пойти в тот город и попросить помощи? Или в один из домов, которые мы видели?
Она покачала головой:
– Они набедокурили там. Заставили людей забыть о себе. Лучше не надо ходить туда – они как раз этого и ждут. И стучаться в чью-то дверь, чтобы просить помощи, тоже не стоит. Думаю, сегодня надо уйти как можно дальше отсюда, только не по дороге – там нас могут увидеть. Вдруг они станут расспрашивать людей о нас.
Она все говорила правильно, но мне не хотелось, чтобы она одна решала. Я глубоко задумалась, пытаясь найти что-нибудь настолько же умное.
– Надо идти там, где не пройдут сани и лошади. По кустам, по скалам.
– В какой стороне наш дом, как думаешь?
– Точно не знаю, – сказала я, взглянув на затянутое облаками небо.
Шун огляделась по сторонам и почти наугад сказала:
– Идем туда.
– А если так мы забредем глубоко в лес и умрем от голода и жажды?
Она презрительно посмотрела на меня:
– Уж лучше так, чем то, что случится, если нас поймают. Если хочешь вернуться по нашим следам и попроситься обратно – вперед. А я пойду туда.
И она зашагала по лесу. Поколебавшись немного, я двинулась за ней. Идти по ее следам было лишь ненамного легче, чем по нетронутому снегу. Тропа, выбранная Шун, вела прочь от лагеря наемников, она привела нас на холм, потом вниз, и одно время все шло неплохо. Чем дальше, тем круче становился склон и гуще заросли ежевики.
– Внизу ручей, – догадалась я.
– Возможно, – согласилась Шун. – Но сани тут точно не пройдут, да и лошадям, наверное, будет непросто.
Несколько раз спуск становился таким крутым, что мы поскальзывались и падали. Я очень боялась, что мы скатимся в ручей. Но когда мы спустились, оказалось, что ручей очень маленький и почти весь замерз. Мы легко перепрыгнули узкую полоску бегущей воды. Это напомнило мне о жажде, но черпать руками ледяную воду не хотелось, и я опять взяла снега. Шуба была такая тяжелая, что казалось, я несу на себе целую палатку. Снег налипал на подол, добавляя ей веса.
Шун поднималась выше по течению, пока не нашла место, где можно было вскарабкаться на другой склон. В других местах подъем был еще хуже, но и здесь нам пришлось нелегко, да и кусты на этом склоне росли ужасно колючие. Когда мы наконец выбрались из оврага, то обе вспотели. Я расстегнула воротник шубы.
– Как же есть хочется, – сказала я.
– Не говори о еде, – посоветовала Шун.
К тому времени, когда мы поднялись на вершину холма, голод уже грыз меня изнутри так, будто у меня в животе поселилась кошка. Накатили слабость и злость, потом тошнота. Тогда я решила быть как волк. Огляделась вокруг в поисках того, что можно съесть. Лес на холме был вырублен, – возможно, летом тут пасли овец. Ни травинки, ни одной сухой метелки не торчало над снегом, и ничто не укрывало нас от пронизывающего ветра. Наверное, если бы я увидела мышь, то бросилась бы на нее и съела целиком. Но мышей не было, и по щеке у меня поползла глупая слеза. Соль обожгла обветренную кожу.
Это пройдет,  – шепнул Волк-Отец.
– Голод пройдет? – удивилась я вслух и чуть не подпрыгнула от удивления, когда ответила Шун:
– Да. Пройдет. Сначала страшно хочется есть. Потом кажется, что тебя вот-вот стошнит, но в животе пусто. Иногда хочется плакать, иногда одолевает злость. Но рано или поздно это проходит. На время.
Я тащилась далеко позади нее. Шун пересекла скалистую вершину и стала спускаться в заросшую лесом лощину. Я зачерпнула снега, чтобы промочить горло. Губы потрескались, я старалась не облизывать их.
– Откуда ты знаешь про голод?
Ее голос звучал почти безучастно:
– Когда я была маленькой и плохо себя вела, дедушка отправлял меня в спальню прямо днем, без ужина. В твоем возрасте мне это казалось самым страшным наказанием на свете, потому что у нас тогда был потрясающий повар. Он на каждый день готовил такие блюда, каких ты на самом богатом пиру не пробовала.
Она тяжело брела по снегу. Склон был крутой, и мы спускались самым коротким путем. Спустившись с холма, Шун не повела меня на штурм следующего, а свернула и пошла понизу.
Я обрадовалась, но не могла не спросить:
– Мы идем в сторону дома?
– Потом пойдем. Сейчас я просто стараюсь уйти как можно дальше от врагов.
Мне хотелось идти назад в Ивовый Лес. Чтобы каждый шаг приближал меня к моей теплой постели и поджаренному хлебу с маслом. Но карабкаться по заснеженным холмам и дальше мне не хотелось совсем, поэтому я послушно брела за Шун. Спустя какое-то время она заговорила снова.
– Но по-настоящему в доме бабушки и дедушки я не голодала. Вот когда они умерли и я стала жить с матерью и ее мужем, мне пришлось голодать целыми днями. Если я делала или говорила что-нибудь, что казалось отчиму неуважительным, он запирал меня в моей комнате. И оставлял. Иногда на несколько дней. Однажды я испугалась, что умру от голода, поэтому на третий день выпрыгнула из окна. Была зима, под окнами намело много снега на кусты. Я заработала множество царапин и синяков и ушибла ногу, потом долго хромала, но выжила. Мать очень переживала тогда. Не из-за меня, а из-за того, что бы сказал ее дружок, если бы я умерла. Или просто сбежала. Она хотела выдать меня замуж. Один женишок был старше моего дедушки, у него слюни текли, и он смотрел на меня, как на последнее пирожное на блюде. А еще был один, который женщинами не интересовался, но готов был жениться на мне, чтобы родители оставили его в покое и не мешали развлекаться с дружками.
Никогда раньше Шун не говорила со мной так много. Она не смотрела на меня, только вперед, и роняла слова в такт шагам. Я помалкивала, а она говорила и говорила – о том, как получала пощечины за дерзость, как младший брат изводил ее щипками и тычками. Так она промучилась больше года. Когда Шун твердо отказалась выходить за обоих женихов, отчим сам начал проявлять к ней интерес: хлопал по попе, когда проходил мимо, нависал, когда она читала, а потом осмелел и стал лапать за грудь. Она пряталась у себя в комнате, запирая дверь на засов.
А потом однажды она получила записку, и незаметно ушла из дома поздно вечером. В нижнем конце сада ее ждала женщина с двумя лошадьми, и они сбежали. Тут Шун вдруг остановилась, тяжело дыша.
– Ты не могла бы немного пойти первой? – попросила она.
И я пошла. Тогда-то я и поняла, как сильно помогала мне Шун с самого рассвета. Я шла более извилистым путем, стараясь держаться возле деревьев и кустов, где снег был не такой глубокий. И все равно эта работа оказалась так тяжела, что пот лил с меня ручьями. Я слишком запыхалась, чтобы говорить, а Шун, похоже, больше нечего было рассказать. Я перебрала в памяти все, что узнала о ней, и пожалела, что она не поделилась своей историей, когда только приехала жить у нас. Если бы я лучше знала ее, то, возможно, смогла бы полюбить. Я так промокла от пота, что когда мы останавливались, чтобы передохнуть, то сразу начинала мерзнуть.
Я продержалась первой меньше, чем Шун, но утешала себя тем, что я меньше ее и мне приходится выше поднимать ноги, ступая по снегу. Да еще и шуба постоянно за что-то цеплялась. Когда я стала ковылять слишком медленно, Шун не вытерпела и снова пошла впереди по расширяющейся лощине. Я отчаянно надеялась, что нам встретится пастушья хижина или хутор. Но ни одной струйки дыма не поднималось вокруг, и только птицы перекликались в лесу. Возможно, овец или другой скот, который пасли тут летом, на зиму перегоняли домой, в хлева.
Тени холмов протянулись к нам, когда солнце поползло вниз по небу, и я поняла, что мы идем на запад. Это значит – к Ивовому Лесу или от него? Я слишком устала, чтобы думать. Вдобавок голод вернулся и вцепился когтями мне в живот и глотку.
– Скоро пора будет искать убежище на ночь, – сказала Шун.
Я подняла глаза – на ходу я смотрела только на ее ноги. Елей поблизости не было, но южнее я увидела голые ивы, растущие вдоль ручья. Их тонкие ветви густым пологом закрывали берег, и сквозь них на землю навалило не так много снега.
– Может, под ивами? – предложила я.
– Если не найдем ничего лучше, – согласилась Шун.
Стало темнеть, и если ясный день казался почти ласковым, то звездная ночь безжалостно сковала землю морозом. Впереди показались кусты, обычно растущие у воды, – видно, там, поперек нашего пути, тоже был ручей.
Нам повезло – ручей тихо журчал подо льдом на дне оврага, но, видимо, по весне бурно разливался и успел подмыть берега так сильно, что обнажились корни деревьев по берегам. Там, за корнями, образовались пещерки, а сами корни свисали, занавешивая вход. Отряхнув подолы от налипшего снега, мы с Шун протиснулись в пахнувшую землей темноту.
Хорошая нора. Тут вам ничего не угрожает.  – Я почувствовала, как Волк-Отец внутри меня успокоился.
– Я по-прежнему хочу есть, – пожаловалась я.
Шун уже устраивалась на ночлег. Она натянула капюшон поглубже, села и подогнула ноги так, чтобы спрятать их под шубой. Я повторила за ней.
– Спи. По крайней мере, когда спишь, можно не думать о еде, – сказала она.
Пожалуй, это был хороший совет, и я послушно положила голову на колени Шун и закрыла глаза. Я так устала… Страшно хотелось снять башмаки. Я грезила о горячей ванне и своей мягкой перине. Потом я заснула. Мне снилось, что отец зовет меня. Потом стало сниться, что я дома и в кухне на вертеле жарится мясо. Я чувствовала его аппетитный запах и слышала, как потрескивает жир, капающий в огонь.
Проснись, волчонок, но лежи тихо. Распрямись как можешь. Приготовься бежать или сражаться. 
Я открыла глаза. Была глубокая ночь. Из-под капюшона, сквозь завесу корней, я видела огонь. Я моргнула и поняла, что на берегу ручья горит костерок, а над ним, насаженная на прутик, жарится птица. Я в жизни не слышала запаха прекраснее. Потом между мной и костром прошел человек. Калсидиец. Они нашли нас.
Я могла бы тихонько выбраться из нашего укрытия и ускользнуть незамеченной, но вместо этого коснулась пальцами губ Шун, а когда та проснулась, зажала ей рот. Она затрепыхалась было, потом замерла. Свет от костра и тени перемежались на ее лице, когда она вглядывалась наружу.
Она наклонилась и шепнула мне в самое ухо:
– Это Керф. Тот, что обещал помочь нам.
Берегись,  – предупредил Волк-Отец.
– Я ему не доверяю.
– Я тоже. Но у него есть еда.
Она заворочалась, стараясь не шуметь, но Керф повернул голову и сказал:
– Я знаю, что вы там. Не бойтесь. Я пришел отвести вас к вашим. Выходите и поешьте.
По его речи чувствовалось, что он иноземец, но низкий голос звучал мягко и ласково. Ах, как же мне хотелось ему верить! Но Шун легонько пихнула меня, показывая, что пойдет первой. Она выбралась из-за завесы корней и выпрямилась.
– У меня есть нож, – солгала она. – Только тронь меня, и я тебя убью.
– Я не такой, – заверил он. – Я не беру женщин силой.
Она коротко, некрасиво рассмеялась:
– То есть ты не калсидиец? Или не мужчина?
Как зло сказано. Зря она так, вдруг он рассердится… Неужели нельзя притвориться, что мы доверяем ему, пока не съедим эту птицу?
– И калсидиец, и мужчина. – Он тоже рассмеялся, еще неприятнее, чем она. Его смех был горький и старый. – Хотя мой отец говорил совсем как ты. Он думал, я слишком долго оставался с матерью, а надо было забрать меня у нее в семь лет, как других его сыновей. Но он был далеко, воевал, и она воспитывала меня, пока мне не исполнилось четырнадцать. Ни она, ни я не обрадовались, когда отец вернулся. – Он помолчал. Опустился на колено и перевернул птицу над огнем. – Пять лет я только злил и разочаровывал его. Он отослал меня вместе с братом в этот набег, чтобы сделать из меня мужчину. – Керф покачал головой.
Он не смотрел в нашу сторону, и Шун тихонько поманила меня, чтобы я тоже вылезла из укрытия. Я выбралась, но осталась стоять далеко в тени.
– Пойду принесу еще дров и сделаю костер побольше, – сказал Керф и ушел в ночь.
Мы слышали, как он пыхтит и топает, отходя все дальше. Шун рванулась вперед и перепрыгнула ручей. Я не отставала.
Она опустилась на колени возле костерка.
– Кажется, мясо еще не готово.
– Мне все равно, – ответила я.
Она сняла вертел и замахала им, чтобы птица скорее остыла. Тушка соскочила и упала в снег. Я прыгнула на нее и оторвала половину. Местами она была горячая, местами холодная из-за снега, а кое-где и сырая. Мы ели ее стоя, тихонько шипя сквозь зубы, когда обжигались. Я слышала, как глотает Шун, как хрустят у нее на зубах хрящи, когда она обгрызает кости. Птичка была маленькая и закончилась слишком быстро, но я поймала себя на том, что отдуваюсь от облегчения, когда голод отступил.
– Лошадь, – сказала Шун.
Мне не хотелось отходить от костра, но я понимала, что она права. Мне было ни капельки не стыдно, что мы съели его еду и собирались украсть его лошадь. Я пошла вслед за Шун туда, откуда доносилось лошадиное дыхание. После света костра глаза не сразу приспособились к темноте. Лошадей оказалось две, обе были стреножены. Седла лежали неподалеку. Я посмотрела на Шун. Мне никогда не приходилось седлать лошадей. И снимать путы тоже.
– Осторожно, – сказала я, когда она присела на корточки у передних ног белой лошади.
Я видела, как она ощупывает веревку.
– Не могу понять, как их распутать.
– Сними рукавицы.
Я волокла по снегу седло. Мне с трудом удалось его приподнять. И как же я закину его на спину лошади?
– Тут где-то должен быть узел?
– Нет, пряжка, – раздался голос Керфа у нас за спиной. – Подождите немного, сейчас подброшу дров в костер и освобожу их для вас. Если вы правда хотите ехать в темноте.
Мы замерли. Я чувствовала себя виноватой, но лишь самую малость. Шун выпрямилась.
– Я не буду тебе ничего должна. Ты был с теми, кто нас похитил. Так что мы не обязаны расплачиваться за то, что ты исправишь несправедливость, которую с нами сотворили.
– Я знаю. – Он подошел и положил рядом хворост. Сел на корточки и аккуратно подложил в огонь ветку. Он как будто вовсе не заметил, что мы съели птицу. – Я пришел только для того, чтобы вернуть вас к вашему народу.
– И ты не ждешь от меня никакой благодарности за свою «доброту»? – насмешливо спросила Шун.
– Никакой. – Он прямо и простодушно посмотрел на нее. – Да, это правда, что ты красивая и нравишься мне. Думаю, ты и сама уже это поняла по тому, как я смотрю на тебя. Но я знаю, что ты мне ничего не должна. Я не стану пытаться воспользоваться вашим положением.
Этими словами он как будто обезоружил нас. Мы медленно подошли к костру. Я протянула свои грязные руки к огню и почувствовала тепло на лице. Керф взял в дорогу много полезного. Он расстелил у костра кусок парусины, чтобы нам с Шун было где спать. Нам все равно пришлось прижиматься друг к дружке, но так было гораздо теплее. Сам он устроился на таком же куске парусины по другую сторону костра.
– Я все равно не доверяю ему, – прошептала я Шун, уже проваливаясь в сон.
Та ничего не ответила.

Он умел добывать еду. Когда мы проснулись, он уже подкинул в костер дров и жарил тощего зимнего зайца. Я лежала тихонько под своей тяжелой шубой и смотрела, как он возится с луком и стрелой, убившей наш завтрак. А вдруг это его стрела попала в Персивиранса, когда мы пытались сбежать? Вдруг это тот самый человек, что подстрелил моего друга? Мне до сих пор было трудно вспомнить некоторые кусочки того дня. Те минуты, когда туманный человек направлял всю свою силу на меня, вовсе стерлись из памяти. Но я знала, что никто из них не вернулся, чтобы проверить, умер ли Пер. Я видела его только мельком. Оставалось надеяться, что его ранили не слишком серьезно и он вернулся в Ивовый Лес. Мне вдруг вспомнился управляющий Ревел, мертвый Ревел в коридоре, и я не выдержала и всхлипнула. Шун услышала и проснулась.
– Что такое? – спросила она и быстро села, сердито глядя на Керфа.
– Они убили управляющего Ревела.
Она покосилась на меня и снова перевела взгляд на калсидийца.
– Правда? – ровным голосом спросила она, и я поняла, что на самом деле это ей неинтересно.
Мы с Шун почти не обсуждали пережитое во время налета. Одурманенные бурым отваром, мы жили только тем, что было здесь и сейчас. У нас было мало времени, когда мы могли бы поговорить наедине и сравнить, кто что видел. Никто из нас не хотел бередить свежие раны на глазах у похитителей.
– Не реви, – бросила она, и по резкости ее тона я поняла: она по-прежнему считает Керфа врагом. А перед врагом нельзя показывать слабость.
Она права. 
Я повернула голову, вытерла слезы о капюшон и медленно села. Двигаться оказалось неприятно. Все мышцы болели, холодный воздух сразу забрался под шубу. Хотелось плакать. Хотелось броситься на парусину, рыдать и вопить.
– У меня только одна кружка, – виновато сказал Керф. – Нам придется пользоваться ею по очереди.
– А у тебя есть что пить? – спросила Шун.
– Горячий бульон. Талый снег и кости птицы, которые вы выбросили вчера. Но я могу варить только по чашке за один раз.
Шун на это ничего не сказала, не стала ни благодарить, ни упрекать. Мы просто встали и одернули шубы, вдвоем отряхнули и скатали кусок парусины. Шун вручила получившийся валик мне, чтобы Керф понял – теперь это наше. Если он и заметил это тихое посягательство на его добро, то не подал виду.
Говорили мы мало. Нам с Шун нечего было собирать в дорогу, поэтому мы просто поели зайчатины и выпили бульону. Керф плавил снег в жестяной кружке, клал туда кости и грел над огнем. Сначала пила Шун, потом он сварил порцию и для меня. Было очень вкусно, в животе сразу потеплело. Пока я допивала последние капли, Керф оседлал лошадей и собрался. Когда я смотрела, как он грузит поклажу на лошадей, во мне заворочалось смутное подозрение, но я не могла понять, что меня тревожит.
– Поедешь на белой, а я на гнедом. Девочку я посажу себе за спину – гнедой выносливее и лучше выезжен.
Мне стало дурно. Я не хотела ехать с ним на одной лошади, хоть гнедой, хоть белой, хоть какой.
– Значит, мы с Би возьмем гнедого, – твердо сказала Шун.
Не дожидаясь его позволения, она подошла к гнедой и вскочила в седло с легкостью, которой я позавидовала. Шун протянула мне руку, и я ухватилась за нее, надеясь, что как-нибудь вскарабкаюсь по ноге коня. Но не успела я попробовать, как Керф подхватил меня сзади за талию и усадил позади Шун. Держаться мне было не за что, кроме как за ее шубу. Я тихо поерзала, пытаясь устроиться поудобнее и внутренне кипя оттого, что он прикоснулся ко мне.
– Не стоит благодарности, – язвительно сказал он и оседлал белую кобылу.
Керф направил лошадь вдоль берега, Шун, подождав немного, тронулась за ним.
– Почему мы едем в ту сторону? – спросила я Шун, но ответил мне опять же Керф:
– Там лошадям будет проще подняться.
Он оказался прав. Дальше берега ручья понижались, и мы выбрались наверх по следам, которые Керф, должно быть, оставил прошлой ночью.
– Ты ведешь нас обратно туда, откуда мы убежали! – сказала Шун.
– Вы сбились с дороги, – спокойно отвечал он.
– А откуда мне знать, что ты не приведешь нас обратно к солдатам в лагерь?
– Оттуда, что я не собираюсь этого делать. Я веду вас к вашим родным.
Некоторое время мы ехали за ним молча. Глядя, с какой легкостью лошади идут по снегу, в котором мы так увязали вчера, я пала духом. Поднялся слабый ветер, погнал серые облака по синему небу нам навстречу. Когда утро было в разгаре, Керф покосился на небо и свернул с проторенной им тропы.
– Мы правильно едем? – шепотом спросила я Шун.
– Не знаю. Я уже не понимаю, где что.
Керф обернулся к нам:
– Честное слово, я веду вас назад, к вашим. Знаю, вам трудно мне верить. Но это правда.
Лошади медленно брели по нетронутому снегу. Мы поднялись на холм, и с его вершины нам открылся поросший редкими деревьями луг, дорога вдалеке и небольшой хуторок за ней. Из трубы поднимался жидкий дымок и таял на ветру. Мне отчаянно захотелось туда – попроситься внутрь и хоть немного побыть в тепле и покое.
Словно услышав мои мысли, Керф сказал:
– Нам придется держаться подальше от дорог, и нам нельзя проезжать через города и останавливаться на ночлег в домах. Калсидийцев у вас не любят.
Солнце перевалило за полдень, и облака стали темнеть.
Шун сказала вслух то, что нас терзало:
– Не хотелось бы, чтобы снегопад застал нас в этих холмах. Мы едем уже целый день. Лучше пораньше начать искать место для ночлега, не дожидаясь темноты.
Он вздохнул:
– Я в солдатах уже два года. Доверьтесь мне. Я найду нам отличное место для ночлега. Не забывайте, я веду вас к вашим людям. Там вы будете в безопасности. – Он показал вперед и сказал: – Видите, где растут ели? Мы заночуем в этой низине.
Я оглядела поросший лесом склон холма. Тут и там из-под снега торчали валуны. И тут я наконец поняла, что насторожило меня утром.
Подергав Шун за рукав, я подтянулась повыше, чтобы сказать ей на ухо:
– Той ночью все вопили, сражались и разбегались кто куда. Откуда же у него две лошади и все, что нужно в путешествии?
– Не все, – прошептала Шун. – Ни еды, ни котелка. Думаю, ему просто повезло поймать этих лошадей.
– Может быть, – с неохотой признала я.
Пошел снег, крупные хлопья липли к нашим мехам и падали мне на лицо. Я зарылась носом в шубу Шун. Лицо согрелось, а мерный шаг коня стал меня убаюкивать. Почувствовав, как ритм его шагов изменился, я подняла голову. Мы спускались с холма, пробираясь среди могучих елей. Тут и там торчали камни. Мне показалось, что камни обтесаны – как будто здесь раньше стояли каменные стены или даже дома. Мы ехали змейкой, огибая поваленные камни и свисающие до земли еловые лапы. Снег тут был не такой глубокий, но стоило задеть одну из заснеженных ветвей, как на нас обрушивалась целая лавина.
– Уже недалеко, – сказал Керф, и я обрадовалась.
Я ужасно устала и хотела спать. В густом лесу свет догорающего дня почти не доходил до земли.
Шун вдруг напряглась в седле.
– Что недалеко? – спросила она.
– Ваши люди, – сказал он.
Я успела заметить костер за деревьями, и тут Шун круто развернула коня:
– Пошел, пошел, пошел!
Но было слишком поздно. Белые шубы делали их почти невидимыми в сумерках на снегу. Двое перекрыли нам путь назад, а когда Шун попыталась объехать их, Реппин метнулась к ней и схватила коня под уздцы. Шун попыталась затоптать ее, гнедой фыркнул и попятился, а еще кто-то из Белых стащил меня с лошади, как я ни цеплялась.
– Он у меня! Шейзим у меня! – закричала Алария.
– Не делай ему больно! – велела Двалия. Она уже шла к нам.
Шун визжала и пыталась пнуть небелу, которая удерживала голову гнедого, а Керф кричал ей:
– Успокойся! Теперь все хорошо! Я привел вас к вашим!
– Ублюдок! – закричала она. – Подлый предатель! Ненавижу тебя! Всех вас ненавижу!
Она снова попыталась развернуть коня, но Керф спешился и потянул ее из седла со словами:
– Что такое? Это же ваши люди, вы теперь в безопасности!
Я оставила попытки сопротивляться, но Шун все не унималась, она вопила и брыкалась. Виндлайер подошел и тепло улыбнулся мне, и я поняла, как им удалось заставить Керфа служить Двалии. Алария волокла меня к небольшому костру, крепко держа поперек туловища. Я до дрожи боялась увидеть солдат, но у маленького костра стояла только одна лошадь, да еще кто-то перекинул одеяло через ветку дерева, чтобы соорудить укрытие. Лицо Двалии было покрыто синяками. Она бросилась ко мне и схватила за руку.
– Быстрее! – шепотом скомандовала она остальным. – Они по-прежнему охотятся за нами. Не так давно двое проехали у подножия холма. Надо как можно скорее увезти отсюда шейзима.
Она сердито дернула меня за рукав:
– И не думай, что тебе удастся и дальше прикидываться мальчиком. Ты девочка. Не та, за кем нас послали. Но ты – единственная добыча, с которой нас пустят обратно в Клеррес. Быстрее! Хватайте ее! Зажмите ей рот! Она выдаст нас солдатам своими криками, если еще не выдала.
Они стащили Шун с лошади, и Керф крепко схватил ее за запястье.
– Да что с тобой такое? Все же хорошо! – повторял он.
Она молча скалилась, не переставая вырываться.
– Держите ее! – приказала Двалия двум небелам и толкнула меня к ним.
Алария схватила меня за одну руку, Реппин за вторую. Они держали меня крепко-крепко. Двалия тем временем достала из мешочка на поясе свиток и единственную перчатку, странную на вид. Я не могла понять, из чего она сделана. Сама перчатка была очень тонкая, почти прозрачная, а на кончиках трех пальцев – серебристые нашлепки.
– Я даже не знаю, получится ли… – проговорила Двалия дрожащим голосом.
Она развернула свиток и поднесла ближе к огню. Вокруг костра со всех сторон был навален небольшой сугроб из снега, чтобы никто не заметил огонь издалека. Двалии пришлось склониться низко над пламенем. Она внимательно прочитала свиток, выпрямилась и принялась командовать:
– Ведите ее, их обеих, к камню. Я иду первой, Виндлайер за мной. Алария, возьми Виндлайера за руку, а другой крепко держи шейзим. Реппин, возьми шейзим за вторую руку и дай руку Керфу. Керф, ты ведешь женщину. Сула, ты будешь последней.
Голова у меня шла кругом. Я опять была в плену, и они опять волокли меня за собой, на сей раз – навстречу еще большей опасности. Я не видела никакого спасения. И зачем Двалия велела нам всем держаться за руки? Реппин вцепилась в мое запястье с такой силой, словно хотела сломать мне руку. Может, и правда хотела. Керф был у нее не так жесток, но он предусмотрительно снял рукавицы. Выскользнуть из его хватки с Шун не получится. Он добродушно улыбался, глядя на наши тщетные попытки. Как я раньше не заметила, что его заморочили?
За деревьями раздались голоса, они перекликались на калсидийском.
– Пора! – крикнула Двалия, едва не срываясь на визг от волнения.
Я все не понимала, что она задумала, пока не увидела высокий обтесанный камень. Когда-то он стоял ровно, как обелиск, но потом рядом с ним выросла могучая ель, и ее корни накренили его.
– Нет! – закричала я, когда Двалия схватила руку Виндлайера и потянулась к полустершемуся символу на камне рукой в перчатке. – Нет! Это опасно! Мой отец говорил, это опасно!
Но Двалия коснулась камня, и на глазах у меня ее затянуло внутрь. Она не выпустила руку Виндлайера, и он провалился в камень вслед за ней. Я закричала и услышала, как Шун подхватила мой крик. А потом за одно-единственное мгновение, короткое, как вспышка молнии, я увидела, что можно сделать. Я поняла. Изменить. Была одна крошечная возможность изменить что-то. Не для меня. Реппин ни за что меня не отпустит, а если даже отпустит, они вернутся за мной. Но я могу изменить судьбу Шун. Резко обернувшись, я вцепилась зубами в руку Керфа, державшую ее запястье. Я вонзила зубы ему в указательный палец, прямо до костяшки, и ощутила вкус крови. Керф заорал и отпустил Шун, чтобы шлепнуть меня, но я крепко вцепилась в него рукой и зубами и утащила за собой в черную, как деготь, искрящуюся далекими звездами темноту.

Глава 27. Последствия

Черный Пророк, вероятно, стоял у истоков событий, которые едва не привели к нашему поражению. Без его помощи Любимый вряд ли добился бы хоть какого-то успеха в своем сопротивлении. Последние упоминания о Прилкопе в наших архивах были сделаны много поколений назад, и теперь мы можем с уверенностью утверждать, что исчезновение его было не случайным. Поскольку он не был выведен в Клерресе, он провел в школе слишком мало времени, чтобы мы могли быть уверенными в его верности. 
Возможно, самое поразительное во всей этой злосчастной череде событий то, что Прилкоп и Любимый вернулись в Клеррес по доброй воле. И изначально оба собирались дать подробный и правдивый отчет о своих действиях. Но что-то в наших вопросах заставило их вскоре воспротивиться нам. Когда мягкий подход не сработал и нам не удалось убедить их, что все хорошо, пришлось перейти к более энергичным методам. Известно, что сведения, добытые таким путем, часто не заслуживают доверия. Мы расспрашивали Прилкопа и Любимого по отдельности, записывали их ответы и сравнивали. Совпавшие сведения отмечались как надежные. 
Наши познания относительно путеводных камней, их создателей, того, как они были сделаны, и даже о том, что означают те или иные руны, обрывочны, но многообещающи. 
Лингстра Двалия, «Сведения о Северных Краях, добытые в изысканиях»

Долгий холодный день медленно угасал.
Единственный выживший калсидиец не протянул долго. Я пытался расспрашивать его о Би, но он только стонал и мотал головой. Прочие унесли все, что знали, в могилу.
Я стоял, качал головой. Командир стражи Венца, Спурман, уже распоряжался собрать тела. Фоксглоу подъехала ко мне. Когда она спрыгнула с лошади, на лице у нее была надежда.
– Нет, – тихо ответил я на ее молчаливый вопрос. – Она была тут, и Шайн тоже. Но калсидийцы и похитители подрались, а Би и Шайн сбежали. Это было день назад, может, два. Где они теперь, никому не известно.
– Я организую поиски, – спокойно ответила она. – Они не могли уйти далеко. Фитц, мы найдем их.
– Все мы на это надеемся. – Я обратился к своей страже и заговорил громче. – Капитан Фоксглоу возглавит поиски калсидийцев. Ищите также любые следы их пленников или отставших похитителей. – Я строго посмотрел на Баламутов, построившихся в кривые шеренги в стороне от остальных. – Брать живыми, – твердо сказал я. – Бледные всадники в белых мехах, их пленники, калсидийские наемники – все нужны мне живыми.
Фоксглоу покачала головой:
– Это вряд ли получится. Мы нашли двоих мертвецов в белых шубах. Оба, похоже, сами перерезали себе глотки, чтобы не попасть в руки калсидийцам. Калсидийцев мы подкараулили в засаде на пути к кораблю. Те, кто остался в живых, поскакали сюда, и мы погнались за ними.
– Тогда сделайте, что получится, – сказал я тихо.
Оставив Фоксглоу заниматься организацией поисков, я вернулся в палатку Би и Шайн. Осмотрев ее без спешки, я, однако, не нашел ничего, что помогло бы отыскать их. Следом за мной в палатку забрался Лант. Он был очень бледен.
– Как ты понял, что это их палатка? – спросил он, глядя в угол, где лежала постель.
В эту минуту к нам присоединился Риддл.
Я передал Ланту одеяло:
– От вещей еще пахнет духами Шайн. Запах слабый, но различить можно.
Он медленно кивнул, потом вдруг повернулся и выбрался из палатки, прижимая одеяло к груди.
– Напрасно он поехал с нами, – сказал Риддл.
– Вот тут я с тобой совершенно согласен.
– Я имел в виду, что он ранен. И сердце его разбито. А не то что от него нет пользы.
Я промолчал.
– Ты слишком суров к нему, Фитц. Он такой, какой есть. Лично я рад, что он не стал кем-то другим. Совсем недавно я был очень рад, что его меч оказался рядом. А то еще немного, и Неттл овдовела бы до того, как стать матерью.
– Не то чтобы я его недолюбливал, – сказал я и задумался, так ли это. – Просто я не хотел его в спутники в этом деле.
– И меня, как видно, тоже.
Я в изумлении уставился на него. Риддл вышел из палатки. Я выбрался следом. Зимнее солнце едва освещало поляну. Риддл потянулся и снова обернулся ко мне.
– Ты подсыпал нам сонных трав и бросил. Словно лишнюю поклажу. Я еще могу понять, почему ты решил избавиться от Пера и Ланта. Пер еще мальчишка, Лант ранен. Но почему я?
– Я не смог бы опоить их, не опоив тебя.
Он отвернулся:
– Нет, Фитц. Я могу с ходу назвать множество способов, как это можно было сделать. Толкнуть меня под руку или просто предупредить потихоньку…
Мне было нелегко признать правду.
– Я не хотел, чтобы кто-то из вас видел то, что я собирался сделать. Не хотел, чтобы вы видели меня таким… какой я на самом деле. Потому что сегодня мне пришлось снова стать собой.
Я покосился туда, где лежало тело Хогена. Фоксглоу стояла над ним и распоряжалась, чтобы стражники из Венца Холма оттащили его к остальным, сложенным для сожжения. Заметил ли кто-нибудь следы пыток?
– Я думал, что знаю, кто ты на самом деле.
Я взглянул ему в глаза и ответил со всей откровенностью:
– Наверное, знаешь. Но я все равно стыжусь, когда ты видишь меня таким. И не хочу, чтобы ты видел меня за этой работой. – Я отвел глаза. – Я предпочел бы, чтобы муж моей дочери и отец моего внука был непричастен ко всему этому.
Он вопросительно посмотрел на меня.
– Понимаешь, когда у тебя появляются дети, появляется и желание быть лучше, чем ты есть, – попытался объяснить я.
Риддл вытаращил глаза, а потом рассмеялся:
– Это у меня-то?
– Нет. Я не про тебя. Про себя. Вот что я пытался сделать.
Он хлопнул меня по плечу:
– Это семена карриса играют с тобой злые шутки, Фитц. Но я понимаю, о чем ты.
– Как ты догадался?
– У тебя изо рта так и несет ими.
– Иначе было никак, – сказал я, пытаясь оправдаться.
– Поделись-ка со мной. И давай начнем собственные поиски. Представь себя на месте Би и Шайн. Куда бы ты направился, если бы тебе удалось сбежать?
– Наверное, вернулся бы по своим следам в тот городок, если, конечно, они через него проезжали.
Я протянул Риддлу сверточек с семенами карриса. Он высыпал остатки себе в ладонь, закинул в рот и стал жевать.
– Вот и я тоже, – согласился он. – Давай отправим Ланта, мальчишку и твою чалую в Венец Холма. Пусть Лант доложит о наших делах тамошнему магу Силы, а тот передаст все Неттл и Дьютифулу. А мы тем временем начнем искать.

Уже давно стемнело, когда мы въехали в ворота крепости Венец Холма. Наши поиски оказались напрасны, солдаты Фоксглоу тоже ничего не обнаружили. Мы с Риддлом прошли по четырем следам. Нашли бесхозную лошадь, вероятно сбежавшую в суматохе, и труп калсидийца. Два следа вывели нас на наезженную дорогу и там исчезли. Мы расспросили людей в деревнях и на четырех хуторах, стоявших на отшибе. Никто ничего не видел и не слышал. Когда мы вернулись в лагерь, чтобы начать все сначала, вокруг него уже безнадежно затоптали все следы. Догорающий костер вонял горелым жиром. У меня совсем не осталось сил.
Венец Холма, в полном соответствии с названием, опоясывал вершину на побережье Бакка. С его стен можно было видеть корабли, идущие в Кузницу и Солеварню, а также маленькие рыбацкие деревушки, которых много было в этой части побережья. Городок был невелик, но, как и многие поселения Бакка, в последнее время быстро рос. Мы передали лошадей младшим конюхам. Я ехал на мерине Персивиранса. Сам Пер добрался сюда на Капризуле, а Стрелу привел в поводу. Надо было бы проведать ее, но семена карриса истощили мои силы. Я устал запредельно и вдобавок пал духом из-за действия эльфийской коры.
В трапезной нас встретил не только Спурман, но и Фоксглоу, Лант и еще несколько человек. Я думал, нас ждет простой и безыскусный ужин, но Спурман велел принести все самое лучшее. Я очень удивился такому роскошному приему и только потом вспомнил, что с недавнего времени я принц. Это все семена карриса. Голова будто шерстью набита. Надо собраться с мыслями и держаться настороже.
Не знаю, как я вытерпел этот ужин. Я решил, что лучше показаться молчуном, чем постоянно говорить невпопад. После ужина я надеялся уйти спать, но охота на калсидийцев в Бакке была событием столь удивительным, что всем хотелось обсудить ее. Спурман и его офицеры не могли надивиться дерзости калсидийцев и гадали, кем были их странные союзники и что им было нужно. Риддл, Лант и Фоксглоу выражали глубокое недоумение, я хранил царственное молчание. Когда разговор иссяк, маг Силы, приставленная к крепости, отвела меня и Риддла в сторонку.
– Господа, надеюсь, вы не слишком устали, чтобы немного поговорить наедине?
Я устал до звона в ушах, но, когда мы пожелали всем спокойной ночи и вышли, она ухитрилась догнать нас. Даже вдали от посторонних ушей она выглядела очень смущенной тем, что ей пришлось сказать.
– Мне поручено передать вам в самых строгих выражениях, чтобы вы возвращались в Олений замок так скоро, как только сможете, господа.
Мы с Риддлом переглянулись.
– Это послание от мастера Силы Неттл или короля Дьютифула?
– Мастер Силы сказала, что такова королевская воля.
Поблагодарив женщину, мы с Риддлом побрели к своим комнатам.
Когда мы дошли до поворота коридора, я спросил:
– Думаешь, Неттл очень злится?
– Страшно, – только и сказал он, и по резкости его ответа я понял, что Риддл не хотел распространяться об этих последствиях нашей неудачи.
Некоторое время я молчал. Неттл беременна, нам следовало бы дать ей провести время ожидания ребенка в покое и радости. А я, получается, вбил клин в их отношения с Риддлом. Я попытался убедить себя, будто тут нет моей вины – я не виноват, что ее сестру похитили и мы все лишились покоя и счастья. Но я все равно чувствовал себя неловко.
Я замедлил шаг:
– До отъезда я хотел бы взглянуть на их корабль.
Риддл покачал головой:
– Он больше не стоит у пристани в Солеварне. Спурман сказал, они увели судно в другое место, когда устраивали засаду. Команда в один голос утверждает, что ничего не знает. Им очень щедро заплатили за то, чтобы они просто оставались на борту, пока не вернутся пассажиры. Они отправились в путь с Пиратских островов, и никто из них никогда прежде не видел ни этого корабля, ни товарищей по команде. Большинство, похоже, очень обрадовалось, когда им разрешили сойти с него.
– А на борту, случайно, не нашли карты с отмеченным на ней Клерресом? – Я задал этот вопрос полушутя, но Риддл ответил совершенно серьезно:
– Ничего. То есть вообще ничего. Ни запасной одежды, ни кастрюли, ни шнурка от башмака. Только матросы и их пожитки. Словно никаких пассажиров и вовсе не было.
Отчаяние разверзлось передо мной безводным колодцем. Нельзя допустить, чтобы оно засосало меня. Нельзя ругаться или плакать. Это мешает думать, а мне нужно мыслить ясно. Я открыл дверь своей комнаты и вошел.
Риддл последовал за мной:
– Итак, завтра мы возвращаемся в Олений замок.
– Я так и собирался поступить.
– Нам приказано  вернуться, Фитц. Это немного другое дело.
– О.
Мне потребовалось время, чтобы осознать, что это значит. Принца Фитца Чивэла Видящего, совсем недавно провозглашенного таковым, отзывают в Олений замок, словно беглого пажа. Как ни крути, неприятно. Только тут до меня дошло, как много свободы я потерял, когда Чейд взял меня за руку и представил всему двору. Я-то думал, это дело семейное – ну не послушался я кузена и отправился один, ничего страшного. А вышло, что принц нарушил прямой приказ короля. Дьютифул напомнил мне, что он мой король и что я, признав его власть, повел себя так, словно все еще оставался Томом Баджерлоком. Нет. Даже Том Баджерлок не имел права не подчиняться королю. Я прикусил губу.
Риддл устало присел на край моей кровати:
– Вижу, ты понял.
– Мне жаль, что я втянул тебя в это.
– Ох, Фитц, я сам себя втянул. Ведь я мог бы просто доложить, что ты, возможно, решил отправиться в одиночку, и стража Оленьего замка привела бы тебя назад.
Я уставился на него в потрясении:
– Правда?
Он пожал плечами:
– Не знаю. Может, мне просто приказали бы по-тихому вернуть тебя. Боюсь, ни один из нас не обрадовался бы. – Он вздохнул. – Нет, я сам влез в это дело.
– Прости, что поставил тебя в такое положение.
Он вынужден был выбирать между мной и Неттл и выбрал меня. Это не сулило нам обоим ничего хорошего.
А я? Я поставил отцовский долг превыше верности королю. И если опять придется выбирать, поступлю так же. Снова и снова. Потому что так правильно.
Би, где ты? Мое сердце разрывалось при мысли о ней, и стыд сжигал изнутри. Почему я не смог найти и спасти мое дитя? Нам ведь почти удалось… Я видел постель, на которой она совсем недавно спала.
Голос Риддла вывел меня из оцепенения:
– Фитц. Знаю, это звучит ужасно, но я должен спросить. Что должно произойти, чтобы мы признали, что Би и Шайн уже не вернуть?
Я в бешенстве уставился на него:
– Даже не заикайся о таком!
– Я должен. Больше некому. Ты не хуже меня понимаешь, что они, вполне возможно, мертвы и их тела лежат где-то в лесу. У нас не осталось следов, по которым можно идти. Все Слуги и калсидийцы либо мертвы, либо сбежали. – Он подошел и встал рядом со мной у окна. – Мы не знаем, где искать Би и Шайн. В лучшем случае они сами объявятся где-то в деревне или на хуторе…
– А в худшем все останется, как сейчас. И мы так и не узнаем, что с ними произошло.
Мы помолчали. Я пытался найти хотя бы ниточку к надежде.
– Мы не нашли ни Виндлайера, ни Двалию, – напомнил я.
– Может, они мертвы. Может, прячутся, как делали раньше. Они не оставили за собой ни малейших следов.
Риддл был прав. Горькая правда и горечь эльфийской коры захлестнули меня, словно кровь из раны Эллика.
– Я чувствую себя таким беспомощным, – признался я. – Риддл, я не мог поступить иначе, я должен был примчаться и попытаться отыскать Би. С самого Зимнего праздника, когда она пропала, я не мог ничего сделать, чтобы помочь ей. Ничего! А теперь я потерял след и не знаю, где искать ее.
Боль и гнев слились во мне воедино. Мне хотелось разнести всю комнату вдребезги, но куда больше хотелось уничтожить себя за то, каким бесполезным я оказался. Когда Молли умерла, я сбрил волосы на голове, символически убив себя за то, что не спас ее. Теперь мне хотелось раскроить себе ножом лицо, разбить голову о стену, выброситься в окно. Я ненавидел себя за то, что опять не смог ничего сделать. В злых делах от меня не оказалось никакого толка. Я – обученный убийца, знающий, как добиться ответа под пыткой. Доброта – не моя стезя. Но даже последовав путем зла, я ничего не добился.
– Мне не нравится выражение твоего лица, – мягко сказал Риддл. – Фитц, не ты в ответе за произошедшее. Ты не виноват, что это случилось с тобой. – Его голос был полон сочувствия.
– Я виноват. Я пренебрег своим долгом, – тихо ответил я и снова повернулся к окну.
Там было высоко, но не достаточно. Мой порыв не достигнет цели.
Риддл знал меня слишком хорошо.
– А если мы найдем ее, это будет первое, что она услышит о тебе.
Я медленно отвернулся от окна, сулившего легкий путь:
– Завтра мы отправимся в Олений замок.
Риддл, помедлив, кивнул в ответ.

Утро настало, хотели мы того или нет. Я выволок себя из постели, надеясь, что мой одурманенный зельями разум рано или поздно меня догонит. Завтрак длился целую вечность. Все желали приятно поболтать, но я с трудом поддерживал разговор. Кто-то признал в Эллике канцлера Калсиды, и почему-то все очень обрадовались, что старика прикончил простой мальчик-грум из Бакка. Спурман дважды заверил меня, что дал знать в Олений замок, кто именно затеял это странное вторжение. В моей голове не сложилось ни одного внятного ответа, так что я просто кивнул.
А потом мы наконец-то покинули крепость Венец Холма. Я ехал впереди своей стражи, Риддл рядом со мной. Персивиранс тащился за нами, по-прежнему ведя в поводу кобылку Би, Капризулю. Он выглядел бледным и осунувшимся. Рядом с ним ехал Лант. Риддл шепотом сообщил, что Пер ночью пил со стражниками, которые чествовали его как героя, убившего своего первого врага.
– Хорошо, что Лант вмешался после того, как паренька первый раз вырвало, – добавил Риддл, кивком указав на юношу. – Запретил ему продолжать попойку и отправил спать. Но подозреваю, сегодня у Пера побаливает голова.
Я ехал на Стреле. Кобыла, похоже, пришла в себя после того, как я жестоко с ней обошелся, но больше не рвалась угодить мне и держалась настороженно. Я дал ей почувствовать, как сожалею о том, что едва не погубил ее, но не стал вторгаться в лошадиные мысли.
Фоксглоу ехала за нами, во главе моей стражи. Она была недовольна Баламутами и держалась со мной холодно. Похоже, ее попытки объединить Баламутов со своим отрядом пока особого успеха не имели. Вчера она, мягко говоря, с трудом держала их в узде. Сегодня они, хоть и построились вместе с моими стражниками, все равно ехали в хвосте и держались обособленно. Подозреваю, Фоксглоу была недовольна, что я навязал ей этих бузотеров.
Довольно скоро Лант пришпорил коня и поравнялся со мной.
– Ты нанес мне оскорбление, – заявил он. – Ты подпоил меня и оставил спать, словно ребенка.
«Ты и есть ребенок», – подумал я, но покачал головой.
– Лант, я поступил так не потому, что считаю тебя ребенком. Я считаю тебя тяжело раненным человеком, которому не следовало отправляться в такой поход. То же самое можно сказать и про Пера. – Я на скорую руку состряпал бальзам для его душевных ран. – Подумай сам, не мог же я бросить мальчика одного. Кстати, как твоя рана?
Он растерялся на миг от такой резкой смены темы и глухо буркнул:
– Заживает.
– Вот и хорошо. Ей нужно время. Лант, у меня есть предложение. Настоятельное предложение. Когда мы вернемся в Олений замок, иди к капитану Фоксглоу – пусть она поможет тебе отточить навыки работы с мечом. Только не переусердствуй поначалу, пусть мышцы спокойно восстановятся. Я не предлагаю тебе идти в солдаты или вступать в мою стражу… – Как же сказать, чтобы его не обидеть? «Я хочу, чтобы ты стал настоящим мужчиной»? Нет. Я так ничего и не придумал.
– Ты хочешь, чтобы твои стражники посмеялись надо мной, потому что я так мало умею? Хочешь, чтобы я снова выставил себя беспомощным, тебе на радость?
Как ему вообще удалось вырасти таким пустоголовым самовлюбленным балбесом? Еще и над этим мне придется потрудиться. Мало других забот…
– Лант… Твои грудные мышцы рассечены. Нужно дать им срастись, а потом укрепить. Позволь Фоксглоу помочь тебе в этом. Вот и все, что я предлагаю.
Он помолчал, потом проговорил:
– Мой отец будет недоволен.
– Нами обоими, – добавил я.
Он откинулся назад в седле. Кажется, он нашел в моих словах некое извращенное утешение.

Если бы не обстоятельства, это был бы отличный, по-зимнему погожий денек. Стрела достаточно пришла в себя, чтобы у нее появилось желание ускакать вперед, красуясь перед другими лошадьми, и я с радостью позволял ей это. Пеструха летала над нами кругами, временами отдыхая на плече Пера. Сегодня она вела себя как обычная ручная ворона, ничего не говорила, только каркала, когда кружила в небе.
Как-то раз, когда она присела на плечо Перу, я спросил ее:
– Сколько слов ты знаешь?
Пеструха посмотрела на меня, наклонив голову, и спросила в ответ:
– Сколько слов ты знаешь?
Пер не смог сдержать улыбки:
– Она сказала точь-в-точь как вы!
Ухоженные дороги шли в обход холмов и пересекали несколько небольших городков. В каждом поселении мы останавливались, чтобы расспросить о Би и Шайн, и сказать каждому владельцу гостиницы, что мы готовы хорошо заплатить за сведения о девочке и молодой женщине. Но никто ничего не слышал.
Заночевали мы на постоялом дворе. Риддлу, Фоксглоу, Ланту и мне достались комнаты над кухней, там было тепло. Моим стражникам и Персивирансу выделили помещение над конюшней. Баламуты должны были лечь в трапезной. Я с удовольствием поел, выпил кружку доброго эля и рано отправился спать в чистой комнате, а поздно ночью проснулся при звуках драки, когда мои Баламуты затеяли внизу свару. Я натянул штаны и сбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки зараз. К тому времени, когда подоспел Риддл, под глазом у меня темнел синяк, двое забияк лежали на полу, а третьего я загнал в угол. Мы отправили всех троих спать в конюшню и пообещали хозяину возместить ущерб.
Когда мы поднимались по лестнице обратно в спальни, Риддл заметил:
– Обычно принцы такими делами не занимаются.
– Не очень-то у меня получается быть принцем, а? Каждый раз, когда я думаю, каково быть признанным и законным членом семьи Видящих в Оленьем замке, понимаю, что обязанностей у нас куда больше, чем прав.
– Привыкнешь, – пообещал он с сомнением в голосе.
Утром оказалось, что Баламутов стало на два меньше. Что ж, это означало, что у Фоксглоу стало на две проблемы меньше. Они прихватили своих лошадей, но оставили форму. Я решил, что невелика потеря. Капитан проспала драку внизу, и я не стал ей ничего говорить, решив, что она и без меня скоро все узнает.
Небо было обложено тучами, легкий ветерок время от времени подхватывал с земли и бросал нам в лицо колючие снежинки. Мы с Риддлом ехали стремя в стремя и молчали. Нас терзали дурные предчувствия – бросало в дрожь при одной мысли о том, что ждет нас в Оленьем замке. Ехали тем же порядком, что и накануне, Лант и Персивиранс – сразу за нами. По обрывкам разговоров я понял, что давешний бой сблизил их. Пер по-прежнему вел Капризулю, ее пустое седло заставляло мое сердце обливаться кровью всякий раз, когда я оборачивался.
Я возвращался домой, поджав хвост. Моя Би была где-то далеко-далеко, и я по-прежнему не имел понятия, где ее искать. Мы с Риддлом за утро едва обменялись несколькими словами. Пеструха время от времени улетала вперед, потом возвращалась, словно чтобы проверить, едем ли мы следом. Я уже так привык к ней, что почти перестал замечать. Чаще всего она путешествовала на плече у Пера, хотя однажды я с изумлением увидел ее у Ланта.
Мы одолели пологий подъем и увидели внизу всадника, едущего навстречу. Я пригляделся: он ехал на гнедом коне, ведя за собой оседланную белую лошадь. Всадник был высокий и стройный, лицо скрывалось за опущенным капюшоном. Лошади шли быстрой рысью, но даже издали я видел, что гнедой совсем загнан и вот-вот упадет. Его голова слишком сильно тряслась при каждом шаге. Он пытался замедлить шаг, но всадник погонял его.
Тут Риддл сказал:
– Белая лошадь.
И одновременно я выпалил:
– Белая шуба!
Я обратился к Фоксглоу:
– Прикажи страже остановиться. Если я подниму руку – пускай их в галоп. Если нет – не приближайтесь.
Она кивнула, подчиняясь приказу, но явно осталась недовольна тем, что мы оставляем ее позади. Мы с Риддлом пришпорили лошадей, чтобы пошли рысью. Хорошо бы, чтобы Лант с Персивирансом остались позади и не совались. Я не отводил взгляда от всадника. Сначала он будто бы не замечал нас. На нем была белая шуба, и я решил, что это один из Слуг – должно быть, сумел как-то сбежать, когда случилась резня. Когда мы подъехали ближе, он словно очнулся – вскинул голову, увидел нас, завопил и попытался развернуть лошадь, пиная ее по бокам. Бедный конь подчинился и попытался ускорить шаг, но мы нагнали их прежде, чем он успел перейти в галоп. Риддл, наклонившись вперед, схватил поводья гнедого, а всадник все продолжал визжать и бить животное пятками. Я узнал этот визг.
– Шайн! Шайн, перестань! Все хорошо! Шайн, это я, Том Баджерлок! И Риддл. Мы пришли, чтобы отвезти тебя домой. Шайн, ты в безопасности! Где Би? Она была с тобой?
Оседланная белая лошадь загарцевала в сторону. Похоже, она бежала за гнедым просто потому, что не знала, куда еще податься. Риддл двинул своего коня вперед, спрыгнул с него и подошел к Шайн. Она попыталась пнуть его, снова заверещала, а потом вдруг упала прямо ему на руки. Я спешился, подхватил поводья его коня и остался стоять дурак дураком, пока Риддл гладил ее по спине, уверяя, что все страшное позади, все уже хорошо, все в порядке.
Постепенно она перестала рыдать в голос, но продолжала тихо всхлипывать, содрогаясь всем телом.
– Шайн, где Би? Шайн, посмотри на меня. Ты знаешь, где Би?
Но на все осторожные вопросы Риддла она только мотала головой и начинала всхлипывать громче. Во мне крепла ужасная уверенность. Белая лошадь подошла ближе. Я делал вид, будто не замечаю ее, пока она не оказалась так близко, что мне хватило одного шага, чтобы оказаться рядом и взять ее под уздцы. Две лошади. Два седла. Одна всадница. Би нет. Седло гнедого явно калсидийской работы. Сёдел, как на белой, мне видеть не доводилось – высокое спереди и низкое сзади. По-моему, очень неудобно.
«Би, где ты? Эта лошадь везла тебя?»
– Том Баджерлок.
Я удивленно обернулся. Голос Шайн был сиплым от рыданий. Она отбросила капюшон, ее волосы свисали спутанными патлами. Она похудела, лицо осунулось, и сходство с Чейдом стало более заметным. Губы потрескались, щеки были красными от ветра. Она все еще тяжело дышала, но отстранилась от Риддла и шагнула в сторону. На ней была огромная белая шуба, волочившаяся по земле. Шайн обхватила себя руками, словно боялась, что рассыплется на куски. Она встала передо мной и посмотрела прямо в глаза. Это была совсем не та девушка, которая требовала, чтобы весь мир подождал, пока мы купим ей зеленые чулки.
– Би, – сказала она. – Они забрали Би.
– Я знаю, – ответил я, стараясь говорить спокойным, ровным голосом. – Они забрали Би и тебя. Но теперь ты в безопасности. – Я глубоко вдохнул. – Би. Ты знаешь, где сейчас Би?
– Они забрали ее, – повторила она. – Они увели ее за собой в камень!

Глава 28. Выводы

Драконица эта наносит ущерб не меньше, чем вторжение небольшой армии. Мне сказали, что для дракона она еще невелика, однако, судя по всему, вечно голодна. Пастухи боятся перегонять стада на летние пастбища высоко в горах, потому что ни люди, ни собаки не могут помешать драконице обрушиться с небес и унести столько овец или коров, сколько пожелает. Если животные не умирают у нее в когтях, то гибнут, когда она сбрасывает их с высоты на землю. Первое время нам удавалось уберечь лучших племенных коров и лошадей, не выпуская их из хлевов и конюшен, но теперь и это не спасает. Уже было три случая, когда драконица когтями и ударами хвоста разрушала здания, чтобы добраться до скота. 
Что будет дальше? Не возьмется ли она за наши дома? Терпеть такое положение дел невозможно. Вы наш король, и мы ждем, что вы найдете выход, мирный или с применением войск. Ходят слухи, что круги магов Силы способны общаться с драконами. Среди моих пастухов и крестьян нашлись храбрецы, отважившиеся выйти к драконице и предложить ей дань либо грозить, однако она будто не замечает их. Не могли бы вы, по крайней мере, прислать нам магов, способных договориться с этим существом? 
Из письма герцога Фарроу королю Дьютифулу

Я застыл, словно обратился в ледяную статую. Я пытался заговорить, но губы не слушались.
– Как это? – выдавил я наконец, хотя отлично все понимал.
Каким бы невероятным это ни казалось, иного объяснения быть не могло.
– Как ты, – сказала Шайн. – Они ушли в камень, как ты раньше. И забрали Би.
Мир вокруг меня замер. В ушах звенело.
– Какой камень? Где? – просипел я, не в силах набрать достаточно воздуха, чтобы говорить громче.
Шайн заморгала. Заговорила тихо, словно не могла понять, как так вышло:
– Он обманул нас. Тот калсидиец, что притворялся хорошим. Он нашел нас и привел назад к Двалии. С ней был Виндлайер и еще несколько человек. Они прятались, потому что калсидийцы были поблизости. И как только она нас увидела, почти сразу заставила взяться за руки. – Шайн вдруг сердито нахмурилась. – Как в игре. В детской игре. Сула держала меня так крепко, что ее ногти вонзились мне в ладонь. Эта сволочь… – Она умолкла, не договорив.
Я затаил дыхание. Пусть говорит. Главное – не перебивать. Я видел, что она едва держится, что ей трудно сосредоточиться.
Шайн внезапно протянула руку и коснулась Риддла. И хрипло заговорила вновь:
– Двалия достала свиток. И перчатку, очень тонкую перчатку с серебром на кончиках пальцев. Хотя выглядело это не как украшение. Она надела перчатку… коснулась камня, и…
– Шун! Хвала Эде! Это ты! Шун!
Фоксглоу скомандовала страже остановиться на почтительном расстоянии. Баламуты сгрудились позади. А Лант с Персивирансом отправились вперед выяснить, отчего все встали. И вот теперь Лант спрыгнул с коня и бросился к Шайн.
– Лант! – закричала она. – Лант! Лант! – И бросилась в его объятия.
Я увидел, как на его лице промелькнула череда самых разных чувств, и отвел глаза. Хорошо бы, чтобы никто больше не понял, что они означали. Он обнимал ее, но не так пылко, как она прижималась к нему. Он обнимал ее, как потерянное навсегда сокровище, а она куталась в его объятия, словно наконец-то вернулась домой.
– Я думала, ты умер! Я видела, как они убили тебя! А потом они меня увезли! – Стоило ей почувствовать себя в его надежных руках, как ее оцепенение прошло, сменившись истерическими рыданиями.
– Шайн! Что за камень? Где? – настойчиво спросил Риддл.
Он взял ее за плечи и снова развернул лицом к себе. Шайн попыталась сопротивляться, цепляясь за Ланта, но тот поймал взгляд Риддла и, отпустив ее, шагнул назад. Мне показалось, или он правда испытал облегчение, выпустив ее из объятий? Шайн явно смутилась и испугалась, однако Риддл взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.
– Шайн. Послушай меня. Возможно, мы сумеем спасти Би прямо сейчас. В какой камень они вошли? Как давно это было?
Она уставилась на него, моргнула, словно пытаясь собраться с мыслями. Я знал, что она сейчас чувствует. Она рыдала так отчаянно, что глаза оставались почти сухими, щеки и нос покраснели.
Наконец она смогла говорить:
– Прошлой ночью. Их вела Двалия. Все держались за руки. Я была в конце цепочки, меня держал Керф. И Сула. В последнее мгновение Би взяла и укусила Керфа за руку. Он не ожидал этого и отпустил меня. Би утащила его за собой в камень. Он вопил как резаный, когда его затягивало туда. – При этих словах ее голос стал тверже, в нем прорезалось злорадство.
Шайн повернулась к Ланту, явно не понимая, почему он больше не обнимает ее, но Риддл снова развернул ее к себе.
Я произнес, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно:
– Шайн. Тебе придется проводить нас к камню. Не откладывая. Я должен пойти за Би.
Она медленно перевела взгляд с Риддла на меня. В ее глазах отразилась обида, голос стал по-детски капризным.
– Ты ушел в камень и оставил нас. И тогда явились они. Ты не должен был бросать нас одних.
– Я знаю, и мне очень жаль. Но теперь ты в безопасности. А нам надо найти Би, чтобы она тоже была в безопасности.
Я старался подбирать слова попроще, словно говорил с ребенком. Я знал, как это бывает после пыток или при крайней усталости, когда способность соображать то приходит, то исчезает. Кричать на Шайн было бессмысленно.
Она подалась ко мне и прошептала:
– Нет! Надо бежать, бежать как можно дальше. А то вдруг они вернутся сквозь камень. И солдаты до сих пор шныряют по лесу. Я оставила костер, чтобы обмануть их, взяла лошадь и ушла как можно тише. Жаль только, белая лошадь увязалась за мной. Ее так далеко видно в темноте. Я бы убила ее, чтобы не шла за мной, но у меня не было ножа. Ничего не было. И было слишком темно, чтобы продолжать путь. Поэтому я забралась в густые заросли и спряталась там до утра. – Она перевела дух. – Утром я ехала по лесу, пока не нашла дорогу. И поскакала галопом, я гнала и гнала, пока этот тупой конь не перешел на рысь. А потом нашла вас.
– Ты должна отвести нас обратно к камню. Видишь всех этих стражников? Они не дадут тебя в обиду.
Она подняла глаза на стражу, стоявшую в ожидании. Потом прищурилась и поджала губы.
– Не думаю, что смогла бы отыскать это место, даже если хотела бы. Пожалуйста. Надо бежать отсюда, бежать как можно дальше.
– Мы уедем отсюда, – пообещал Риддл. – Но сперва мы должны вернуться, чтобы помочь Би.
Шайн яростно уставилась на него и засопела, она дышала так сердито, что я уже испугался, что она опять сорвется на крик.
– Вы не понимаете. Я не могу вернуться туда! – Ее глаза округлились и потемнели. – После того, как Би втащила Керфа в камень… Мы, мы были… В лесу шныряли калсидийцы. Так сказала Двалия. Но они ушли в камень, а мы с Сулой остались одни. И она стала кричать и бить меня и пытаться уйти вслед за ними. Надо было как-то заставить ее утихнуть. И… она же была одной из них, из тех, кто разрушил наш дом и похитил нас. И поэтому я… я убила ее.
– У тебя не было выбора, – сказал я. Нельзя было допустить, чтобы эти мысли надолго овладели ею. – Тебе пришлось убить ее, и твой отец будет доволен тем, что ты это сделала. Ты поступила правильно, Шайн. Где камень?
Сердце мое отчаянно колотилось. Неттл и Дьютифул сказали, что, по имеющимся у нас записям, в этих краях нет столпов Силы. Выходит, они солгали мне? На мгновение меня охватил гнев, но тут же сменился страхом: а что, если камень не отмечен на картах, потому что поврежден?
Все мои попытки успокоить Шайн и вернуть ее мысли в нужную колею пропали втуне.
Она медленно повернула ко мне голову и непонимающе переспросила:
– Мой отец?
– Наш отец, – вмешался Лант. Голос его дал петуха.
Мне захотелось ударить мальчишку. Не сейчас, не сейчас!
Но он продолжал:
– Лорд Чейд – твой отец.
Она посмотрела на него и заморгала. Глаза у нее были как у загнанной лошади. Еще немного – и она упадет, и я потеряю надежду найти Би.
Шайн медленно проговорила:
– Ты хочешь сказать – твой отец. Ты рассказал мне свой секрет… в ночь перед той, когда… – Она осеклась и широко распахнула глаза.
Нет! Нельзя, чтобы ей захлестнули воспоминания о той ночи, когда ее изнасиловали и похитили.
Я старался говорить спокойно:
– Мне нужно знать, где камень, Шайн.
Лант поднял дрожащую руку:
– Дай мне сказать. Я хочу сказать все, пока не подъехала твоя стража. Дай мне все рассказать ей и покончить с этим! Больше я этого не вынесу. – И он посмотрел на Шайн глазами, полными тоски. – Шун… Шайн. Ты моя сестра. Шайн Фаллстар. Лорд Чейд – отец нас обоих.
Она вытаращила глаза, переводя взгляд с Ланта на Риддла и обратно.
– Плохая шутка, – заявила она надломленным голосом. Ее нижняя губа задрожала. – Если ты меня любишь, увези меня отсюда, увези как можно скорее!
Лант адресовал мне беспомощный, полный муки взгляд.
Что ж, иногда присохшую повязку лучше оторвать быстро.
– Конечно, он любит тебя, – сказал я Шайн. – Он ведь твой брат.
Она резко повернула голову, чтобы посмотреть на меня:
– Мой брат?
Риддл в немом изумлении наблюдал эту сцену. Бывают тайны, которые опасно хранить слишком уж тщательно. Это плохо заканчивается.
– Лорд Чейд – и твой отец, и отец Ланта, – мягко сказал я, перевел дух и постарался говорить как можно ласковее. – А теперь ты должна отвести нас к камню. К тому, в который увели Би.
Ее рот открылся в изумлении. Потом Шайн снова повернулась и вгляделась в лицо брата. Что ей открылось при этом взгляде? То же сходство, которое заметил я, когда узнал об их происхождении?
– Лант… – пролепетала она бессильно, словно звала его из далекого далека.
А потом без чувств повалилась на дорогу. Белая шуба разметалась вокруг нее, и это зрелище внезапно напомнило мне убитого тощего оленя. Риддл упал на колени рядом с ней и проверил биение жилки на шее.
Поднял глаза на меня:
– Слишком много на нее навалилось. Надо дать ей прийти в себя. А мы не можем ждать. Позови Фоксглоу, чтобы позаботилась о ней.
Лант застонал от раскаяния и боли и попытался было рухнуть на колени рядом с Шайн, но я успел схватить его за плечо и проговорил в самое ухо:
– Ты не виноват. Но лучше пусть другие позаботятся о ней, пока она не придет в себя. Шайн нужно время, чтобы свыкнуться с этой мыслью, как оно нужно было и тебе.
Он попытался вывернуться, но я удержал его, прижав большим пальцем чувствительную точку. Как я и надеялся, Лант в мгновение ока забыл о своих сожалениях и разозлился. Риддл тем временем поднял Шайн на руки. Я дал знак Фоксглоу.
– Отпусти меня! – сдавленным голосом сказал Лант. По крайней мере, у него хватило здравого смысла не рычать.
Я заговорил мягко, размахивая свободной рукой, словно речь шла о состоянии Шайн, и постепенно ослабляя хватку на его плече:
– Я отпущу тебя, когда ты сам возьмешь себя в руки. Когда на тебя смотрят столько людей, не время давать волю чувствам или обсуждать с Шайн, кто ее отец и что это значит для нее. Так что давай-ка ты сядешь в седло и поедешь со мной и Риддлом, поможешь нам пройти по ее следам к камню, а Фоксглоу позаботится о твоей сестре. Ты понимаешь меня?
Ему это не понравилось, но мне было плевать на его чувства. Судя по лицу, Лант все-таки понял, что голос разума на моей стороне. Он перестал вырываться, и я оставил его держать лошадей, а сам отошел поговорить с Риддлом и Фоксглоу. Шайн, возможно, пришла в себя, но виду не подавала. Глаза ее были чуть приоткрыты, она не шевелилась и ничего не говорила, пока я просил Фоксглоу сделать для нее волокушу. Фоксглоу мрачно кивнула и отправила стражников поискать крепкие жерди. Она также отправила людей собрать хворост для костра, чтобы накормить и напоить Шайн горячим перед дорогой, и я согласился, что это будет правильно. Сам я отправился по следам Шайн, взяв с собой Риддла, Ланта и немногих оставшихся Баламутов. За нами увязался Персивиранс с Пеструхой на плече, но я сделал вид, будто не заметил его. Мальчишка невольно стал свидетелем откровений Ланта. Надо будет разобраться с этим позже.
Эта часть королевской дороги шла через лес. Лишь иногда в окрестностях встречались хутора и небольшие деревушки. От короткого зимнего дня оставалось уже немного. Как долго Шайн гнала гнедого галопом и насколько усталым он был в начале пути? Надо спешить. Не хватало еще потерять след.
Я разбил Баламутов на пары и отправил галопом вперед по дороге, велев, чтобы двое из них сворачивали на каждой развилке и проверяли примыкающие дороги. Если напарники заметят следы двух лошадей, вышедших на дорогу из леса, то один из них должен остаться на этом месте, а второй – немедленно возвращаться к нам. Баламуты умчались вперед, возможно надеясь восстановить свое доброе имя.
Некоторое время я, Лант и Риддл ехали молча, не слишком быстро, тщательно смотря по обе стороны дороги. Персивиранс, по-прежнему с кобылкой Би в поводу, тащился за нами. Я ехал вдоль левой заснеженной обочины, не сводя с нее глаз, Риддл – вдоль правой. Я думал о Би. Прошлой ночью она ехала на лошади с Шайн. Она укусила кого-то, чтобы помочь Шайн вырваться. Почему же она не попыталась освободиться сама? А теперь ее снова похитили у меня из-под носа, утащили прочь – возможно, сквозь столп Силы. Меня все больше охватывали грусть и отчаяние, подпитываемые эльфийской корой. Мы высматривали не только следы Шайн, но и любые признаки того, что тут проезжали сани или группа всадников. Все, что угодно, что могло вывести нас к моей дочери.
Спустя какое-то время Риддл заметил:
– Я все-таки живой человек, и мне тоже не чуждо любопытство.
Я понял, о чем он:
– Это правда. Чейд ее отец.
– Про Ланта я знал, про девушку – нет. Почему он молчал о Шайн?
– Потому что таков Чейд. Он и про Ланта мне рассказал всего несколько дней назад. Хотя странно, как я сам не догадался – они так похожи.
Риддл кивнул:
– Думаю, в Оленьем замке об этом знает куда больше народу, чем думает Чейд. Догадаться нетрудно хотя бы по тому, как он с самого начала обращался с Лантом. Но почему он никому не говорил о Шайн?
Я ответил не сразу. Лант язвительно поинтересовался:
– Может, мне уехать вперед, чтобы вы могли спокойно поболтать о моем происхождении и моей сводной сестре?
Я адресовал ему сердитый взгляд:
– Лант… Риддл женат на моей дочери, мастере Силы Неттл, твоей кузине. Значит, он тоже принадлежит к нашей семье.
Риддл добавил, с трудом сдерживая ухмылку:
– И я сплетничаю не о тебе, а о твоем отце. Чейд! Ну кто бы мог подумать! – Он все-таки не выдержал и широко улыбнулся.
– Чейд, – подтвердил я, и резкий смех вырвался у меня, несмотря на все печали.
Мы хохотали вдвоем, качая головами.
Спустя несколько минут Лант спросил:
– И все-таки почему он никому не говорил о Шайн, даже мне? Меня-то он сумел привезти в Олений замок и открыл мне, что я его сын. Почему он не поступил с ней так же?
Мне не хотелось говорить об этом, но пусть лучше Лант узнает об этом теперь, чем станет расспрашивать при посторонних.
– Чейд не говорил ей, что он ее отец, и скрывал ее саму, чтобы уберечь от опасности и ее, и себя. Ее семья не очень-то обрадовалась внебрачному ребенку, однако не возражала против того, чтобы он снабжал их деньгами на содержание и обучение дочери. Хотя тратили они эти деньги вовсе не на нее. Чейду позволяли видеться с ней лишь изредка. Поначалу о ней заботились бабушка с дедушкой, которые были с ней если не добры, то, по крайней мере, не жестоки. Но когда они умерли, Шайн пришлось жить с матерью и ее мужем…
– Об этом я немного знаю, – поспешно перебил Лант.
Риддл вскинул бровь и вопросительно посмотрел на меня.
– Все самое неприятное, что ты можешь представить, – сказал я, и его передернуло.
– И что Чейд будет делать с ней теперь? – спросил он.
– Не знаю. Я даже не знаю, узнает ли он ее, когда увидит. Но думаю, безопаснее всего Шайн будет при дворе, под опекой Кетриккен. Она всегда мечтала быть представленной ко двору. Пожалуй, теперь семья ее матери не решится оспаривать волю лорда Чейда в этом отношении.
Лант набрал воздуха, чтобы задать вопрос. Я знал, о чем он собрался спросить, и не хотел отвечать, поэтому обрадовался, увидев, что один из Баламутов мчится к нам во весь опор.
– Похоже, они что-то нашли!
Я коснулся пятками боков Стрелы, и она перешла на быструю рысь. Конь Риддла обогнал было нас, но я ощутил, как моя чалая заявила:
Нет! Я – Стрела! Я всегда впереди! 
Покажи им!  – предложил я, и она легко, без усилий сорвалась в галоп.
Она не стала касаться мыслями моего разума, а я не стал настаивать. Я не хотел возобновлять связь между нами, но был рад, что она осталась такой же отважной и пылкой, несмотря на то, как я с ней обошелся.
Сойер, один из моих Баламутов, закричал еще издали:
– Мы нашли ее следы! Я сказал Риперу, чтобы не топтался по ним, но не знаю, как долго он сможет сдерживаться!
– Молодец, – похвалил я.
Он развернул лошадь и повел нас, хотя Стреле очень не понравилось следовать за ним. Было так здорово лететь вперед! Мы выехали на участок дороги, шедший через густой лес. Там нас ждал второй Баламут, Рипер, стоя на снегу возле беспокойно топчущейся лошади.
– Можно мы пойдем по следу прямо сейчас? – спросил он.
Прежде чем ответить, я спрыгнул с чалой, и Риддл тут же оказался рядом. Я пошел по нетронутому снегу вдоль цепочки следов.
– Две лошади. Одна впереди, другая за ней, – уверенно сказал Риддл.
– Я тоже так думаю, – кивнул я и снова запрыгнул в седло. – Будьте осторожны! – предупредил я остальных. – Шайн говорит, по лесу шныряют оставшиеся калсидийцы. Если заметите их, помните, что они нужны мне живыми! Я хочу с ними поговорить.
Сойер кивнул, его напарник согласно хмыкнул. Я заметил, что оба слегка расправили плечи и с довольным видом переглянулись. Возможно, эти двое еще способны гордиться хорошо сделанной работой, а значит, не безнадежны.
Идти по следам оказалось легко. Я сосредоточился на них, велев Стреле двигаться так быстро, как она только сможет. Цепочка шла по глубокому снегу, но это было не то же самое, что протоптанная тропа. Я постоянно озирался, высматривая наемников. Дважды Лант и Риддл отправлялись проверить другие следы, которые замечали поблизости, но это оказывались оленьи тропки. Возможно, калсидийцы, шныряющие по лесу, померещились Шайн просто от ужаса, как в свое время мерещились призраки в ее комнате?
Лес стал гуще. Ели и сосны высились над нами, затмевая и без того тусклый свет. Снег тут был не так глубок, но след все равно оставался различимым. Мы пошли по нему вверх по склону холма, огибая выступающие скалы и пригибаясь, чтобы проехать под деревьями, выросшими на этих камнях под странными углами. В тени этих могучих гигантов почти не было подлеска.
– Фитц! – окликнул Лант, и я резко развернул Стрелу, решив, что он заметил опасность.
Но он наклонился в седле и стряхнул ладонью снег с одного из больших камней.
– Здесь когда-то был город. Или что-то вроде. Смотри, какие ровные грани у этого камня.
– Он прав, – согласился Риддл, не дав мне и слова вставить. – Развалины большей частью ушли под землю, а сейчас еще и снег замел их, но взгляните туда – она стала у́же, и деревья нависли над ней, но когда-то это, возможно, была дорога.
– Очень может быть, – сказал я и направил Стрелу дальше по следу.
Развалины… В Горном Королевстве мы часто находили путевые столпы рядом с поселениями Элдерлингов.
– Пахнет старым дымом, – заметил Риддл, и почти сразу же Сойер закричал:
– Тут еще следы! Похоже, они ведут в том же направлении!
Я отбросил всякую осторожность и поторопил Стрелу. В несколько мощных прыжков она вынесла меня на поляну, где нашим глазам вдруг предстала покинутая стоянка: черное кострище и несколько сделанных на скорую руку шалашей.
– Стойте! – скомандовал я.
Мы спешились. Персивиранс остался стоять с лошадьми, а мы осторожно вышли на поляну. Я прислушался к своему Дару, но не ощутил постороннего присутствия. Если какие-то калсидийцы и пытались выследить Шайн прошлой ночью, теперь они ушли. Я присел на корточки и заглянул в шалаш из сосновых веток. Недавно кто-то лежал там, съежившись. Это все, что я мог сказать.
– Фитц. – Голос Риддла прозвучал негромко, но настойчиво.
Я посмотрел, куда он указывал рукой в перчатке.
Белая шуба, белая кожа, белые волосы. Она была мертва. Лежала навзничь в снегу, и единственным ярким пятном на ней была запекшаяся кровь, вытекшая изо рта. Мы с Риддлом склонились над телом. Я приподнял голову убитой – ее шея была сломана.
– Для этого нужна немалая сила, – заметил он. – Я впечатлен.
Я кивнул. Дочь Чейда. Одну ладонь положить на затылок противника, другой рукой двумя пальцами ударить так, чтобы проткнуть трахею. Человек задохнется, захлебнется собственной кровью. Не самая быстрая смерть и не самая тихая, но главное, Шайн справилась.
Я отпустил голову мертвой Белой и увидел его.
Я и раньше видел покосившийся обтесанный камень, но не понимал, что это. Огромное дерево выросло рядом, едва не повалив его. Пьяно накренившийся, камень стоял на краю поляны, почти касаясь сугроба, наметенного у подножия. Я медленно, крадучись двинулся к камню, словно играя в жмурки. Лант и Риддл пошли за мной, но Баламуты остались стоять рядом с Пером, словно чувствовали опасность.
Кто-то недавно отряхнул снег с верхней грани камня. Множество вопросов не давало мне покоя. Откуда Слуги узнали, что здесь есть камень? Если они прошли сквозь него, значит наделены Силой? А если им известно об этой магии больше, чем нам? Все это были очень дельные вопросы, и ответы на них могли бы нам пригодиться. Но ответов не было, а гадать не имело смысла.
– Тебе знакома эта руна? Ты знаешь, куда он ведет? – спросил Риддл.
– Да. Ярмарочная площадь на перекрестке за Горным Королевством. Мы наткнулись на эту развилку, когда искали короля Верити. Это недалеко оттуда, где спят каменные драконы.
Я очень хорошо помнил это место. Мы с Шутом ненадолго ощутили на себе его чары. Сила камня памяти там велика, и Шут воплотился в древнего Белого, не то поэта, не то паяца, проходившего некогда этим путем.
Я решительно снял перчатку.
– Фитц, нет! Сперва свяжись с Неттл, дай ей знать, куда ты…
Я приложил ладонь к холодному черному камню.
И ничего не случилось. Я остолбенел. Мне стало дурно.
– Может, он сломан? – неуверенно предположил Риддл, и я почувствовал, как не хочется ему поддерживать мою решимость.
– Шайн сказала, они ушли в камень.
Я вложил пальцы в бороздки, образующие руну. Надавил. Ничего. Я не чувствовал камня.
Эльфийская кора!
Нет! Я оказался глух и слеп к Силе именно тогда, когда она была мне так нужна! Именно тогда, когда меня и Би разделяют всего два шага сквозь тьму…
– Нет… Нет!
Я стал тереть ладонью холодный камень, шершавый от времени. Я чувствовал, как обдираю ладони о его неровности.
– Нет! – закричал я.
– Фитц, может быть…
Не помню, что еще говорил Риддл. Я толкнул камень, ударил кулаком. Ярость охватила меня. В глазах потемнело. Когда я пришел в себя, то увидел, что, пытаясь разрубить камень, привел в негодность свой боевой топор. Я даже не помнил, как достал оружие. Спина, руки и плечи болели от усилий, но камень стоял, целехонек, если не считать нескольких серых царапин на черной поверхности. Я задыхался, весь мокрый от пота, по щекам потоками текли слезы. Я обнаружил, что сорвал голос, выкрикивая проклятья.
Я обронил бесполезный топор в снег и согнулся, упершись ободранными руками в колени, пытаясь отдышаться. Когда я смог выпрямиться и оглядеться, то увидел, что все мои спутники замерли на почтительном расстоянии и смотрят на меня во все глаза.
– Фитц? – осторожно произнес Риддл.
– Что?
– Не хочешь отойти подальше от топора?
Вместо этого я наклонился, подобрал оружие, оглядел выщербленное лезвие и повесил его за спину на ремне. Присел, зачерпнул в пригоршню снега, положил в рот. От талой воды горло стало болеть чуть меньше.
– Я в порядке, – устало сказал я.
– В чем дело? – спросил Лант.
– В моей глупости, – ответил я. – Я напился настоя эльфийской коры, чтобы их волшебник не смог спрятать Би от меня. И заглушил свою Силу настолько, что не могу пройти сквозь камень. Би, наверное, всего в двух шагах, а я не могу их пройти!
– Что дальше, командир? – спросил один из Баламутов.
Дальше? Я без сил сел на снег. Сидеть было холодно, но мне было плевать. Надо собраться с мыслями. Это потребовало времени. Я поднял глаза на Риддла, который по-прежнему не приближался ко мне.
– Я остаюсь здесь. Персивиранс, возьми Стрелу, она быстрая. Скачи прямо в Олений замок. Риддл и Лант, поезжайте за ним так быстро, как сможете, но готов поспорить, парень вас здорово опередит. Идите прямо к мастеру Силы Неттл. Пусть пришлет опытных магов, тех, кто знает, как использовать камни и при этом владеет клинком. Риддл и Лант, если вы не против, дайте подробный отчет королю Дьютифулу.
Пер испуганно сказал:
– Но я не знаю кратчайшей дороги к Оленьему замку.
Он по-прежнему держал поводья лошадей. Я посмотрел на Стрелу.
Ты знаешь самый быстрый путь в конюшни Оленьего замка? Сможешь бежать всю дорогу? 
Знаю и смогу.  – Она сдерживала свой Дар. – Ты по-прежнему утверждаешь, что не можешь быть моим спутником, но просишь о таком. 
Да. 
Тогда ты будешь в долгу передо мной. И однажды заплатишь. 
Обещаю, сделаю все, о чем ты попросишь,  – покорно сказал я. Я и так был в долгу перед ней, и мне отчаянно нужна была ее помощь.
Я затаил дыхание.
Я отвезу мальчика. 
Обращайся с ним хорошо, Стрела. 
Я по-другому не умею.  – Она мотнула головой, отвергая любые попытки продолжить разговор.
Мысли летят быстро. Мы заключили эту сделку в мгновение ока.
Я поймал взгляд Пера:
– Положись на Стрелу. Она знает дорогу.
Мгновение мы молча смотрели друг другу в глаза. Потом Пер отдал поводья остальных лошадей Ланту, вскочил на чалую, развернул ее, и она унесла его прочь.
Я обратился к остальным.
– Сойер и Рипер. Поезжайте назад к капитану Фоксглоу. Скажите ей, чтобы она и мой отряд стражи доставили леди Шайн в Олений замок как можно скорее. Сойер, отбери шесть лучших Баламутов. Приведи их сюда. Постарайтесь привезти припасы и все, что потребуется для ночевки под открытым небом. – Я обернулся к Риддлу, пытаясь понять, не забыл ли я чего-нибудь.
Он хмурился:
– Мне не нравится мысль оставить тебя тут одного.
– Оставшись, ты ничем не сможешь мне помочь.
Риддл кивнул на труп:
– А тело?
Я молча смотрел на него.
– Мы заберем, – наконец решил он. – Пусть Фоксглоу привяжет ее к спине белой лошади и отвезет в Олений замок.
Мне было все равно. Риддл отвернулся и стал распоряжаться насчет отъезда.

Лес стал совсем другим, когда они уехали. Я послал самого легкого из своих спутников на самой быстрой лошади. Пер будет в Оленьем замке еще до наступления ночи. Неттл наверняка согласится выслушать его. А если нет, то скоро приедут Лант и Риддл. Завтра после полудня сюда прибудут маги, способные пройти сквозь камень. Кому-то придется сделать этот шаг за меня и увидеть, что ждет по ту сторону. Может быть, засада. А может быть, безумцы, лишившиеся рассудка после прохода через столп Силы. Может быть, они найдут там мою дочь беспомощной, с путающимися и разбегающимися мыслями. А может быть, только следы, ведущие прочь. Знала ли Двалия, куда ведет своих последователей, или просто бежала, лишь бы оказаться подальше? Умеет ли она использовать столпы и хватит ли у нее и ее волшебника сил, чтобы благополучно провести с собой столько людей?
Если да, мы столкнулись с невероятно сильным противником. Если нет, все мои поиски могут окончиться тем, что я найду свою дочь, но она никогда не узнает меня.
Я понимал: надо разложить костер и подготовиться к ночевке в лесу. Пошел снег. Пока еще хвойные кроны над головой защищали меня от него, но это ненадолго. Краски дня уже начали меркнуть, все становилось светло-серым, потом темно-серым и, наконец, черным. Я смотрел в темноту и ничего не делал. Не единожды я клал руку на руну в тщетной надежде.
Я услышал своих Баламутов много раньше, чем увидел их. По их тону я понял, что они вовсе не рады предстоящей ночевке в лесу, когда их товарищи скоро будут в теплых казармах Оленьего замка. Они несли факелы, зажженные, вероятно, от походного костра, который Фоксглоу велела разложить, чтобы накормить Шайн. Пламя бросало на снег неверные отсветы.
Сойер и Рипер вернулись и привели с собой еще шестерых.
– Разбейте лагерь, – сказал я, и они подчинились.
Баламуты развели огонь на кострище Двалии. Из сосновых сучьев и еловых лап быстро построили три шалаша. Они привезли с собой походные постели и расстелили их в шалашах. Разделили между собой еду. Мне не хотелось есть, но когда они растопили воды, я вскипятил ее и заварил нам чай. Они исподтишка переглянулись между собой и не притронулись к кружкам, пока я не отпил первым. Видно, Лант или Пер успели пожаловаться на мое коварство.
Потом они отправились спать, а я еще долго сидел, глядя в огонь. Не знаю, сколько раз я вставал и подходил к камню, чтобы коснуться его. Глупо. Я чувствовал, что Сила все еще не вернулась ко мне. Я словно мысленно оглох, как на Аслевджале, когда в первый раз отведал чая из эльфийской коры с Внешних островов. Я тянулся к потоку Силы, но тщетно. Тогда я раскинул сети Дара, прислушался и ощутил спящих людей и сову, охотящуюся неподалеку. А больше почти ни одной живой души. Ближе к рассвету я заполз в покосившийся шалаш, оставшийся от Слуг, и уснул. Когда я проснулся, стражники давно встали. Голова болела, на сердце было тоскливо. Я замерз, устал и был зол на себя.
Я подошел к камню и коснулся руны. Ничего.
Утро миновало. Снова пошел снег. Я отправил четырех Баламутов на охоту – мне есть по-прежнему не хотелось, но их надо было чем-то занять. Мы так и не встретили никого, и стражники начали маяться от безделья. Солнце медленно ползло по небу, скрытое густой завесой облаков. Охотники вернулись с двумя куропатками, зажарили и съели их. Я пил чай. День клонился к вечеру. Слишком долго. Почему никто не едет?
Свет дня уже угасал, когда они появились, и я сразу понял, почему им потребовалось так много времени. Впереди ехал Риддл, а сразу за ним – Неттл. Она была верхом, но следом везли паланкин – должно быть, она не пожелала им воспользоваться. За ними ехал целый круг Силы – шестеро магов, все при доспехах и оружии. И обоз, и слуги, полагающиеся Неттл согласно ее титулу.
Я вышел встретить их. На нас смотрело множество посторонних глаз, поэтому Неттл лишь сдержанно поздоровалась со мной, но я прочел на ее лице гнев, усталость, разочарование и грусть. Риддл был подавлен и молчалив.
Неттл позволила мужу помочь ей спешиться, однако я уловил холодок между ними и знал, что виноват в этом я.
Глядя на меня, не на Риддла, она спросила:
– Столп Силы?
Я молча провел ее к камню. Ее свита уже суетилась, разбивая большой лагерь с крепким шатром для самой Неттл. Кто-то повел лошадей в сторону, чтобы привязать, кто-то отправился по дрова, и в лесу раздались удары топоров. Маги круга шли следом за Неттл с мрачными и серьезными лицами. У столпа Силы я вновь коснулся руны.
– Я знаю, куда она ведет.
– На место древней ярмарки по пути к каменным драконам. – Поймав мой взгляд, Неттл усмехнулась. – Неужели ты думал, что я не в курсе?
– Я собирался подробно описать это место членам круга, чтобы они знали, чего ждать, когда выйдут из камня.
– Опиши. Но мы все понимаем, что камень на той стороне может быть опрокинут, что там нас может ждать засада, – а может не оказаться никого. Круг Ржанки вызвался рискнуть своими жизнями ради спасения леди Би.
Я серьезно поклонился шестерым незнакомцам:
– Благодарю вас.
Я действительно был им благодарен, но в то же время и немного зол: они могли сделать то, на что я сам оказался не способен. Потом я рассказал им о столпе Силы по ту сторону портала, каким видел его в прошлый раз. Этот обелиск, судя по всему, когда-то стоял посреди рыночной площади. Если вокруг и был город, теперь от него не осталось и следа. Когда я был там, вокруг рос лес, не было никаких признаков человеческого жилья. Сейчас зима, а зимой в Горном Королевстве очень холодно. Маги внимательно слушали. Их предводительница, Спрингфут, ловила каждое слово, сурово сдвинув брови, а потом построила своих сподвижников, будто военный патруль. Когда они подошли к камню, каждый положил левую руку на плечо впереди идущего, а в правой сжимал обнаженный меч. Перед камнем они остановились и посмотрели на Неттл.
Она торжественно кивнула. И мне открылось зрелище, какого мне до сих пор видеть не доводилось: маги один за другим скрывались в черном камне. Сам обелиск при этом оставался прежним, люди просто шагали в него и исчезали. И вот не осталось никого. Я закрыл лицо руками и уставился в темноту за ладонями, перебирая тысячи возможностей того, что может с ними произойти…
– Фитц.
Я поднял глаза. Неттл смотрела на меня со странным выражением. Она сглотнула и заговорила:
– Спрингфут связалась со мной в Силе. Они не нашли никого. Только площадка, которую ты описал. И нетронутый снег. Никаких следов, ведущих прочь от камня. Никаких людей.
Я ошеломленно уставился на нее:
– Должно быть, они ушли куда-то! А следы замела поземка.
Неттл прикрыла глаза. Морщинки на ее лбу залегли глубже, когда она обратилась к Силе. Потом она медленно покачала головой и снова посмотрела на меня.
– Спрингфут так не думает. Она говорит, там ясный тихий вечер. Снег слежавшийся, явно давний. Видны следы кролика. Опавшие листья и сосновая хвоя. Все говорит о том, что снегопадов в ближайшее время не было и поземки тоже. Фитц… Спрингфут сомневается, что они вообще выходили.
У меня перехватило дыхание.
– А твои маги не почувствовали их, когда шли сквозь камень?
Она снова медленно покачала головой, одновременно связавшись с ними.
– Когда мы с Чейдом потерялись, Дьютифул нашел нас в камне. Не могут они…
Неттл вскинула руки в перчатках:
– Они пытаются, пап. Но они ничего не чувствуют. Даже разговаривать со мной оттуда им трудно, словно приходится перекрикивать рев горной реки. Они говорят, что Сила там так и хлещет, очень трудно не заблудиться в ней.
Риддл обнял ее за плечи, чтобы поддержать. А я стоял один. Совсем один. Опытные маги едва справляются, а необученная женщина повела в этот камень людей, не владеющих Силой. Велика ли надежда, что они выживут?
– Выходит… она пропала?
– Они будут продолжать поиски, – сказала Неттл.
Но я уже умудрился произнести вслух то, о чем боялся и помыслить. Пропала. Затерялась в потоке Силы.
Неттл снова заговорила. Маги взяли с собой припасы на пять дней и останутся по ту сторону по меньшей мере на три дня, прежде чем вернутся. Члены этого круга умеют обращаться и с Силой, и с оружием. Она все еще надеется, что Двалия и остальные могут выйти из камня. Что они только задержались, но не затерялись навеки. Со мной тоже такое бывало. Я знаю, это возможно. Она напомнила мне, что во многих сказках люди случайно проваливались в камни и появлялись спустя много месяцев или даже лет, не постарев ни на день. Ее слова значили для меня не больше, чем журчание воды, перекатывающейся по холодным камням. И это было моей самой большой удачей за долгое время.
Спустя какое-то время я осознал, что больше не слышу Неттл. Она молчала. Слезы текли по ее щекам и казались серебряными в последних лучах дня. Риддл рядом с ней плакал, не стыдясь. Никто не произнес ни слова. Нам нечего было сказать друг другу.
Мы стояли и ждали. Неттл работала Силой. Я тоже пытался, но тщетно. В конце концов усталость взяла свое, и Риддл проводил Неттл в шатер, чтобы она поела горячего. Я сел, прислонившись спиной к холодному камню, и стал ждать. Я провел всю ночь, глядя в темноту.

Глава 29. Семья

Я, писарь Симмер, записал этот правдивый рассказ со слов менестреля Драма, человека неграмотного, однако поклявшегося, что история, которую он поведал, подлинная. 
Китни Мосса обвиняли в убийстве его молодой жены. На пятнадцатый день после праздника Весны его привели к Камням-Свидетелям в окрестностях Баккипа и Оленьего замка. Идти он не хотел. Лудильщик Харди, брат убитой, вызвал его на бой на палках и кулаках, чтобы Камни-Свидетели рассудили их. Харди утверждал, что Китни задушил Вивер в приступе пьяной злобы. Китни признавал, что напился, однако говорил, что Вивер была уже мертва, когда он вернулся домой. Мол, от ужаса он потерял сознание и очнулся только от криков сына, когда тот увидел мертвую мать. 
Харди обвинил Китни в убийстве и потребовал, чтобы племянника отдали ему на воспитание. Поединок начался, и вскоре Харди стал брать верх. Когда палка Китни переломилась, Харди рассмеялся и пообещал ему быструю смерть. Тогда Китни воскликнул: «Клянусь Эдой, я не убивал! К богине я взываю о защите!» 
Он вскинул руки и побежал. Некоторые утверждают, что он просто хотел сбежать. Однако семеро свидетелей и менестрель Драм говорят, что он нарочно бросился об один из стоячих камней. И исчез, будто в омут канул. 
Лето прошло, а о Китни Моссе все не было никаких вестей. Однако серебряная цепочка и кольцо, принадлежавшие Вивер, обнаружились у мельника Тага, а когда его хлев обыскали, там нашлись и другие украденные вещи. По всему выходит, что Вивер застала Тага, когда тот грабил ее дом, и он убил ее, а Китни невиновен. 
Писарь Симмер, «О происшествии с Китни Моссом»

Полдень уже миновал, когда мы прибыли в Олений замок.
Мы двигались медленно, чтобы не тревожить Неттл. Риддл ехал рядом с ней, и если она и злилась на него прежде, то теперь ее гнев затмила боль потери, терзавшая всех нас. Благодаря Силе Дьютифул и весь двор разделяли наше горе. Я же не чувствовал ни Силы, ни чего бы то ни было, кроме утраты.
Пять дней мы провели у камня. Неттл вызвала из Баккипа новый круг, они со свежими силами взялись за дело и попытались отыскать Би в камне. Эта попытка не принесла ничего, кроме изнеможения, – маги вышли из камня обмороженными, с пустыми глазами. Неттл поблагодарила их и круг Ржанки за героические усилия. Мы свернули лагерь и покинули камень, возвышавшийся среди лесных теней.
Я ехал на мерине Персивиранса, выезженном так хорошо, что им можно было вообще не править. Безучастный и молчаливый, я тащился в конце вместе с Баламутами. Все силы уходили на то, чтобы не думать. Едва во мне проклевывался росток надежды, я безжалостно выпалывал его. Я старался не рассуждать о том, что я сделал не так и что еще можно попробовать предпринять. Не рассуждать ни о чем вообще.

Мы ехали днем, но для меня весь мир был окутан мглой. Порой я радовался тому, что Молли мертва и не знает, что я натворил. Порой мне казалось, что судьба наказывает меня за то, как мало я любил Би, когда она была маленькой, глупой и беспомощной. А потом я снова прогонял все мысли из головы.
Стража пропустила нас в ворота Оленьего замка беспрекословно, и мы въехали во двор. Навстречу Неттл тут же выбежали слуги и устроили переполох – они кинулись поздравлять ее с возвращением домой и едва ли не на руках унесли в замок. Сквозь глухое отупение горя я смутно удивился, увидев, что Баламуты выстроились в ровную шеренгу и ждут моей команды. Я отправил бойцов отдыхать, велев доложиться Фоксглоу утром. Пора ей принять их в ряды моей стражи, выдать новую форму и вымуштровать как следует. У меня не было сил всем этим заниматься.
Зачем я вообще вернулся сюда? Что, если снова сесть на лошадь и уехать? Сколько времени займет путь до Клерреса? Быстрее всего ехать одному. Но мой конь устал. И у меня нет припасов в дорогу. Нет, это делается не так. Но вот бы снова стать бесшабашным мальчишкой! С этими мыслями я долгое время стоял во дворе столбом. Риддл подошел и встал рядом, но я не повернул головы.
Он тихо сказал:
– Король Дьютифул велит всем нам явиться в его зал для приема близких гостей.
Сейчас мой король отчитает меня за непослушание. Потребует доложиться. Мне было наплевать, но Риддл не уходил, и мой Дар улавливал его присутствие.
По-прежнему не глядя на него, я сказал:
– Мне надо сперва позаботиться о лошади.
Он помолчал немного и проронил:
– Тогда я скажу Неттл, что ты вскоре присоединишься к нам.
Я повел мерина в старые конюшни. Увидев пустое стойло между Стрелой и Капризулей, я завел его туда, расседлал, натаскал воды и насыпал овса, благо зерно обнаружилось там же, где всегда. Подошла девочка-грум по имени Пейшенс, посмотрела и молча ушла. Больше никто не беспокоил меня, пока не появился Персивиранс.
Он взглянул на меня поверх перегородки стойла:
– Это моя работа.
– Не сегодня.
Он молча смотрел, с какой дотошностью я делаю все то, что необходимо сделать, когда усталая лошадь вернулась в конюшню. Я знал, как у него чешутся руки, когда кто-то другой ухаживает за его лошадью. Но мне была нужна эта работа. Мне было нужно хоть что-то сделать правильно.
– Она прямо как ветер. Стрела. Лошадь, которую вы мне одолжили.
– Да. Она хорошая. 
Чалая смотрела на меня поверх стойла. Я закончил. Больше делать было нечего. Больше не осталось предлогов, чтобы задержаться здесь. «И куда я пойду?» – подумал я, закрывая за собой дверь стойла.
– Принц Фитц Чивэл… Господин? – Пер говорил шепотом. – Что случилось? Где Би?
– Пропала. Пропала навсегда. – Я произнес вслух слова, которые эхом перекатывались у меня в голове все это время. – Они увели ее за собой в камень Силы, парень. И заблудились в потоке магии. Они так и не вышли с другой стороны.
Он уставился на меня, потом вцепился руками себе в волосы, словно хотел вырвать их. Склонил голову на грудь.
– Би… – Голос его от напряжения дал петуха. – Моя кроха Би. Я учил ее ездить верхом.
Я положил руку ему на плечо, и он вдруг бросился ко мне, спрятал лицо у меня на груди.
– Я пытался спасти ее, господин! – вскрикнул он, задыхаясь от слез, уткнувшись в мою рубашку. – Правда пытался!
– Знаю. Ты сделал все, что мог.
Я стоял, прислонившись спиной к стене. Когда колени подогнулись, я сполз на пол. Персивиранс рухнул рядом, сжался в комок и отчаянно разрыдался. Я устало сидел возле него, гладил по спине и жалел, что не могу вот так же выплакать свое горе. Оно, словно черная ядовитая жижа, заполнило меня до краев и не шло наружу.
Мерин перегнулся через перегородку к Перу, вытянул шею и дохнул ему в волосы, потом лизнул. Пер погладил его:
– Со мной все будет хорошо.
Мальчик умел убедительно лгать.
Стрела мысленно потянулась ко мне.
Не сейчас, лошадка. Мне нечего тебе дать и нечем с тобой поделиться. 
В ответ до меня донеслось ее недоумение. «Главное – не привязываться. Если у тебя никого нет, ты никого не подведешь. Ни Стрелу. Ни Персивиранса. Разруби привязанности сейчас, пока они не проросли глубже. Поступи, как ответственный человек», – сказал я себе.
Я заставил себя встать на ноги и сказал:
– Мне надо идти.
Мальчик кивнул, и я пошел прочь. Я ничего не ел, я давно не спал, и у меня все болело. Мне было все равно. Я вошел в замок через кухню, словно по-прежнему был безымянным псарем. Безучастно прошел в зал, где Дьютифул принимал близких гостей. Когда-то это были покои короля Шрюда. Здесь он вершил суд над подданными благородных кровей. В былые времена здесь приговаривали принцев к изгнанию, а неверных принцесс – к заточению в далеких замках. Какой приговор уготовал мне Дьютифул? Я снова удивился, зачем вернулся в Олений замок. Наверное, просто потому, что придумать что-то еще было мне не под силу. Двери, ведущие в покои, были высокие, резные, из горного дуба. Они не были заперты. Я толкнул створки и вошел.
При всей его торжественности, зал был обставлен очень просто. Строгий, безыскусный трон на возвышении, откуда король вершит суд. Рядом и чуть ниже – кресло для советника, если король пожелает, чтобы таковой присутствовал. Ряды простых дубовых стульев вдоль стен – для свидетелей и подателей жалоб. А посреди зала, за небольшим деревянным ограждением – низкий помост из цельного куска дерева, на котором подсудимый стоит на коленях в ожидании королевского приговора.
Они ждали меня. Дьютифул и Эллиана. Принцы Проспер и Интегрити. Неттл и Риддл. Кетриккен в простом черном наряде с капюшоном, выглядевшая старше, чем в прошлую нашу встречу. Чейд, а рядом с ним, кутаясь в толстую шерстяную шаль, словно никак не могла согреться, – Шайн. Она жалась к отцу, как маленькая. Ее щеки, нос и лоб до сих пор были красны от холода. Лант с прямой спиной сидел по другую руку от Чейда. Старик смотрел на меня, но его взгляд не выражал ничего. Тут же, я заметил, был и Олух – таращился по сторонам круглыми глазами. Король Дьютифул еще не воссел на трон, однако был в официальном наряде и короне. Голову королевы Эллианы украшал шарф с вышитыми нарвалами и оленями, поверх которого была надета корона. Она выглядела торжественно и элегантно. Неттл переоделась с дороги, но по-прежнему казалась замерзшей и усталой. Рядом с ней стоял Риддл в синем, цвета Оленьего замка, камзоле с черным кантом. Он положил руку на плечо Неттл, словно защищая ее, как этого никогда не делал я. Ее брат Стеди стоял рядом, как будто для того, чтобы одолжить ей силу, если потребуется.
Я выпрямился, расправил плечи и стал ждать. К моему удивлению, в дверях раздались еще чьи-то шаги. Повернувшись, я увидел, что в зал входит Нед, мой приемный сын. Он стаскивал с головы шерстяную шапку, щеки его горели от мороза. За ним по пятам вошли близнецы Свифт и Нимбл. Неужели они тоже должны видеть мой позор и бесчестье? Следом за ними вошел Чивэл, старший сын Баррича. Паж, проводивший их в зал, глубоко поклонился и вышел, прикрыв двери. Чивэл посмотрел на меня глазами, полными горя, и присоединился к своим братьям и сестре. Свифт и Нимбл встали по сторонам от Неттл. Они сгрудились потеснее все вместе. Нед посмотрел на меня, но я не стал встречаться с ним глазами, и он, поколебавшись, присоединился к Неттл и ее братьям.
Я поднял глаза на Дьютифула, но он смотрел на дверь. Раздался вежливый стук, створки распахнулись, и вошла Спарк в синем наряде служанки. А рядом, положив бледную руку ей на плечо, шел Шут. Он был в черном камзоле поверх белой рубашки с широкими рукавами, черных узких штанах и туфлях. Мягкая черная шляпа прикрывала его поредевшие волосы. Его невидящий взгляд бродил по залу, но я знал, что благодаря Спарк он знает, куда идти. Она подвела его к одному из стульев у стены и помогла сесть. Стеди обвел зал взглядом и посмотрел на Дьютифула. Король коротко кивнул, и тогда Стеди подошел к дверям и плотно закрыл их.
Я ждал. Всего однажды, в двенадцать лет, мне довелось видеть подобный суд, да и то сквозь потайное отверстие в стене. Я хорошо помнил, как это было. Сейчас король Дьютифул займет место на троне, другие рассядутся вдоль стен. А мне велят преклонить колени за ограждением и объяснить свои поступки. И свои ошибки.
Дьютифул протяжно, прерывисто вздохнул. Насколько тяжело дается все это ему? Я вдруг остро пожалел, что заставил его пройти через такое. Но не о том, что я совершил. Тут я не сожалел ни о чем, кроме того, что не смог спасти свою дочь.
Дьютифул заговорил тихо, но веско:
– Думаю, все собрались. Мне жаль, что пришлось созвать вас подобным образом. Но обстоятельства требуют, чтобы все осталось между нами. В кругу семьи, в каком-то смысле.
Меня поразило, как неофициально он начал.
Дьютифул между тем повернулся к Неду, Чивэлу и Нимблу:
– Мы сообщили вам, что Би похитили. Теперь у нас известия еще хуже. Мы потеряли ее.
– Нет! – воскликнул Чивэл, не желая признавать правды. – Что случилось? Как ее похитили и почему вы не смогли поймать преступников?
Нед обвел взглядом всех нас. Его голос, которым он так хорошо владел, дрогнул:
– Она была такая маленькая… такая хрупкая…
Шайн глухо всхлипнула.
Дьютифул спросил:
– Фитц, расскажешь им? Или лучше я?
Вот как. Они хотят, чтобы я во всеуслышание покаялся, прежде чем начнется суд. Что ж, я это заслужил. Дьютифул так и не воссел на трон, но я знал, как положено вершить такие дела. Я подошел к месту подсудимого и положил руки на ограждающие его перила.
– Все началось за два дня до Зимнего праздника. Я хотел устроить особенный день для Би. У нее… У нас в доме не все шло гладко…
Нет, подумал я. Не стоит причинять им лишнюю боль. Чейд, Лант и Шайн и так страдают. И хотя они подвели меня, я подвел их куда больше.
И я взял всю вину на себя. Не упомянул о том, какой никудышный вышел из Ланта учитель, замел под ковер жадность и ребячество Шайн. Обо всех своих промахах я рассказал, ничего не скрывая: начиная с того, как вмешался в судьбу несчастной собаки, и заканчивая тем, как оставил свою дочь на попечение других, чтобы попытаться спасти Шута. Я признал, что в свое время отказался от предложения, чтобы в моем доме все время находился маг, обученный Силе, который мог бы передавать сообщения в мое отсутствие. И что я никогда не понимал, зачем нужна стража в доме.
Я хладнокровно описал все, что произошло в поместье, пока меня не было. Я не умолк, чтобы переждать судорожные рыдания Шайн. Я рассказал о том, как были ранены, убиты и изнасилованы слуги Ивового Леса и как я тщетно пытался найти Би. Я сказал, что двое калсидийцев, которых я допросил, подтвердили слова слуг, но не упомянул, как развязал похитителям языки. Я признался, что напился настоя эльфийской коры и потому не смог последовать за моей дочерью в камень Силы. И для тех, кто не искушен в магии, объяснил, что Би пропала. Нет, она не умерла. Все куда сложнее, чем смерть. Она пропала. Исчезла. Растворилась в потоке Силы. И все усилия вернуть ее оказались тщетными.
И вот все кончено – во всех смыслах. Меня качало. Я опустил глаза и увидел, что стою на коленях. Должно быть, в какой-то момент ноги перестали держать меня.
– Фитц? – В голосе Дьютифула прозвучало только участие. – Тебе нехорошо?
– Конечно ему нехорошо! Нам всем нехорошо! Все это страшно неправильно. А хуже всего то, что мы вынуждены оплакивать бедное дитя здесь, втайне ото всех. Фитц! Обопрись на меня. Вставай.
Это была Кетриккен – она опустилась рядом, забросила одну мою руку себе на плечо, помогла мне подняться. Это далось ей нелегко – годы пощадили ее меньше, чем меня. Я покачнулся, она помогла мне дойти до стула и сесть. Никогда еще я не чувствовал себя таким старым. Я не понимал, что происходит, пока капюшон не упал с ее головы. Тогда я увидел, что волосы Кетриккен коротко острижены в знак траура.
Остальные столпились вокруг нас.
– Мама, я же говорил, что мы не должны выдавать своих чувств, – с мягким упреком сказал Дьютифул.
– Не должны? – Эллиана вдруг сняла с головы корону и шарф, и оказалось, что от ее блестящих черных волос остался лишь колючий ежик. – Не должны? – Она занесла руку так, словно хотела швырнуть корону об пол.
Проспер перехватил ее руку и мягко отобрал королевский венец. Эллиана осела на пол, королевская мантия разметалась вокруг нее.
Она спрятала лицо в ладонях и заговорила сквозь них:
– Мы потеряли ребенка. Нашу маленькую девочку. Дочь Видящих! Она пропала, как когда-то на долгие годы пропала моя младшая сестра… Неужели нам снова суждено пережить эту муку? Эту неизвестность? Эту боль, которую нельзя никому показывать? Пропала! А мы не должны выдавать своих чувств!
Она запрокинула голову, обнажив длинную величественную шею, и завыла, как волчица, оплакивающая своего детеныша. Проспер опустился на колени рядом с матерью и обнял ее за плечи.
Чивэл спросил:
– Но точно ли она пропала навсегда? Все знают сказки о том, как люди выходили из камней спустя много лет…
Ему ответила Неттл:
– Ее никто не учил пользоваться столпами, и те, с кем она вошла в камень, тоже не были обучены. Она растворилась, как капля вина в бурной реке. Не стоит тешить себя ложными надеждами. Надо проститься с ней.
Я понял, что меня бьет дрожь. Кетриккен села рядом и заботливо обняла меня за плечи.
– Это все я виноват… – признался я.
– Ах, Фитц, вечно ты… – Она прикусила язык и сказала мягче: – Никто тебя не винит.
– Я виню.
– Ну, понятное дело, – сказала она таким тоном, будто я был ребенком и уверял, что луна сделана из сыра.
Эллиана услышала наш разговор:
– Нет! Это они во всем виноваты! Те, кто украл ее. Надо найти и убить их! Чтобы визжали, как свиньи под ножом мясника!
– Эллиана, Фитц убил всех, кого смог. Остальных поглотил камень, – попытался успокоить ее Дьютифул.
Я поднял голову. И пусть Шут был слеп, но он встретился со мной взглядом. Встал, протянул руку, пытаясь найти Спарк, и она подставила ему плечо так ловко, словно они долго отрабатывали этот трюк. Его губы задвигались – он что-то прошептал ей. Сейчас он подойдет к Эллиане, и они образуют смесь более гремучую и непредсказуемую, чем та, которой Чейд наполнял свои зажигательные горшочки.
– Дорогие родичи, – сказал Дьютифул. В голосе его зазвучала неуловимая нотка, означающая, что он берет дело в свои руки. – Прошу вас. Мы собрались здесь, чтобы оплакать малышку Би. Нам придется держать свои чувства в тайне, пока мы не выясним, каким образом против нас использовали магию, и пока остается возможность, что эти невидимые враги ударят по нам снова. Мы ударим в ответ, как только поймем, куда должен быть нанесен удар и каким образом. А до тех пор мы будем собирать сведения и строить планы. Нельзя поднимать тревогу в Герцогствах, пока мы не знаем, как защитить их. – Он покачал головой, болезненно скривившись и стиснув зубы. – Нам угрожают и другие враги, – напомнил он. – Огромный зеленый дракон терзает Фарроу, не только пожирая скот, но и разрушая хлева, чтобы добраться до животных. Еще два дракона бесчинствуют в Бернсе. Торговцы Драконов уверяют, что не способны сдерживать их, и в то же время грозят карой каждому, кто поднимет на них руку. Пиратские острова повысили пошлины для наших торговых кораблей на треть и настаивают, чтобы эти пошлины выплачивались исключительно золотом либо бренди из Песчаного края. В Тилте от неведомой болезни мрут овцы и собаки. А в горах…
– Так было всегда, – перебила его Кетриккен. – Когда беда приходит, она не ждет, пока ты разберешься с другими трудностями. Но ты прав, Дьютифул. Мы пришли сюда, чтобы оплакать Би и утешить друг друга как сможем. – Она встала и протянула руку своей невестке. Эллиана оперлась на нее, и Кетриккен помогла ей встать. – Идем.
И все вслед за двумя королевами прошли к камину. Чивэл, сын Баррича и Молли, подал мне руку и сдержанно, без унизительной жалости, спросил:
– Идти сможешь?
– Смогу. – Но я благодарно оперся на его руку, и он остался рядом со мной.
В кармане фартука Спарк оказались ножницы. Кетриккен и Эллиана сохранили свои отрезанные волосы в шелковых мешочках. Теперь эти волосы отправились в огонь, комнату наполнил неприятный запах. Он напомнил мне о той ночи, когда мы с Би сожгли тело посланницы. Моя маленькая девочка так храбро держалась тогда… У меня вдруг перехватило горло. Ничего себе воспоминания я сохранил о своей дочери: как она помогала мне замести следы убийства. Я не мог говорить. Каждый из присутствующих отреза́л прядь волос в знак скорби и бросал в огонь со словами сожаления или просто молча склоняя голову. Нед вспомнил, как подарил Би платьице, в котором она выглядела «словно праздничный торт, украшенный глазурью и пряностями». Кетриккен покаянно рассказала, как, впервые увидев ее младенцем, решила, что Би недолго протянет на этом свете. Рассказ Неттл меня удивил – та поведала, что однажды проходила мимо комнаты и видела, как Би танцует в одиночестве, глядя на снег за окном. А когда настал мой черед, я не смог произнести ни слова и лишь молча покачал головой.
Дьютифул взял у Спарк ножницы и отрезал прядь волос у меня на затылке, так, чтобы было почти незаметно. Так же поступали и остальные. Волосы Кетриккен и Эллианы уже не вернуть, но нельзя давать поводов пересудам. Шут подошел, чтобы и у него отрезали прядь.
Он накрыл мою руку своей и прошептал:
– Позже.
Вот и все. Мы не могли предать огненному погребению ее маленькое тельце. Мы знали, что наши скромные поминки остались незавершенными – и останутся таковыми навсегда. В окружении всей моей семьи я чувствовал себя одиноким как никогда. Неттл обняла меня. Кетриккен взяла мои ладони и молча покачала головой. Спарк отвела меня к Чейду. Он улыбнулся и очень ласково поблагодарил за спасение своей дочери. Я так и не понял, осознал ли он, что я потерял Би навсегда.
Каждый подошел ко мне, чтобы сказать слова утешения или просто молча обнять, прежде чем тихо покинуть зал. Братья ушли вместе с Неттл, Риддл последовал за ними. Чейда проводили в постель сын и дочь. Спарк подставила плечо Шуту, и Нед тихонько ускользнул следом – возможно, чтобы перемолвиться с ним наедине. Я мрачно попрощался с королевой Эллианой. Слезы ручьями текли по ее щекам, когда принцы уводили ее прочь.
Мы с Дьютифулом и Кетриккен остались в строго обставленном зале одни.
Дьютифул посмотрел на меня с несчастным видом:
– Я должен идти. Три герцога приехали в замок, чтобы обсудить со мной нападения драконов. Нам нужно принимать меры.
Он хотел добавить что-то еще, но я опередил его:
– Тебе нужно идти и быть королем. Я понимаю.
Я действительно понимал, но дал ему уйти восвояси без всякого сожаления, потому что отчаянно хотел побыть один. Опечаленный Дьютифул отправился королевствовать, а я повернулся к Кетриккен.
– Нет, – твердо сказала она.
– Прошу прощения? – Ее короткий ответ так поразил меня, что я растерялся.
– Ты проводишь меня в мою гостиную. Там уже накрыт для нас стол. Фитц, ты никуда не уедешь. И я не позволю тебе зачахнуть от изнеможения. У тебя на лице все кости торчат и руки, как у скелета. Идем со мной.
Я не хотел. Я хотел отправиться в свою комнату и заснуть навсегда. Или взять лошадь и ускакать в сгущающуюся зимнюю ночь. Но Кетриккен взяла меня за руку, и мы пошли через замок, вверх по лестнице, в ее личную гостиную, примыкающую к спальне королевы. Мы вошли, и Кетриккен отослала прочь двух леди, дожидающихся ее.
Там нас действительно ждал обед. Супницу накрыли крышкой, чтобы ее содержимое не остыло, хлеб был свежий и мягкий. Чай отдавал ромашкой, мятой и еще какой-то незнакомой мне пряностью. Я ел без аппетита, просто потому, что есть было проще, чем сопротивляться Кетриккен. Выпив обжигающего чаю, я почувствовал себя, как конь, который после долгой скачки наконец вернулся в свое стойло. Горе не отпустило меня, но усталость брала верх. Кетриккен добавила полено в камин, вернулась к столу, но садиться не стала. Она зашла мне за спину, положила руки на плечи и стала разминать их. Я окаменел.
Она наклонилась и прошептала мне на ухо:
– Иногда бывает нужно перестать думать. У тебя сейчас как раз такой день. Наклони голову.
И я послушался. Она разминала мои плечи и шею, вспоминая о былых временах. Она напомнила, как пыталась отравить меня при нашей первой встрече в Горном Королевстве и о наших долгих странствиях в поисках короля Верити. Она говорила о моем волке и о том, как мы с ним двигались, словно единое целое. О том, какую боль она пережила, когда нашла Верити таким изменившимся и ей пришлось отдать его дракону.
Дрова в камине почти прогорели, а за узким и высоким окном угасал зимний день.
– Вставай. Тебе надо поспать. – Она отвела меня в свою спальню и отвернула роскошное пурпурное покрывало, открыв белые простыни. – Отдыхай. Никто не станет искать тебя здесь или задавать вопросы. Просто спи.
– В чае… – проговорил я, еле ворочая языком.
Она кивнула:
– Это для твоего же блага. И это справедливо, учитывая, как ты поступил с Риддлом.
Я не нашел что возразить и повалился на ее белые простыни как был, в одежде, которую не снимал несколько дней. Она стащила с меня сапоги и укрыла одеялом, как ребенка.
Посреди ночи я очнулся и вздрогнул. Сон ушел, горе вернулось, но теперь это была спокойная, тихая печаль, словно рана, которая почти не болит, если не шевелиться. Постепенно я осознал, что лежу не в своей кровати. Запах Кетриккен окутывал меня со всех сторон. Я чувствовал спиной мягкое тепло. Она спала рядом со мной, обхватив меня руками. Это было так неправильно… и так хорошо. Я взял обе ее руки в свои и прижал к груди. Мне ничего на свете не было нужно – только чтобы кто-то держал меня, спал рядом и прикрывал мне спину.
Она глубоко вздохнула во сне и тихо выдохнула единственное слово:
– Верити.
Горе утраты остается с нами навсегда. Можно спрятать его в сундук и запереть на замок, но стоит приоткрыть этот сундук хоть на волос, и запах потерянной нежности окутывает тебя, наполняет легкие так, что трудно дышать. Верити, затерявшийся в Силе, совсем как Би. Иногда разделить с кем-то горе – пусть и не бальзам на душевные раны, но лучшее, что можно придумать. Я скучал по моему королю и жалел, что я не так силен, как он.
– Верити, – согласился я. И добавил: – Би.
Я закрыл глаза, и сон снова поглотил меня.
Перед рассветом Кетриккен меня разбудила. На ней была плотная зимняя ночная сорочка, обрезанные волосы белым ореолом топорщились над розовым лбом.
– Тебе пора. Уходи через потайную дверь, – сказала она, и я кивнул.
У Дьютифула и без того забот полон рот, не хватало еще, чтобы пошли слухи о его матери и его кузене. Все тело ломило. Я не стал надевать сапоги, а понес их в руках. Она проводила меня в гардеробную, где была тайная дверь. Там Кетриккен схватила меня за руку, заставила обернуться и снова крепко обняла. Я поцеловал ее в лоб, потом в щеку. А когда отстранился, она поцеловала меня в губы.
– Не казни себя, Фитц. Горюй, но не казни себя. И не убегай. Ты нужен нам, теперь даже больше, чем когда-либо.
Я кивнул, но ничего не ответил. Знала ли она, на какую крепкую привязь только что меня посадила?
Потайной проход, как и все помещения, которых касалась рука Кетриккен, был просторным и опрятным. Ни мышиного помета, ни паутины. Ощупью отыскав дорогу в старое логово Чейда, я вошел как можно тише, чтобы не разбудить Шута.
Но он сидел в кресле у очага и смотрел на свои руки, шевеля пальцами на фоне пламени.
– Вот ты где, – приветствовал он меня. – А я-то уже начал беспокоиться, когда ты не пришел.
Я замер:
– Ты решил, что я сбежал.
Было несколько обидно узнать, как много друзей считали, что я именно так и поступлю.
Он мотнул головой – мол, не важно:
– Могло быть и так.
– Я всего однажды сбежал!
Шут поджал губы и ничего не ответил. Его пальцы продолжали замысловатый танец.
– Ты видишь свои пальцы?
– Я вижу только нечто темное против света. Но так к ним возвращается гибкость. Хоть это и болезненно. – Он снова пошевелил пальцами. – Фитц, нет слов, чтобы описать…
– Точно. Их нет. Так что давай не будем и пытаться.
– Ладно. – Голос его прозвучал обиженно.
«Би… Нет! Постарайся думать о чем-то другом».
– Я обрадовался, когда ты вчера смог встать и выйти из этой комнаты.
– Мне было страшно. Я хотел прийти к тебе. Я говорил с Эллианой, но… Нет, еще не теперь. Я понимаю, что надо как-то себя заставить. Нельзя вечно быть крысой, шныряющей за стенами. Мне нужно снова стать ловким и сильным. Чтобы мы могли отправиться в Клеррес и уничтожить его. Отомстить за наше дитя. – Его ярость, ненависть и боль взметнулись, словно пламя над углями.
Я не мог взять его с собой. И я сказал ему правду, но как будто солгал:
– У меня сейчас нет сил строить планы, Шут. Боль – вот все, что я сейчас чувствую.
И стыд. Я помнил это оцепенение. Еще с тех пор, как меня пытал Регал. Ты замираешь, пытаясь понять, насколько сильное увечье тебе нанесли. И гадаешь: останусь ли я в живых, если пошевелюсь?
– Я понимаю, Фитц. Тебе нужно оплакать Би. Это правильно. Из твоего горя, как из семечка, вырастет гнев. Я подожду, пока ты будешь готов. Хотя мне и горько думать о тех, кто страдает там, ожидая нас.
Он повернулся ко мне, и хоть глаза его были слепы, я все равно прочел в них упрек.
Я сказал без выражения:
– Не стоит, Шут. Ты пытаешься пришпорить мертвую лошадь.
– Неужели ты оставил надежду?
– Да.
Я не хотел говорить об этом.
– А я был уверен, что ты бросишься за ней. – В голосе его смешались недоумение и обида – как так, почему у меня не хватило духу?
– Я бы пошел, если б мог. Но я напился эльфийской коры, чтобы защититься от туманной магии, и меня отрезало от Силы. Сейчас я не лучше тебя могу ходить сквозь столпы.
Он перестал шевелить пальцами и потер те места, где когда-то были посеребренные подушечки.
– Но когда-то я мог…
– А теперь никто из нас не может.
– Но у тебя это пройдет. Твоя Сила вернется.
– Надеюсь, что так. Но не уверен. В некоторых свитках говорится, как лишали Силы тех, кто использовал ее во зло. Для этого их опаивали эльфийской корой.
– Сколько ты выпил?
– Две порции. Обычную кору здесь, и кору делвен, когда подобрался ближе. Я надеюсь, что это пройдет, только вот когда?
Он помолчал.
– Я рассчитывал первую часть пути в Клеррес проделать через камни, как когда-то с Прилкопом, – сказал Шут подавленно.
– Я смотрю, ты все распланировал.
Свет пламени странно заиграл на коже Шута, когда он покачал головой.
– Нет. Я продумал только возможности. Невозможности я пока не спланировал.
– Неужели?
– Да. Мы отправимся из подвалов Оленьего замка. Эш рассказал, что несколько раз лорд Чейд велел ему ждать в одном из подвальных коридоров. А однажды Эш прокрался вперед, заглянул за угол и увидел, как его хозяин появляется из каменной стены. А на стене была начертана руна.
– Этот камень ведет на Аслевджал.
Шут разочарованно вскрикнул:
– Мог бы хоть притвориться удивленным!
И тут у меня словно пелена с глаз упала – он же пытается отвлечь меня от моего горя. Заставить отрешиться от нашей общей боли. Что бы такого сказать ему, чего он еще не знает?
– Отчасти именно это Чейда и сгубило. Любопытство. Он слишком часто пользовался камнями, чтобы выбираться на Аслевджал и бродить там в поисках магических знаний. Он не следовал правилу, что между путешествиями надо выждать хотя бы три дня, а ходил туда и обратно за одну ночь. И иногда делал так несколько ночей подряд.
– Никакое любопытство не заставит меня снова отправиться туда, – содрогнулся Шут, и мы оба замолчали, вспоминая пытки, которые ему пришлось пережить на Аслевджале.
– Но ты бы согласился на то, чтобы попасть в Клеррес.
– Да. Потому что я так решил. Потому что так нужно.
Я ничего не ответил. Огонь нашептывал что-то в тишине, потрескивая, когда ему попадались капли смолы.
– Ну ладно, – сказал Шут наконец. – Если ты не хочешь строить со мной эти планы, чем ты займешься, Фитц? Что ты собираешься делать всю оставшуюся жизнь? – Он слегка взмахнул рукой, отметая собственные слова. – Что ты собираешься делать завтра?
Меня словно холодной водой окатили. И в самом деле, что теперь? У меня не осталось ни женщины, чтобы любить и защищать, ни ребенка, чтобы растить…
– Я только что проснулся. Даже не знаю еще, что буду делать сегодня.
Шут нахмурился:
– Сейчас разве утро? Не поздний вечер?
– Утро. Светает.
Настал новый день, а Би больше нет. Потом настанет ночь, а ее по-прежнему не будет. А потом снова зачем-то рассветет. На что мне теперь потратить свою жизнь? Я знал. Но не собирался ни с кем делиться этим решением.
Я почувствовал ее приближение за мгновение до того, как зашевелилась портьера. Я посмотрел в тот угол и увидел, как входит Спарк в аккуратном синем платье служанки. Сегодня на ней был кружевной чепец с роговыми пуговками, выкрашенными в синий. Красивая девочка. Скоро она вырастет и станет прелестной девушкой.
А Би уже не вырастет.
– Простите, господин. Я принесла в вашу комнату поднос с завтраком и оставила его там. Но…
Она замялась, и я понял, что ее смутило: моя постель осталась нетронутой.
– Я был здесь. Я спущусь вниз и позавтракаю. Не беспокойся, Спарк.
– О, я вовсе не из-за завтрака, господин. Распорядитель велел мне передать вам кое-что на словах, как только вы проснетесь.
– И что же?
– Король Дьютифул сегодня встречается с герцогом Фарроу в своих покоях. Он хочет, чтобы вы подождали в приемной и он мог поговорить с вами после этой встречи.
– Очень хорошо. Спасибо, Спарк.
– Не за что, господин. – Она снова замялась. Похоже, подбирала слова, чтобы выразить соболезнования.
Я не хотел их слышать. Я не хотел, чтобы кто-то снова говорил о том, что Би больше нет. Спарк прочла это на моем лице и молча кивнула.
Потом повернулась к Шуту:
– Господин, вы желаете позавтракать сейчас или попозже?
Шут хмыкнул – то ли насмешливо, то ли с отвращением:
– На самом деле я как раз собирался поспать. Может, позже. Хорошо, Спарк?
– Хорошо, господин. – Она легко и изящно присела в реверансе, и мне показалось, что девочка чуть улыбнулась, словно лишь недавно освоила это умение и ей оно понравилось.
Спарк беззвучно удалилась.
– Что ж, сегодня Дьютифул выручил тебя. Но предупреждаю, Фитц: если ты сам не решишь, чему посвятить остаток своих дней, кто-то может решить это за тебя.
– Мне не привыкать, – напомнил я. – Пожалуй, пойду, подожду, когда Дьютифул сможет встретиться со мной.
– Лучше зайди в парильни, прежде чем встречаться с королем. Я учуял тебя еще до того, как услышал, честное слово.
– Ох…
Я только теперь понял, что на мне все та же одежда, в которой я выехал из крепости Венец Холма. И спал в постели Кетриккен.
– Одного я никак не пойму… – вдруг сказал Шут. Он откинулся на спинку кресла и снова принялся крутить кистями на фоне пламени. Бледные пальцы казались почти золотыми в свете очага.
– Чего же?
– Шайн говорила, что Двалия повела их в столп Силы. Не Виндлайер, который, судя по всему, владел Силой или какой-то похожей магией. Двалия. Я знал ее. Она – Слуга до кончиков пальцев. В ней нет ни капли Белой крови и уж точно нет Силы. Как же она это сделала?
Какая разница? Главное, что сделала. Я припомнил, что рассказывала дочь Чейда.
– Шайн сказала, что Двалия заставила их всех взяться за руки. А прежде чем коснуться камня, надела перчатку, очень тонкую перчатку с серебряными каплями на кончиках пальцев…
Нас обоих осенило одновременно. Я уставился на Шута, а он поднес руку со срезанными подушечками к лицу, словно мог ее видеть.
– Я все гадал, зачем они это сделали, – проговорил он. – Теперь понятно.
Они срезали у него подушечки пальцев, пришили их к перчатке и использовали, чтобы увести мою дочь в камень. Я тщетно хватал ртом воздух, забыв, как дышать. На миг меня охватило отвращение, потом сквозь горе пробилась ярость.
Мне пришлось отвернуться, а когда я снова посмотрел на Шута, он потирал друг о друга искалеченные пальцы, словно вспоминая, как некогда их посеребрила магия.

Глава 30. Принц Фитц Чивэл

Если во времена правления короля Шрюда мастер Силы Гален старался всячески ограничить использование этой магии, то леди Неттл, напротив, едва приняв обязанности придворного мастера Силы, предложила обучать даже тех, у кого есть хотя бы самый скромный талант. Под ее руководством каждые десять лет созывали желающих обучиться владению Силой, и как только ученики достигали уровня подмастерий, из них формировались круги магов. 
Вот почему в настоящее время в распоряжении трона Видящих есть дюжина кругов и почти два десятка магов-одиночек. На каждом наблюдательном форпосте на побережье и на границе с Калсидой есть маг, владеющий Силой. В каждом герцогстве есть круг магов, посвятивший себя служению ему. Маги Силы стали отправляться вместе с посольствами на Внешние острова, в Удачный и Джамелию. С появлением возможности быстро передавать сведения стало легче управлять войсками. Разрушенные паводком мосты, разбойники и пираты, многие, многие другие несчастья удалось одолеть или даже предотвратить благодаря этому. 
Писарь Таттерсолл, «Об использовании Силы мастером Неттл»

В комнате меня ждали остывающий завтрак и приготовленная одежда. Я неприязненно посмотрел на еду – аппетита не было никакого. Тогда я немного поворошил ее на тарелках, чтобы казалось, будто я все-таки что-то съел. Зачем я это делаю? Неужели я боюсь, что Спарк, она же Эш, донесет, что я ничего не ел? Кому? Глупости.
Я спустился в парильни Оленьего замка, зажав свежую одежду под мышкой. Королевская резиденция издавна гордилась своими парильнями, где ревущее пламя соседствует с ледяной водой. Здесь смывают с себя грязь, потеют, парятся, снова смывают пот и одеваются в чистое. Одни парильни предназначены для стражников и слуг, другие – для аристократов, включая королевских родичей. Туда я и направился.
К моей досаде и раздражению, там поджидал банщик, который рвался принять у меня как грязную, так и чистую одежду, полить меня теплой водой в ванне, подать мыло и мочалку, снова окатить водой и подбавить пару, плеснув на раскаленную докрасна железную топку. На все его услужливые предложения я большей частью отмалчивался. Я очень старался не выглядеть угрюмым или обиженным, но получалось плохо. Когда-то парильни были местом, где я мог отдохнуть наедине со своими мыслями или в компании собратьев-стражников. Теперь и этого у меня нет.
Вымывшись и вытершись насухо, я заверил слугу, что вполне в состоянии одеться сам, и отпустил его из маленькой раздевалки. Там была лавка, а еще зеркало и даже щетки для волос. Я придал себе относительно приличный вид.
Приемная перед залом для аудиенций Дьютифула оказалась уютной комнатой. В очаге горел огонь, вдоль стен стояли мягкие стулья и диванчики. Каменные стены украшали большие картины в золоченых рамах, изображающие охоту. Тут можно было зажечь курильницу с Дымом или выпить чаю. Лакеи были готовы исполнить любое пожелание гостя.
Я был не единственным, кто ждал встречи с Дьютифулом. Престарелая женщина в расшитом пуговицами платье была уже основательно навеселе. Небогато одетый малый разложил на столе несколько свитков и делал в них пометки, коротая время. Двое молодых аристократов неприязненно косились друг на друга, сидя на противоположных концах скамьи, – ясно, пришли, чтобы Дьютифул их рассудил.
Наконец двери распахнулись, и из зала вышел герцог Фарроу с советником. Навстречу ему поднялись двое слуг. Он торопливо поклонился мне и поспешил по своим делам. Тут, к удивлению моему и остальных, паж жестом попросил меня пройти в зал. Один из ожидающих выразительно кашлянул, однако паж и ухом не повел, препровождая меня к королю.
Зал для аудиенций был обставлен изысканно и куда более мужественно, нежели приемная. Картины изображали битвы и героев, между ними на стенах висело оружие, выигранное в поединках. Посреди зала, на возвышении, красовался трон. В дальнем углу у уютного очага стоял столик с легкими закусками, окруженный удобными креслами.
Дьютифул ждал меня не в углу.
Он сидел на троне в мантии и короне, и у меня не возникло сомнений, что передо мной – король Шести Герцогств, а не просто родич. Я медленно приблизился. Оглянувшись, я убедился, что паж исчез. Дьютифул не улыбнулся, не приветствовал меня по-дружески – не сделал ничего, чтобы мне было легче.
Остановившись на расстоянии от трона, которое счел надлежащим, я поклонился:
– Мой король.
– Принц Фитц Чивэл.
Трон стоял так высоко, что, даже сидя, Дьютифул взирал на меня сверху вниз. Я ждал. Он заговорил негромко.
– Ты разыскал Шайн Фаллстар и вернул ее домой. Моя мать приняла ее под свою опеку. Возвращение дочери стало большим утешением для лорда Чейда, и здоровье его поправилось. Благодарю тебя за службу.
Я склонил голову:
– Это лишь часть того, что я намеревался сделать.
Ничего не ответив на это, он продолжал:
– Перед тем как ты тайно покинул Олений замок, мы встречались, чтобы обсудить похищение, и я просил тебя не забывать, что я – твой король.
Я, чуть помедлив, кивнул.
Он долго молчал, глядя на меня, потом покачал головой:
– Принц Фитц Чивэл, я обращаюсь к тебе как твой повелитель. Я призвал тебя сегодня, чтобы вновь напомнить тебе, что я – твой король. А также, что ты – принц Фитц Чивэл и все твои поступки теперь на виду. Я сожалею, что приходится обсуждать такие дела сейчас, когда у нас случилось горе. Но я не позволю тебе продолжать в то же духе!
Он умолк, и я понял, что он старается взять себя в руки.
– Повторю то, что уже сказал вчера. Жизнь в Оленьем замке не ограничивается нашим семейным несчастьем. Как не ограничивается она тем, что лорд Чейд ныне ни на что не способен, а твоя Сила непредсказуема. И тем, что мы признали Неттл нашей кузиной и объявили, что она замужем и ждет ребенка. И тем, что нам надо как-то увязать Тома Баджерлока и Фитца Чивэла, разобраться с теми, кто пытался убить Ланта, и отчимом Шайн, организовавшим покушение на лорда Чейда. Шесть Герцогств и Горное Королевство – это очень большое игровое поле с множеством постоянно перемещающихся фигур. А вокруг наших границ – Калсида, Внешние острова, Удачный и Джамелия. И драконы, с каждым из которых дело иметь не легче, чем с целой страной, – если они вообще снисходят до переговоров.
Его голос дал трещину. Дьютифул снова умолк, и я почувствовал, как он пытается совладать со своими чувствами. Когда он заговорил снова, в его словах была боль, задевшая меня куда больше, чем королевское негодование.
– Я был уверен, что всегда могу положиться на тебя. Я знал, что ты ставишь благо Шести Герцогств превыше всего, что ты будешь честен со мной, даже если тебе придется сказать нечто такое, что мне будет больно слышать. Я всегда чувствовал, что могу доверять тебе. И уж точно я не сомневался, что ты не совершишь ничего, чтобы добавить мне забот как королю и правителю. Я не забыл, что ты сделал для меня. Ты вернул меня из необдуманного побега к людям Древней Крови. Ты отправился со мной освободить Айсфира и отвоевать мою королеву. Я знал, что ты, как и моя мать, и лорд Чейд, вмешивался в мои дела, чтобы доказать, что я король не только по титулу, но и по сути. Я до сих пор сижу на этом троне в том числе и благодаря тебе.
Он замолчал. Я смотрел в пол где-то посередине между мной и троном. Дьютифул дождался, когда я поднял взгляд на него.
– Фитц Чивэл Видящий, почему ты отправился в путь, ни с кем не посоветовавшись? Почему ты не поделился со мной своими соображениями? Я бы выслушал тебя, как ты выслушивал меня. Почему ты утаил от меня свои планы?
Я сказал ему правду:
– Потому что ты запретил бы мне ехать. И тогда мне пришлось бы поступить тебе наперекор.
Он еще больше выпрямился на троне.
– Ты и поступил наперекор моему приказу. И знаешь это.
Он был прав. Я чувствовал, что отпираюсь, как ребенок, когда возразил:
– Но не прямо.
Дьютифул закатил глаза:
– Не надо, прошу тебя. В этом мало чести для нас обоих. Фитц, ты вышел из тени на яркий солнечный свет, и теперь все твои поступки привлекают внимание. Ты только что вернулся в лоно семьи, и поэтому каждое, даже самое пустяковое твое действие дает пищу для слухов. Я не Чейд и не могу мгновенно изобрести завесу лжи, чтобы придать чему угодно видимость приличия. – Я отмалчивался, и он прерывисто вздохнул. – Докладывай. Расскажи мне все – от и до. Расскажи то, что скрыл от моей матери и своей дочери. Докладывай так, будто я – Чейд.
Я на миг забылся:
– Как его здоровье?
– Чуть лучше. Можешь навестить его. Но это потом. Принц Фитц Чивэл Видящий, это не я держу перед тобой ответ, а ты передо мной. Расскажи мне обо всем, что ты делал с той минуты, как решил уехать из Оленьего замка. Не утаивая ничего.
Мне не понадобилось много времени, чтобы решиться. Возможно, настал час, чтобы мой король узнал, каков я на самом деле. Возможно, его убийцам не следовало скрывать, какую тихую работу они выполняют ради благополучия трона. И на что способен я сам. И я рассказал ему во всех подробностях. Рассказал, как напоил своих спутников, как сам наелся семян карриса и запил эльфийской корой. А потом – как я обошелся со смазливым насильником и «герцогом» Элликом.
Дьютифул не перебивал мой отчет. Лицо его оставалось бесстрастным. Когда я закончил, он некоторое время молчал. Я переступил с ноги на ногу, постаравшись сделать это незаметно. Он смотрел на меня сверху вниз. Что он видел? Что я оказался недостойным? Может, он уже пожалел, что позволил мне выйти из тени?
– Принц Фитц Чивэл Видящий. Ты был свидетелем того, как я пытался сбежать от своей судьбы и своего долга. Ты напомнил мне, в чем состоит мой долг, и заставил меня вернуться к своим обязанностям. Мне известно, что с тобой не всегда обращались как с принцем. Тебе давали поручения, не слишком подходящие для человека твоего происхождения. То же касается и Чейда. Я знаю, что вы оба ступили на этот путь по воле моего деда. А теперь я своей волей заставлю вас сойти с этого пути.
Он подождал, но я тщетно гадал, что он хочет сказать мне этим.
– Ты понимаешь меня? Вижу, что нет. Принц Фитц Чивэл Видящий, отныне ты больше не убийца. Ты больше никогда не будешь делать так называемую тихую работу или вершить королевское правосудие. Мое правосудие вершится на глазах у всех при свете дня. А не тайно, с помощь яда или кинжала. Теперь ты понимаешь меня?
Я медленно кивнул. Голова у меня шла кругом. Столько раз за все эти годы я говорил, что больше не хочу убивать. Снова и снова твердил, что я больше не убийца. Но вот мой король лишил меня этого звания и связанного с ним бремени – и я чувствую себя наказанным. Я заморгал. Я больше не муж. Считай, что и не отец. И не убийца. Так что же от меня осталось?
Дьютифул как будто прочитал мои мысли:
– Ты будешь вести жизнь, подобающую принцу династии Видящих. Блюсти честь и достоинство. И правила вежливости. Ты будешь делиться нажитым опытом и мудростью с моими сыновьями и станешь их наставником в годы возмужания. А если я пошлю тебя с посольством, ты поедешь вести переговоры, а не подсыпать яд! Поедешь как принц Фитц Чивэл Видящий.
Каждый раз, когда он произносил мое полное имя и титул, это звучало как заклинание. Он словно выстраивал вокруг меня невидимую стену. Я поймал себя на том, что киваю на каждое слово. Не об этом ли говорил Шут? Вот кто-то и придумал, что делать с моей жизнью. И звучит-то это все не так уж плохо… Но почему так пусто на сердце?
Дьютифул серьезно смотрел на меня.
Я торжественно поклонился:
– Понимаю, мой король.
– Повтори.
Я набрал воздуха. Слова, которые я произнес, показались мне почти предательскими:
– Я больше не убийца, король Дьютифул. Я должен впредь вести себя как принц Фитц Чивэл Видящий.
– Нет, – въедливо уточнил он. – Не вести себя. Быть. Ты – принц Фитц Чивэл Видящий.
Я замялся, но все же спросил:
– А леди Розмари?..
– А леди Розмари – это леди Розмари. – Он ясно дал понять, что разговор окончен.
Вопросы бились у меня в голове, словно рыба в садке…
– Принц Фитц Чивэл Видящий, встретимся за ужином.
При мысли о том, что придется снова погрузиться в придворную жизнь, меня передернуло.
Дьютифул добавил чуть тише:
– Оставайся с семьей, Фитц Чивэл. Вместе мы все переживем.
Стало ясно, что аудиенция окончена.
Я снова поклонился:
– Мой король. – И покинул зал.
Миновав приемную, я вышел в коридоры Оленьего замка. В голове не было ни одной связной мысли. Я даже понятия не имел, куда идти, но тут за спиной послышались торопливые шаги. Обернувшись, я увидел, что меня догоняет Спарк.
– Господин, прошу вас, минуту!
Она раскраснелась, и на миг меня охватил ужас: неужели что-то случилось с Шутом?
Но, подбежав ко мне, она огорошила меня другой новостью:
– Господин, я хочу только сказать, что перенесла вещи в ваши новые покои.
– Мои новые покои?
– Комнаты, которые больше соответствуют вашему… – она на мгновение запнулась, – вашему новому положению, господин. – Было заметно, что Спарк чувствует себя почти так же неловко, как я. В руке у нее покачивался на витом шелковом шнурке массивный медный ключ. – Вам отвели Ванильные покои.
Я тупо смотрел на нее, по-прежнему ничего не понимая.
– Мне говорили, раньше там жила леди Пейшенс с прислугой.
С прислугой. С единственной служанкой. Однако комнаты Пейшенс были намного просторнее, чем моя единственная спальня. Они располагались в том же коридоре, что и покои лорда Чейда. И оттуда не было доступа в тайный лабиринт. Я по-прежнему молча смотрел на Спарк.
– Разумеется, с тех пор там все поменялось. Думаю, даже несколько раз. Там очень красиво, господин. Прекрасный вид на море и на сады внизу.
– Знаю, – выдавил я.
– Ваш друг поселится в комнатах, раньше принадлежавших лорду Голдену. Они ему знакомы, хотя меня просили не говорить об этом никому, кроме вас. А я буду служанкой при нем. Но и вашей тоже, конечно. Я буду жить в комнате для прислуги при его покоях.
В комнате, где когда-то жил я. Ко мне наконец вернулся дар речи.
– Похоже, у тебя и работа новая.
Она покачала головой, и из-под чепца на лоб выбился непослушный локон.
– О нет, господин, я с самого начала работаю в Оленьем замке горничной.
Она улыбнулась, но в глазах ее мелькнуло беспокойство. Та же тревога терзала и меня.
– Да, конечно. Спасибо.
– О, ваш ключ, господин. Вот. От ваших новых покоев.
– Спасибо. – Я торжественно взял у нее ключ. – А теперь, пожалуй, пойду, навещу лорда Чейда.
– Конечно, господин.
Она снова присела в реверансе, на этот раз не без показного изящества, и поспешила прочь. А я отправился в комнаты Чейда, подозревая, что за всеми этими переездами стоит он и что он объяснит мне, зачем их затеял.
Я постучал, и слуга впустил меня. Оказавшись в передней, я хотел пройти в спальню, однако слуга жестом указал на дверь в гостиную. У меня отлегло от сердца – значит, Чейду лучше!
Гостиная была выдержана в зеленых и коричневых оттенках – мох и желуди. Над камином висел портрет короля Шрюда во времена его расцвета. Пар из чайника наполнял комнату теплым и пряным ароматом. Чейд в мягком халате сидел в кресле у камина. Напротив него, на мягком стуле, устроилась Шайн. На девушке было простое и скромное платье, зеленая ткань подчеркивала цвет ее глаз. Волосы, заплетенные в косу, были уложены в узел на затылке. Без сомнения, подумал я, влияние Кетриккен. Шайн и Чейд посмотрели на меня, когда я вошел. Шайн, похоже, встревожилась.
Но не она, а Чейд заставил меня остановиться на полпути. Он благожелательно улыбнулся мне – и это была растерянная улыбка старика. За то недолгое время, что мы не виделись, он постарел. Лицо так осунулось, что сквозь кожу проступили кости черепа. Глаза казались почти остекленевшими. Я даже засомневался, что учитель узнал меня.
Но тут он сказал:
– А, это ты, мой мальчик! Как вовремя. Шайн как раз заварила чаю. Прелесть что за чаек. Присоединишься?
– А что это за чай? Я не узнаю запаха. – Я медленно двинулся к ним через комнату.
Чейд указал на стул рядом с собой, и я осторожно присел.
– Чай как чай. Пряности и все такое. Имбирь вроде бы. Лакричный корень, может быть? Сладкий такой. И пряный. Хорошо выпить такого чайку в холодный день.
– Спасибо, – сказал я, потому что Шайн уже протягивала мне наполненную чашку. Я с улыбкой принял ее. – Вы как будто ждали меня.
– О, всегда приятно, когда заходят гости. Я надеялся, что Лант заглянет. Ты уже встречался с моим мальчиком, Лантом?
– Да. Да, мы знакомы. Ты прислал его ко мне в Ивовый Лес, помнишь? Чтобы он стал учителем для моей дочери Би.
– Правда? Ах да, да. Учитель… Из Ланта вышел бы хороший учитель. У него доброе сердце. Нежная душа.
Он кивал при каждом слове. Нет – не кивал. Это у него голова тряслась. Я покосился на Шайн. Она встретила мой взгляд, но ничего не сказала.
– Чейд, прошу тебя… – проговорил я, хотя сам не понимал, о чем прошу. – Ты здоров?
– Он чувствует себя неплохо, – предостерегающим тоном сказала Шайн. – Когда его никто не тревожит. И не приносит плохих новостей.
Возможно, о ней можно было сказать то же самое.
Я поднес чашку ко рту и притворился, что пью, а сам принюхался. Кажется, никаких зелий не чувствовалось. Я посмотрел на Шайн – она как раз отпила глоток.
Она встретила мой взгляд и сказала:
– В чай добавлены успокоительные травы. Но совсем немного.
– Совсем немного, – согласился Чейд и снова улыбнулся мне так благожелательно, что по спине побежали мурашки.
Я посмотрел на Шайн в упор:
– Что с ним такое?
Она как будто не поняла, о чем я:
– По-моему, с моим отцом все хорошо. Он рад, что я с ним.
Чейд кивнул:
– Да, я рад.
Шайн понизила голос:
– Он перестал использовать Силу, чтобы скрывать возраст. Ему больше нельзя ее использовать, и пить травы, которые он пил раньше, тоже нельзя.
Блуждая взглядом по комнате, я пытался подавить заворочавшийся в сердце ужас. Король Шрюд взирал на меня со стены. Его проницательный взгляд и решительный подбородок – фамильные черты Видящих – напомнили мне о том, как угасал его рассудок на закате жизни, подточенный недугом, беспощадной болью и одурманивающими настоями, которыми он глушил ее. Что-то в словах Шайн встревожило меня.
– Откуда тебе известно, что ему нельзя использовать Силу?
Она посмотрела на меня с легким изумлением, словно я сморозил неприличность:
– Леди Неттл сказала мне. Она говорит, он слишком увлекся Силой и больше не может держать ее в узде. Она не смогла объяснить мне толком, потому что я сама этой магией не владею, но говорит, что отец теперь стал очень уязвимым. Он не должен использовать Силу сам, и никто не должен прилагать Силу к нему.
Я ответил на вопрос, который она не задала вслух:
– Я не причиню ему вреда. Я выпил очень крепкого настоя эльфийской коры, чтобы Виндлайер не смог затуманить мой разум и восприятие. От этого я потерял способность чувствовать Силу. Она так и не вернулась.
– Виндлайер… – повторила она, побледнев.
Ее маска спокойствия дала трещину, и я увидел истерзанную женщину, отчаянно цепляющуюся в поисках утешения за приметы нормальной жизни – чистую одежду, теплую постель, завтрак, обед и ужин в свой черед. Если ты однажды узнал на собственном опыте, на что способны бессердечные подонки, этого уже не забыть. Так до конца жизни и будешь помнить, что среди прочего с тобой может случиться и это.
– Ты в безопасности, – сказал я, хоть это и не могло ей помочь.
Она подняла на меня глаза и тихо проронила:
– Пока да. А Би – нет. Она укусила его, чтобы он отпустил меня. И я сбежала.
– Что сделано, то сделано, – выдавил я. – Не думай об этом.
Между нами повисло молчание. Чейд улыбался. Интересно, что еще за травы он пил?
Шайн вдруг выпалила:
– Бадж… Принц Фитц Чивэл. Я хочу попросить у тебя прощения.
Я отвел глаза:
– Ты уже извинилась, Шайн. Сразу, когда мы нашли тебя. Ты не виновата, что они забрали Би.
– Я прошу прощения не только за это, – еле слышно сказала она.
Я решил увести разговор от этой опасной темы:
– Ты знаешь, почему Би укусила человека, который держал тебя, а не бледную девушку, которая держала ее саму?
Она покачала головой. Молчание окутало комнату, и я не спешил его нарушать. Есть вещи, которые не исправишь разговорами.
– Сила, – сказал я, заставив Шайн снова посмотреть на меня. – Кто-нибудь рассказывал тебе о ней? О том, что ты, будучи потомком Видящих, должна иметь талант к этой магии?
Мои слова, похоже, ошеломили ее:
– Нет.
– Что ж…
И с чего же начать? Как видно, Чейд так и не снял свою печать. Неттл знает, что Шайн наделена Силой и что она запечатана. Должен ли я вмешаться или это не мое дело?
Я вздохнул и попытался уйти с тонкого льда:
– Но это не обязательно. Уверен, когда будет решено, что время настало, тебя проверят. И если окажется, что у тебя есть Сила, то тебя станут учить управлять ею.
И я не сомневался, что ее уроки будут совсем не такими, как жестокое обучение, через которое прошел я.
– У нее есть Сила.
Мы оба повернулись к Чейду. Голова его по-прежнему тряслась, так что казалось, будто он все время кивает.
– Правда? – Шайн вдруг расцвела, явно обрадовавшись.
– Правда. Ну конечно же, она у тебя есть. И еще какая. – Улыбка Чейда сделалась уверенной, а его взгляд, пусть ненадолго, обрел былую проницательность. – Разве ты не помнишь, как нашла меня во сне? Как ты, необученная и несведущая, использовала магию Видящих, чтобы разыскать меня? Моя… любимая… доченька. – Последние слова он выговорил очень отчетливо и при этом неотрывно смотрел в лицо Шайн.
Он запечатал ее словами, которые точно не мог сказать ей никто, кроме него! Кто еще назвал бы ее «любимой» и «доченькой» одновременно?
Их глаза встретились, и я понял, что отец и дочь дышат слаженно. Шайн одними губами выговорила: «Папа». Все застыло, как вода в омуте. Я смотрел на них, не понимая, что происходит, не зная, к добру это или к худу.
Я услышал, как наружная дверь покоев открылась. Голос Стеди раздался еще за порогом:
– Ты же знаешь, что ему нельзя пользоваться Силой, Фитц!
– Это не я, – отозвался я и увидел, как исказилось от потрясения его лицо, когда тот вошел.
Стеди посмотрел на Шайн, на Чейда, потом глаза его широко распахнулись, и я понял, что он связался с Неттл.
Потом его взгляд снова метнулся ко мне:
– Она должна перестать! Леди Шайн, пожалуйста, пожалуйста, перестаньте! Это может убить его!
– Перестать? – проговорила она, будто сквозь сон. – Это же мой папа. Я думала, он забыл обо мне. Или бросил меня.
– Никогда, – поклялся Чейд так горячо, что я засомневался: а вдруг на самом деле Шайн не губит его, а исцеляет?
– Я не знаю, что делать, – признался Стеди.
– Я тоже, – согласился я.
Казалось, прошло очень много времени, прежде чем снова хлопнула дверь. Это была Неттл, сильно раскрасневшаяся, и с ней какая-то незнакомая мне высокая женщина. Она окинула комнату взглядом и как будто сразу все поняла.
Неттл посмотрела на свою спутницу:
– Мы расцепим их. Очень осторожно. Я помогу лорду Чейду восстановить стены, а ты попробуй помочь девушке. Стеди, будь наготове, ты нам можешь понадобиться. – Дочь мельком посмотрела на меня. – Тебе лучше уйти. Я чувствую, как он снова пытается утащить тебя в поток.
– Уже ухожу, – согласился я, обуздав и страх, и любопытство.
Но я ничем не мог помочь – зато легко мог помешать. Я ясно понимал, что хотела сказать Неттл, но все равно мне было до боли обидно, что она отослала меня прочь, как досадную помеху. Как там говорил Баррич? «Бесполезный, как седло на корове». Точно, это про меня. Как же я устал быть бесполезным и несведущим…
Мне было трудно заставить себя уйти и еще труднее понять, куда податься потом. Я отправился в свое новое жилище. Ключ послушно повернулся в замке, и дверь распахнулась. Я очутился в странном, незнакомом месте. Все следы пребывания Пейшенс и Лейси отсюда давным-давно вымели. Комнаты, как и все помещения Оленьего замка, выглядели куда роскошней, чем в те времена, когда я был мальчиком на попечении Пейшенс. Кто-то оштукатурил голые каменные стены и выкрасил их в светло-желтый колер, напомнивший мне цвет старого черепа. В большой комнате на полу лежал ковер, на стенах висели картины, изображающие цветы. В камине теплился небольшой огонек, рядом лежала поленница дров. Еще стояли несколько стульев с вышитыми подушечками и столик на ножках в виде кошачьих лап. И никаких напоминаний о том, что я когда-то жил здесь.
В просторной спальне я обнаружил, что моя одежда аккуратно развешена в шкафу. Тут были наименее броские из вещей лорда Фелдспара и кое-какие новые предметы гардероба, очевидно подобранные для меня Эшем. Обернувшись, я увидел над своей кроватью меч Верити. Парень все продумал. Или это была Спарк? Интересно, почему мне так трудно думать о них как об одном и том же человеке? Поклажа, которую я привез из Ивового Леса, лежала тут же, и я с облегчением обнаружил все свои яды и подручные инструменты в неприкосновенности. Дневник Би тоже никто не тронул. Этот потрепанный узелок был единственным, что на самом деле принадлежало мне в этих комнатах. Я убрал его в кедровый сундук, пристроив рядом с мягкими одеялами.
Я ходил по комнатам, как волк, изучающий границы новой клетки. В комнате для прислуги стояли узкая койка, сундук, кувшин и тазик для умывания. Сундук был пуст. Конечно же, Эшу и Спарк будет куда удобнее в покоях Шута.
Гостиная оказалась намного больше, чем я ее помнил. Должно быть, вечный беспорядок, который устраивала в ней Пейшенс, заставлял комнату казаться меньше. Бегло изучив стены, я не нашел никаких признаков потайных ходов. Зато приметил дырочку в штукатурке – это вполне мог оказаться глазок для подглядывания. Я сел на стул и стал смотреть в окно. Но мне нечем было занять голову или руки, нечем отвлечься от пустоты, оставшейся на месте Би. Чем мне теперь заполнить бесконечные часы оставшейся мне жизни? Я вышел из своего миленького жилища, прошел по коридору и постучал в дверь Шута.
Спустя минуту-другую в замке повернулся ключ. Дверь приоткрылась, а потом распахнулась. На пороге стоял Эш и смотрел на меня с радостью и облегчением.
– Как хорошо, что вы пришли! – искренне выпалил он. – С ним такое творится – я прямо не знаю, что делать!
– Что случилось?
Едва я вошел, Эш сразу же закрыл и запер за мной дверь.
– Он в ужасе, – объяснил он. – Он не хотел никуда уходить из тайных комнат, но леди Розмари настояла. Она… в общем, я больше не ученик там. Хорошо, у меня хотя бы есть работа слуги тут, в Оленьем замке. Я знаю, что лорд Чейд… Впрочем, сейчас не время тревожить вас моими затруднениями. Мы переселили вашего друга сюда со всеми предосторожностями, но он все равно трясется от страха за свою жизнь. И я не знаю, как успокоить его.
Мальчик поднял глаза и отшатнулся, увидев ярость на моем лице.
– Да как она посмела! – зарычал я. – Где Шут?
– Он в спальне. Я привел его сюда по секретным коридорам и постарался окружить знакомыми вещами. Ему намного лучше, но он так распереживался…
Я легко нашел дорогу в спальню. Эти покои тоже были мне знакомы: когда Шут притворялся лордом Голденом, я жил тут как его слуга, Том Баджерлок. Сегодня комнаты были обставлены далеко не так изысканно, как во времена лорда Голдена с его причудами. Подойдя к двери спальни, я громко постучал и сказал: «Это я, Фитц».
Ответа не было. Я открыл дверь и увидел, что внутри царит полумрак. Ставни на окнах были плотно закрыты, комнату освещало только пламя в камине. Шут сидел в кресле лицом к двери, сжимая в руке кинжал.
– Ты один? – спросил он дрожащим голосом.
– Пока да. За дверью ждет Эш – на случай, если нам что-нибудь понадобится.
– Я знаю, вы все думаете, что это глупо. Но, Фитц, поверь: мне и правда грозит опасность!
– Не важно, что я думаю. Важно, чтобы ты чувствовал себя в безопасности, тогда твое здоровье будет крепнуть и дальше. Итак… Обстоятельства наши изменились. Никто не хотел нам зла, но я вижу, что тебе очень не по себе. – Я продолжал говорить, пока шел к нему, – так он по голосу понимал, где я. – Я не меньше твоего был удивлен, когда меня выселили из старой комнаты. А сегодня король Дьютифул весьма официально заявил, что я теперь принц и больше не убийца. Как видишь, моя жизнь тоже сильно переменилась. Но главное, повторяю, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Скажи мне, как я могу тебе помочь в этом?
Он перестал сжимать кинжал совсем уж отчаянно:
– Тебе не противно, что я себя так веду? Тебя не раздражает моя слабость?
Его слова поразили меня.
– Конечно нет!
– Ты уехал так внезапно. Ничего мне не сказал. И я решил, что ты устал оттого, что я во всем от тебя завишу.
– Нет, ты тут ни при чем. Просто я думал, что смогу спасти Би, если не буду мешкать. Если бы я отправился в путь хоть на день раньше…
– Не надо. Ты так себя с ума сведешь. – Он покачал головой. – Не может быть, чтобы она просто исчезла, Фитц. Не может такого быть…
Может, и мы оба это знаем. Я запретил себе думать об этом.
– Что мне сделать, чтобы тебе стало спокойнее?
– Ты уже делаешь. Ты рядом – этого достаточно. – Он судорожно протянул руку и с грохотом уронил кинжал на столик. – Вот.
– Я не могу быть с тобой все время, но постараюсь заходить почаще. Что еще?
– Эш вооружен?
– Не знаю. Но тут как раз я могу помочь. Как я понял, он теперь твой личный слуга. Я смогу сделать из него и твоего телохранителя.
– Это было бы… большим облегчением.
– Что еще?
– Фитц, мне нужно видеть. Больше, чем что-либо на свете, мне необходимо зрение. Не мог бы ты воспользоваться Силой, чтобы исцелить мои глаза?
– Шут, я не могу. По крайней мере, не теперь. Я напился эльфийской коры. Ты сам знаешь – ты ведь присутствовал, когда я рассказывал Дьютифулу.
– Но это пройдет, правда? На Аслевджале ведь прошло…
– Надеюсь. Я уже говорил тебе. – Не время было говорить ему, чего мне может стоить попытка исцелить его. – Тебе стало намного лучше с тех пор, как Эш дал тебе драконьей крови. Возможно, зрение и само восстановится. Как твои боли?
– Стало намного легче. Я по-прежнему чувствую, как мое тело… меняется. Оно идет на поправку, но не столько восстанавливается, сколько становится иным. Эш сказал, у меня глаза изменились. И кожа.
– В тебе появилось что-то от Элдерлингов, – честно сказал я. – В чем-то это даже красиво.
На его лице отразилось изумление. Он потрогал пальцами разгладившуюся кожу на скулах и упрекнул сам себя:
– Что за тщеславие!
Мы оба рассмеялись и, наверное, в равной мере удивились этому.
– Вот чем, по-моему, тебе надо заняться, – предложил я. – Ешь, спи и продолжай выздоравливать. А когда ты будешь готов – не раньше, заметь! – начни потихоньку прогуливаться по Оленьему замку. Вспомни, каково это – радоваться жизни. Угощайся вкусной едой, слушай музыку. Даже выходи на воздух.
– Нет, – произнес он тихо, но решительно.
Я постарался говорить мягче:
– Я же сказал – когда будешь готов. И я всегда буду рядом…
– Нет, – повторил он охрипшим голосом и выпрямился. Когда он заговорил снова, голос его звучал рассудительно, почти холодно. – Нет, Фитц. Не надо обращаться со мной, как с ребенком. Они украли нашу дочь. Они уничтожили ее. А я съежился и разрыдался просто оттого, что меня заставили перебраться в другую комнату. В моем сердце не осталось отваги, но это не важно. И что я слеп, не важно тоже. Я пришел сюда ощупью, и если придется ощупью идти убивать их, да будет так. Фитц, мы должны отправиться в Клеррес и убить их всех. – Он положил руки неподвижно, ладонями вниз, на стол перед собой.
Я стиснул зубы.
– Да, – пообещал я глухо. Откуда-то пришло спокойствие, почти такое же, как то, что охватило Шута. – Да. Я убью их. Ради нас всех. – Я наклонился к нему и, постукивая по столу пальцами, придвинул свою руку к его ладони. Он содрогнулся, когда я коснулся его запястья, – но руку не отнял. – Я не пойду убивать с тупым ножом. Какой смысл брать с собой в поход на врага союзника, который еще не оправился от тяжких ран? Так что послушай меня. Мы подготовимся. Мне нужно много чего сделать, и тебе тоже. Верни себе здоровье, тогда и отвага вернется. Начни ходить по Оленьему замку. Подумай, кем ты хочешь стать на этот раз. Снова лордом Голденом, может быть?
На его губах заиграла слабая улыбка:
– Интересно, те, кто ссужал лорду Голдену деньги, всё так же злы, как в те дни, когда я сбежал?
– Не представляю. Узнать?
– Нет. Нет, думаю, мне надо придумать другую маску. – Он помолчал. – Ох, Фитц! А как же Чейд? Что с ним произошло, и как ты будешь без него? Я знаю, ты рассчитывал на его помощь. Я и сам на нее рассчитывал, скажу честно.
– Надеюсь, он поправится и нам не придется обходиться без него. – Я постарался, чтобы это прозвучало искренне и с надеждой на лучшее.
Тревога на лице Шута стала только заметнее.
– Если бы я мог повидать его…
Я удивился:
– Кто же запрещает? Тебе давно пора навестить его. Хоть завтра. Я могу пойти с тобой.
Он отчаянно замотал головой. Его почти бесцветные волосы немного отросли, но были такими тонкими, что толком не лежали и взлетали в воздух при малейшем движении.
– Нет. Нет, Фитц, я не могу. – Он посмотрел на меня с мукой во взгляде и через силу добавил: – Но я должен. Я понимаю, что должен начать. И скоро.
Я медленно проговорил:
– Это правда. Ты должен. – И умолк в ожидании.
– Завтра, – сказал Шут наконец. – Завтра мы пойдем повидать Чейда. А сейчас я иду спать.
– Нет, – мягко сказал я. – Сейчас день, и, поскольку мне нечем заняться, я твердо решил не давать тебе спать и занимать разговорами.
Я подошел к окнам и отдернул шторы, а потом распахнул старомодные внутренние ставни. Сквозь толстое стекло с разводами хлынул солнечный свет.
– Снаружи разгар дня. На море разыгралась буря, на скалы летят брызги, на волнах белые барашки.
Он встал и медленно, осторожно пошел ко мне, ощупывая рукой пространство перед собой. Он нашарил мое плечо, взял меня под руку и невидящим взглядом уставился в окно.
– Я вижу свет. И чувствую, как от окна тянет холодом. Я помню, какой вид открывается отсюда. – Он вдруг улыбнулся. – Под этим окном – глухая отвесная стена, верно?
– Да. Никому не забраться.
Я остался стоять рядом с ним. Спустя какое-то время Шут вдруг вздохнул, и я почувствовал, что он немного расслабился. Меня вдруг осенило.
– Помнишь моего приемного сына, Неда?
– Я не был с ним близко знаком, но да, помню.
– Он сейчас в Оленьем замке. Приехал на поминки Би. Мы с ним еще толком не говорили, едва парой слов обменялись, если честно, но я хочу попросить его спеть для меня вечером, какие-нибудь старые песни, которые так любила Би.
– Музыка может облегчить боль.
– Пойду и попрошу его прийти сюда.
Шут вцепился в меня крепче. Спустя минуту он все-таки выдавил:
– Хорошо.
– Может быть, Кетриккен захочет присоединиться к нам.
Он прерывисто вздохнул:
– Наверное, это было бы замечательно.
Его пальцы схватили ткань моего рукава и не отпускали.
– Ну конечно, замечательно.
К собственному изумлению, я ощутил душевный подъем. Когда-то Пейшенс говорила мне, что лучший способ прекратить жалеть себя – позаботиться о ком-нибудь. Кажется, я случайно нашел, чему посвятить свою жизнь или, по крайней мере, ближайшие дни: помочь Шуту преодолеть страх и заново научить его маленьким радостям жизни. Если у меня получится, это немного умилостивит мою совесть, когда придет время отправляться в путь. Поэтому я провел с ним добрый час, планируя вечер. Эш с радостью отправился на кухню сказать, чтобы для нас приготовили закуски, а потом разыскать Неда и передать мою просьбу. А затем мы послали Эша в старые конюшни, чтобы нашел Персивиранса и попросил принести Пеструху. Когда я наконец вышел из покоев Шута, то столкнулся с обоими мальчиками – они поднимались по лестнице, увлеченно беседуя. Пер нес Пеструху на согнутой руке, как охотничьего сокола. Я понял, что не зря решил познакомить парня с Эшем, у которого не так много друзей: если они подружатся, это пойдет на пользу обоим.
Я медленно побрел по коридору в сторону своих новых покоев. Нед встретится со мной там. Меня вдруг накрыло чувство вины. Что со мной такое? Еще и недели не прошло с исчезновения Би, я а уже созываю гостей к Шуту. Горе взметнулось во мне, как предвещающий бурю резкий ветер, пронзив сердце холодом. Я оплакивал Би, но без особой уверенности, ведь тела не нашли и доказательств, что она мертва, у меня не было. Она пропала еще в канун Зимнего праздника. Я потерял ее гораздо раньше, чем неделю назад.
Я прислушался к своему сердцу: верю ли я, что Би умерла? Она ушла, как ушел когда-то Верити, оставив Кетриккен. Она где-то есть, просто ее нельзя ни потрогать, ни увидеть. Возможно, где-то в могучем потоке Силы, ныне закрытом от меня, струятся частички ее души. Интересно, может ли она отыскать в этом потоке Верити? Может ли ее прадед Шрюд узнать в этих частичках родную кровь?
Глупые фантазии, решил я. Детские попытки найти утешение. Мне так трудно было смириться со смертью Молли. Время сотрет все сомнения. Би умерла.
Остаток дня тянулся мучительно. Пришел Нед и разрыдался, закрыв лицо. В руках у него был подарок, который он приготовил для Би еще в конце лета, – куколку с головой как сморщенное яблоко и ручками-прутиками. У нее была кривая улыбка и глаза из ракушек – нелепая, но по-своему очаровательная вещица. Нед отдал ее мне, и я поставил ее на столик у кровати, хотя и сомневался, что смогу заснуть под ее взглядом.
Вечером у Шута Нед пел самые любимые песни Би – старинные напевы, считалочки, дурашливые песенки, которые смешили ее. Ворона слушала, вертя головой, и однажды закричала: «Еще! Еще!» Кетриккен сидела подле Шута, держа его костлявую руку. Мы ели имбирные пряники и пили бузинное вино. С вином мы, возможно, несколько перестарались. Нед поздравил меня с превращением из Бастарда-колдуна в принца, я в ответ поздравил его с тем, что он вырос в известного менестреля, хотя когда-то был нелюдимым сиротой, чью семью убили пираты красных кораблей. Нам обоим это казалось очень смешным, но Эш в ужасе вытаращил глаза, а Пер, которого непонятно кто пригласил, всерьез за меня обиделся.
Ту ночь я проспал. Утром мы с Шутом позавтракали, а потом пришло приглашение от Проспера и Интегрити присоединиться к ним за игрой. Я не хотел идти, но они не оставили мне выбора. Понятное дело, им хотелось как лучше – отвлечь меня от моего горя. Я нарядился в красивые одежды, без всяких ножей и ядов. Я бросал кости из нефрита и гематита и страшно продулся в играх, в которые играл впервые в жизни. Я делал ставки серебряными монетами, хотя во времена моей юности в тавернах мы проигрывали друг другу стопки медяков. А когда вечером я пришел проведать Шута, то застал там Неда – он развлекал Эша и Пера ужасно глупыми песенками. Я сидел и слушал с приятной миной.
Решения… Нет. Решение. Шут был прав. Если я не решу, как поступить с оставшейся мне жизнью, кто-то может решить это за меня. Я чувствовал себя рудой, которую смололи в порошок, расплавили и залили в форму. И вот теперь я застывал в этой форме, превращаясь в нечто, чем никогда не был. Понимание, чем я становлюсь, приходило ко мне медленно, как возвращается чувствительность после сильного удара. Неумолимо. Бессонными ночами в моей голове все четче вырисовывались планы того, что я должен сделать. И здравый смысл велел делать это в одиночку.
Но прежде чем начать, надо закончить, сказал я себе. Однажды поздно ночью я поймал себя на том, что кисло улыбаюсь, вспоминая, как Шут покончил с ролью лорда Голдена. Все пошло не совсем так, как он задумал, и ему пришлось долго удирать от своих заимодавцев. Я решил, что лучше уйду не столь ярко. Без этаких злодейств.
Постепенно жизнь моя вошла в пусть и странную, но колею. Я смотрел на тех, кого собирался покинуть, и раздумывал, что им понадобится. А заодно – как подготовиться к задуманному. Я сдержал обещание, которое дал Шуту: отвел Эша вниз на плац и поручил Фоксглоу учить его. А когда она заявила, что мальчику понадобится противник для учебных поединков, такого же роста и веса, я привел ей Персивиранса, и она стала учить обоих бою на деревянных мечах. Фоксглоу раскусила Эша гораздо быстрее, чем я. Уже на второй день тренировок она отвела меня в сторону и поинтересовалась, не замечал ли я чего-нибудь странного в Эше. Я сказал, что в чужие дела не лезу, и она в ответ с улыбкой кивнула. Если она что-нибудь и изменила в обучении Эша, я этого не заметил.
Свою стражу я полностью перепоручил Фоксглоу. Несколько оставшихся Баламутов согласились соблюдать ее железную дисциплину, и от них появился толк. Она потребовала, чтобы они сняли форму Баламутов и стали носить мой знак. Я наедине попросил, чтобы она держала их наготове на случай, если лорду Чейду понадобятся солдаты. Хотя у него была целая сеть лазутчиков, доносчиков и порученцев, старый убийца никогда не заботился о собственной охране, а стража, пожалуй, могла бы ему пригодиться. Фоксглоу серьезно кивнула, и я успокоился, зная, что на нее можно положиться.
Когда Интегрити и Проспер снова пригласили меня поиграть, я в ответ предложил им встретиться на тренировочном плацу, где смог оценить, из какого теста сделаны мои племянники. Они оказались не такими неженками, как можно было подумать. Именно там, в драке на деревянных мечах, я впервые по-настоящему увидел в них мужчин и родичей. У Проспера была возлюбленная, и он с нетерпением ждал, когда будет объявлено об их помолвке. Интегрити, не обремененный титулом наследника, имел множество поклонниц, готовых присоединиться к нему в игре, на верховой прогулке или за бокалом вина. Я постарался передать им все, что мог, все, чему научился у Верити. Будучи намного старше их отца, я рассказал им про деда то, что счел подходящим для их ушей.
Я прощался с родными местами. Зима в Оленьем замке напомнила мне о временах моего детства. Да, теперь я мог присоединиться к обществу нарядных и надушенных дам и господ за игрой в кости или к еще каким-нибудь азартным развлечениям. Я мог бы послушать певцов из Джамелии или поэтов с островов Пряностей. Но перед главным очагом в Большом зале охотники по-прежнему ладили стрелы, а женщины пряли и вышивали. Здесь те, кто работал в замке, делали свое дело у огня, прислушиваясь к молодым менестрелям или поглядывая на то, как ученики кукольника раз за разом репетируют свое представление. Когда я был маленьким, отсюда не гнали даже бастардов.
Я тихонько приходил сюда, чтобы отдохнуть душой. Любовался, как неуклюже молодые слуги ухаживают за горничными, как перешучивается молодежь, как мягко играют отсветы огня и никто никуда не спешит. Я часто видел там Эша и Пера, а пару раз – Спарк: она издали наблюдала за другом Эша, и выражение лица у нее было весьма задумчивое.
Чейд оставался добродушным и рассеянным. Он ел у себя в комнатах и всегда был как будто рад меня видеть, но ничем не показывал, что помнит, кто я и кем мы друг другу приходимся. С ним всегда кто-то сидел. Часто это были Шайн или Стеди, а иногда – девушка по имени Велком, обучающаяся владеть Силой. Чейду было очень приятно ее внимание, да и она, кажется, благоволила к нему. Однажды я застал ее, когда она расчесывала его седые волосы, напевая песню о семи лисах. Несколько раз мне удавалось побыть немного с Чейдом наедине, отослав ее с каким-то поручением, но она всегда очень скоро возвращалась, так что я не успевал даже попробовать добиться от Чейда какого-то настоящего ответа.
Кетриккен вплотную занялась воспитанием Шайн. Теперь дочь Чейда стала одеваться более скромно, но элегантно, и всякий раз, когда я ее видел, была занята делом. Неттл начала учить ее Силе. Шайн, похоже, радовалась, что оказалась при дворе и в окружении Кетриккен. Молодым людям не дозволялось за ней ухаживать, а в компаньонки ей Кетриккен подбирала девушек прилежных и умных. Шайн стараниями королевы расцвела. Я подозревал, хотя и не был уверен, что отчасти ее спокойствие объясняется травяными чаями. Узнав своего отца и увидев, что он лишился рассудка, она смирилась с тем, что Лант не может быть ее возлюбленным. Когда на меня находило мрачное настроение, я думал, что, возможно, калсидийцы вообще отбили у нее охоту к мужчинам. И если так, размышлял я еще более мрачно, то я ничем не могу ей помочь.
Я знал, что должен заставить ее более подробно рассказать обо всем, что произошло с ней в плену. Я спросил об этом Неттл, поскольку опасался, что печальные воспоминания могут взбаламутить Силу Шайн. Неттл сразу согласилась, что мы должны докопаться до правды. Кетриккен с меньшей готовностью встретила предложение подробно расспросить Шайн, но когда мы обратились к Дьютифулу, он постановил, что это необходимо, попросив лишь по мере сил не слишком расстраивать девушку. Я составил список вопросов, но задавала их Кетриккен. Неттл была рядом, чтобы наблюдать за состоянием дочери Чейда. Сам я сидел за стеной в потайном лабиринте – там я мог все слышать и записывать, не усугубляя тревогу Шайн своим присутствием.
По-моему, для нее было даже облегчением наконец рассказать обо всем, что с ней произошло. Сначала она говорила через силу, но потом слова хлынули из нее потоком. Я узнал имена некоторых похитителей и с ужасом услышал рассказ о том, как они ничем не помогали моей дочери, когда она серьезно заболела. И только когда Шайн упомянула, что с Би стала облезать кожа, я понял, что это было. Би становилась темнее – точно так же, как Шут, приближаясь к распутью, где ей предначертано совершить нечто важное. Вот только, если верить Шайн, кожа Би, наоборот, бледнела. Я отложил размышления об этом на потом, упрямо сказав себе, что сейчас необходимо просто записывать каждое слово Шайн. Позже я подумаю и пойму, что это означает для меня. И для Шута.
Я записал все, даже самые ужасные подробности, и с удовлетворением вспомнил, какой нехорошей смертью умер от моей руки смазливый насильник. Однако, когда рассказ Шайн подошел к концу, она, к моему ужасу, призналась Кетриккен и Неттл, как больно ей было узнать, что возлюбленный оказался ее братом. Шайн разрыдалась и сквозь девичьи слезы проговорила, как это было ужасно – бесконечный кошмар остался позади, но пробуждение принесло известие о том, что ей не суждено быть с человеком, которого она любит.
Неттл скрыла свое изумление, а Кетриккен просто сказала: откуда ж им обоим было знать, что так выйдет. Они не стали упрекать ее или давать советы. Дали выплакаться, а когда Шайн заснула прямо в обложенном подушками кресле, Неттл укрыла ее и ушла. Кетриккен осталась рядом и взялась за прялку.
Фитц Виджилант, однако, не готов был смириться с тем, что Шайн – его сестра. К моему удивлению, он не сменил имя бастарда на фамилию Чейда. Несколько дней он хранил мрачное молчание, не желая с нами разговаривать. Если они с Шайн оказывались за столом рядом, он угрюмо смотрел в тарелку, не поддерживая беседу. Я радовался, что Чейд ест у себя и Шайн часто составляет ему компанию. Ведь в былые времена Чейд мигом разглядел бы причину терзаний Ланта. Взгляды, которые тот бросал на Шайн, когда они сталкивались в коридоре, нетрудно было истолковать, и это не давало мне покоя. Мне до ужаса не хотелось брать дело в свои руки, но когда я уже готов был вмешаться, меня опередил Риддл.
Однажды вечером он твердой рукой заставил Ланта сесть между нами и стал расспрашивать о достоинствах его любимых таверн в Баккипе. Слово за слово, и вот мы решили направиться в город и на ночь глядя обойти три из них. Возвращались мы в Олений замок уже под утро, сильно покачиваясь, чуть ли не ощупью карабкаясь в потемках по обледенелой дороге. И вдруг Ланта прорвало.
– Никто не понимает, что случилось и каково мне теперь! – взвыл он.
– Оно и к лучшему – для тебя и тех, кто тебе небезразличен, – прямо сказал ему Риддл. – Оставь это позади и поразмысли снова лет через двадцать. Что бы там ни было, изменить ты ничего не можешь. Так что перестань цепляться за свои страдания и дай времени и расстоянию залечить твои раны.
Я ковылял рядом с ним в темноте. Мороз стоял такой, что у меня все лицо задубело. Я пытался думать, но тут Риддл запел старую песню о сыне дровосека, и после второго куплета мы с Лантом подхватили. Когда Лант явился к ужину на следующий день, он заявил, что рыбачил на лодке и поймал камбалу размером с ребенка. Я с радостью заметил, как Неттл наградила мужа многозначительной улыбкой поверх головы Ланта, который налегал на еду с аппетитом, какого за ним не замечали с самого Зимнего праздника.
Так медленно утекали долгие зимние месяцы. Я был более одинок, чем когда-либо в жизни, и меня это устраивало. Я холил и лелеял свое одиночество. Не принимал ничего близко к сердцу. Оставшись один, строил планы. Как истинный охотник, я выжидал, когда закончится зима и погода станет более подходящей для путешествия. Я написал несколько длинных писем – одно Неду, другое Кетриккен и еще одно, Неттл и Риддлу. Я подумывал написать и моей еще не родившейся внучке, но решил, что это было бы чересчур сентиментально. Труднее всего было писать Чейду, ведь я не знал, придет ли он когда-нибудь в себя достаточно, чтобы понять написанное. По примеру Верити, я подписал и запечатал свои послания и отложил их.
Я мучительно ждал день за днем, и кое-что из сломанного начало срастаться. Сила вернулась ко мне – сначала я ощущал ее как щекотку чужих мыслей, потом как шепот. Поначалу, следуя совету и пожеланиям своей дочери, я почти не пользовался ею. Потом я стал тренироваться – но аккуратно, посылая короткие сообщения Олуху или общие замечания Неттл. Оказалось, что в замке находятся несколько кругов магов, и когда они слишком небрежно пересылали друг другу мысли, я без зазрения совести подслушивал их. Я учился направлять Силу так же последовательно и упорно, как занимался с оружием, восстанавливая боевые умения. Днем я покрывался синяками в учебных поединках, а ночью тренировался метать ножи и незаметно доставать яд из рукава. Я ждал, когда погода станет мягче, а сам я – закалюсь, чтобы стать поистине смертельным оружием.
Я позаботился, чтобы как можно лучше устроить каждое существо, которое попало под мою опеку. Ворона вносила приятное разнообразие в жизнь Шута, потому что Пер каждый день приносил ее в его комнаты. Она составляла Шуту компанию лучше, чем мог бы сделать любой человек, и я порой задумывался, не протянулась ли между ними тоненькая ниточка Дара. Пеструха ловила его слова с такой же жадностью, с какой голуби клюют зерно. Невзирая на слепоту, Шут взялся учить ее разным трюкам, и я был потрясен до глубины души, когда он однажды сказал ей: «Принеси мне ложку Фитца», – и ворона подскочила по столу и стащила мой прибор. Пеструха не отвечала на попытки пообщаться с ней при помощи Дара, однако говорила такими словами и вела себя так ответственно, словно и впрямь познала связь Древней Крови. Она во многом оставалась загадкой для меня.
Что до Стрелы, то, пока я жил в замке, лошадь мне требовалась редко. Я продолжал время от времени навещать ее в конюшнях. Несколько раз я заставал Пейшенс перед стойлом – перегнувшись через дверцу, она явно любовалась кобылой. Поэтому я не слишком удивился, когда однажды Стрела резко повернула ко мне голову:
У меня большая просьба. 
Говори. 
Я нашла ту, с кем хочу связать свою жизнь. Сделай так, чтобы нас не разлучили. 
Хорошо. 
На том дело и кончилось. С тех пор Стрела видеть меня не желала. Персивиранс повозмущался немного, когда я попросил девочку ухаживать за Стрелой и выгуливать ее, но я остался глух к его ворчанию. Я видел, как вспыхнули глаза Пейшенс, когда я дал ей это поручение, и знал, что она будет радоваться общению с лошадью с открытым сердцем, как уже не дано радоваться мне. Я навещал конюшни все реже, видел, как Стрела привязывается к ней, и не вмешивался. Прекрасное животное, отвергнутое мной, дарило свою любовь другому человеку. Видеть это было горько, но я заслужил то, что получил. Менять что-либо было уже поздно, да я и не стал бы, даже если б мог.

Шут шел на поправку, но по-прежнему очень медленно. Я ощутил огромное облегчение, когда он присоединился ко мне у камина в Большом зале. Наряд для этого выхода, очевидно, подбирал Эш – я видел, как он любуется результатом своих трудов. На Шуте был длинный черный балахон, какие носили полвека назад, расшитый лунами и звездами. Голову украшала шапочка лорда Фелдспара, ныне расшитая зелеными пуговками и амулетами из бронзы и меди. Трость, по которой вились змеи и драконы, Шут вырезал сам, и я не мог нарадоваться, что он вновь взялся за старое увлечение. На плече его сидела Пеструха, дополняя и без того чудаковатый облик. Эш подвел его к креслу по соседству с моим. В ответ на приветствия Шут объяснял, что он – Грей, странник из далекого Сатина. Бывший лорд Голден не присовокупил к имени никакого титула, однако заявил, что он чародей из дальних краев и приехал в Олений замок изучать легендарную магию Видящих. Его наряд выглядел так удивительно, что золотые глаза и покрытое шрамами лицо вполне подходили к этому образу. В тот вечер он не задержался в Большом зале надолго, но, пока тянулась зима, начал понемногу бродить по замку. В облике чародея Грея он не завел новых друзей, однако стал навещать тех, кто знал его раньше. Я видел, как нравится ему эта игра и с какой радостью помогают ему Эш и Спарк. Эта юная парочка, решил я, сумеет хорошо позаботиться о моем старом друге. И закрыл свое сердце и помыслы даже от Шута.
Живот Неттл рос день ото дня, и Риддл все больше окружал ее заботой. Кетриккен и Эллиана не могли скрыть своей радости за нее. Я утешался тем, что они окутали ее любовью, а сам держался на безопасном расстоянии. Если никто не будет полагаться на меня, я никого и не подведу.
Спать по ночам я не мог, но это меня не тяготило. После заката я мог бродить по библиотекам Оленьего замка с лампой в совершенном одиночестве. Я стал аккуратно прочесывать их. Одно время Чейд увлекался изучением того, что сам называл религией Белого Пророка. Я нашел собранные им свитки об этом. Некоторые я перевел с листа, другие пришлось мучительно восстанавливать с пером и бумагой. Тут-то я наконец и нашел сведения, которые искал. Клеррес оказался далеко, гораздо дальше, чем мне когда-либо доводилось бывать. Рассказы путешественников были старые и часто противоречили друг другу. Я никому не говорил о своих изысканиях. Медленно, по крупице, собирал я сведения, и эта работа поглотила меня с головой.
Я стал выбираться в Баккип и навещать таверны, где собирались моряки. Встречая тех, кто забирался дальше других, я расспрашивал о месте под названием Клеррес. Трое слышали о нем, но только один заявил, что бывал в этом далеком порту. Он тогда был совсем мальчишкой, и это было одно из его первых плаваний. Этот словоохотливый старик, как мог, постарался описать мне расположенные поблизости портовые города, но годы, суровая жизнь и избыточное употребление рома подточили его память.
– На Перечные острова тебе надо, – сказал он. – Тамошние торгуют со Слугами с Белого острова. Они тебе дорогу и покажут.
Не ахти какая зацепка, однако теперь хотя бы стало ясно, откуда начинать путешествие.

Для меня было большим облегчением, что король отказался от моих услуг убийцы. Я даже признался в этом Дьютифулу, когда мы однажды ужинали в узком кругу в комнатах Чейда. Мой старый наставник вяло клевал еду, а король тем временем объяснял, почему он решил вытащить нас на свет.
– Я понимаю, Фитц, тебе было неприятно, но ты должен жить в комнатах, соответствующих твоему положению. И принцу правящего дома не пристало шнырять за стенами, будто лазутчик, подслушивая и подглядывая. – Он со вздохом отложил вилку и устало улыбнулся мне. – Фитц, я покончил с тайнами. Только посмотри, до чего они нас довели. Подумай, как они отравили детство Шайн и Ланта, не говоря уже о твоем собственном. И как чуть не случилось беды, когда эти двое встретились, не зная, кем приходятся друг другу.
Я медленно жевал, глядя в тарелку и гадая, откуда он это узнал. И надеясь, что смысл сказанного ускользает от Чейда.
– Подумай о собственной короне и письме Верити, о которых не ведала ни одна живая душа, кроме Чейда. Если бы Чейд погиб в войнах красных кораблей, никто бы так никогда и не узнал, что отец назначил тебя наследником. И вот я смотрю на Чейда, который теперь только улыбается и кивает, и гадаю: что еще он знал, а теперь забыл? Какие важные подробности истории Видящих мы уже никогда не узнаем?
Я вскинул брови, испугавшись, как Чейд воспримет этот упрек, но он увлеченно раскладывал горошины на тарелке на две кучки. Почувствовав мой взгляд, старик поднял на меня глаза. Его левое веко медленно опустилось и снова поднялось. Я забыл жевать: неужели он подмигнул мне? Или это просто нервный тик, одолевавший его в последнее время? Наши взгляды встретились, но его зеленые глаза были непроницаемы, как морская вода.
А Дьютифул продолжал:
– Я понимаю, Шуту пришлось нелегко, но мне кажется, это было разумное решение. Возможно, он уже никогда не станет таким веселым, как во времена лорда Голдена. Но Шут больше не прячется в темноте. Уж конечно, для него лучше так, чем дрожать от страха в старом логове Чейда.
– Что будет с теми комнатами?
– Ну, рано или поздно мы отодвинем старый шкаф в комнате леди Тайм и сделаем там дверь. Леди Розмари пока разбирает то, что там хранится. Она говорит, что с некоторыми из этих припасов следует соблюдать осторожность. Спешить некуда. Одна или даже пять пустующих комнат в таком огромном замке – невелика беда. Уж куда меньше, чем дракон в Бернсе. Ты не думал о том, как быть с тем драконом, Балипером?
– Я бы с радостью помог прибраться в старом логове. Розмари права, утверждая, что с некоторыми из тамошних запасов надо обращаться с величайшей осторожностью. Я бы позаботился о некоторых.
А ведь многое из того, что там хранилось, могло бы мне пригодиться. Я уже наметил заняться этим как можно скорее. Мне было известно о нескольких входах в тайный лабиринт. Но сейчас не время размышлять об этом, не то Дьютифул поймет, куда свернули мои мысли.
Я придал лицу озабоченное выражение:
– Что касается дракона, то его, конечно, всегда можно убить. Но поскольку он говорит с людьми и состоит в родстве с драконами Кельсингры, возможно, это будет не лучшим решением.
– Да, это последнее средство. Хотя мои герцоги считают, что это самый простой путь. Пока что я запретил любые враждебные действия против драконов.
– Что ж, тогда единственный выход – обращаться с ним как с любым дурно воспитанным гостем. Выбрать, что не жалко подарить, и надеяться, что он тем и удовольствуется. Позаботиться, чтобы ему было не слишком удобно. И уповать, что он надолго не задержится.
– Они так много едят… – с тоской сказал Дьютифул.
– Слишком много! – неожиданно поддержал его Чейд. Мы оба повернулись к нему. Глаза старика пылали гневом. – В этой птице слишком много розмарина! Я не могу есть такое! Что может быть хуже подмастерья, которая вообразила, что способна готовить не хуже повара! Дура неуклюжая, вот она кто!
– Лорд Чейд, это не птица, а отменная оленина. И я вовсе не чувствую в ней розмарина, – мягко, но тщетно попытался урезонить его Дьютифул.
– Тьфу! – Чейд с негодованием отодвинул тарелку и ткнул в меня шишковатым пальцем. – Думаю, мой мальчик согласился бы со мной! Ему никогда не нравилось, как она мешает в горшке, моему Фитцу! – Он медленно оглядел комнату. – Где мой Фитц? Где мой мальчик?
– Я здесь, – в отчаянии напомнил я.
Он резко перевел взгляд на меня:
– Вот уж сомневаюсь. – Он взял бокал и сделал большой глоток вина. Поставив его, снова посмотрел на меня и сказал: – Уж я-то знаю моего мальчика. Он свой долг не забудет. Его бы уже давно тут не было, так-то.
Я через силу улыбнулся и похлопал его по руке:
– Тот порывистый мальчишка, который носился по всему Оленьему замку с мечом наголо? Да, боюсь, его уже давно нет, что верно, то верно, лорд Чейд.
Чейд поморщился. На одно-единственное мгновение он встретился со мной взглядом… и снова бессмысленно улыбнулся.
– Ну и ладно, – медленно проговорил он. – Хотя я по нему иногда так скучаю…

Глава 31. Незавершенные дела

В этом сне все воняло. Я очутилась в каком-то кошмарном месте. Вокруг бродили животные без шкуры. Прямо как оленьи туши в сарае после того, как с них стечет кровь и охотники освежуют их. Не знаю, откуда взялось в моей голове это сравнение, я никогда не видела, как выезжают на охоту или как вывешивают туши перед тем, как свежевать. Животные в моем сне были темно-красные, лиловые и розовые, с блестящими белыми мускулами. Страшнее всего были их немигающие глаза. Им нечем было моргать. 
По улицам ходили мужчины и женщины в шкурах животных. Это выглядело до ужаса неправильно, но здесь, в Уортлтри, считалось, что только так и можно. Я не хотела оставаться здесь. Большая морская птица над водой звала нас дальше. И меня повели прочь. 
Дневник сновидений Би Видящей

Той ночью я не сомкнул глаз. Долго спорил с собой, а потом взял дневник Би. Я стал медленно листать его, восхищаясь ее рисунками и полетом воображения. Но даже это не помогло мне отвлечься. Чейд прав. Упрямый мальчишка, которым я был когда-то, бросился бы в дорогу уже месяц назад. Я напомнил себе, чем обычно заканчивались для меня такие порывы. Сначала Регал посадил меня в темницу. Потом круг Регала едва не убил меня. Больше я не могу себе позволить подобных промахов. Следующая ошибка будет последней. Итак, что есть в моем распоряжении? Магия Силы вернулась ко мне. Мышцы окрепли. Оружие готово к бою. Скоро весна. Я позаботился обо всех в Оленьем замке, как только мог. Осталось лишь уладить дела в Ивовом Лесу, и можно отправляться.
На следующий день я объявил, что собираюсь навестить Ивовый Лес. Никто не стал возражать. Неттл собрала две корзины подарков и сувениров для слуг. Персивиранса я решил взять с собой, чтобы он навестил мать и, возможно, остался с ней.
День, когда мы отправились в путь, выдался ясным. Я предложил Шуту поехать с нами, но он отказался. Я так и думал, что он не поедет.
Но меня поразила злость в его голосе, когда он сказал:
– Пока ты трясешься и откладываешь, мне приходится готовиться к возвращению в Клеррес. Раньше ты говорил, что не сможешь отправиться со мной из-за Би, и я согласился. Потом ее похитили, и ты сказал, что не можешь идти, пока ее не спасут, и я опять согласился. Но теперь они уничтожили наше дитя, а ты по-прежнему ничего не предпринимаешь.
Он ждал, что я отвечу, и мое молчание только разозлило его еще больше.
– Я тебя не понимаю, – тихо сказал Шут. – Они убили нашего ребенка. Я лежу без сна и строю планы мести. Я заставляю себя набираться сил. День за днем я стараюсь вернуть себе гибкость. Я жду, что в любую минуту ты скажешь: пора отправляться в путь. И вот ты зовешь меня в путь – в Ивовый Лес. – В его голосе прозвучало отвращение.
Я сказал ему правду:
– Не думаю, что ты достаточно выздоровел, чтобы одолеть дорогу в Клеррес, не говоря уже о том, чтобы отомстить твоим врагам. Ты еще не готов к этому, Шут. – И умолчал о том, что, возможно, он и не будет готов никогда.
– Но с тобой или без тебя я должен это сделать. Поэтому я строю собственные планы.
– У нас всегда есть выбор, пусть даже все пути кажутся плохими.
– У меня только один путь, – упрямо сказал Шут. Он покачал головой и пригладил облако бледных волос надо лбом. Потом заговорил уже совсем другим тоном. – Фитц, я снова начал видеть сны. Как в детстве.
– Всем снятся сны.
– Нет. Такие сны снятся не всем. Видеть их по сравнению с обычными снами – все равно что пить вино вместо воды. В них, без сомнения, кроется великий смысл.
– Это от драконьей крови? Помню, ты говорил, что тебе стали сниться драконьи сны. Охота и полеты.
Он отмахнулся рукой с длинными тонкими пальцами:
– Нет. Это другое. Это… Фитц, я вижу путь, что нам предстоит. Изредка, проблесками. Нам надо отправляться. Мне снится Волк с Запада.
При этих словах он не сводил с меня пристального взгляда. Слова и правда прозвучали для меня знакомо – вот только где я мог их слышать? Настал мой черед покачать головой.
– Мне надо ехать, Шут. Надо многое уладить.
Он поджал губы:
– С тобой или без тебя, старый друг. С тобой или без тебя.
И я ушел. Мне не понравилось, как мы простились, и прочь от Оленьего замка я ехал в молчании. Для путешествия я выбрал крепкую кобылку из замковых конюшен, которой были нипочем навьюченные корзины с подарками. Персивиранс держался со мной стремя в стремя и тоже молчал. Кажется, мысль о возвращении домой его больше пугала, чем радовала.
Ничего особенного с нами в дороге не приключилось. Погода стояла прекрасная. Моя стража не безобразничала в трактирах, и Фоксглоу была довольна своими солдатами. Чем ближе мы подъезжали к Ивовому Лесу, тем тяжелее делалось у меня на сердце и тем больше мрачнел Пер. Наконец мы свернули на подъездную дорогу, под сень заснеженных берез. В какое-то мгновение Персивиранс резко посмотрел в сторону, и я догадался, что именно там он упал, когда его подстрелили калсидийцы. Никто из нас ничего не сказал.
Мы увидели сгоревшую конюшню прежде, чем впереди показался хозяйский дом. Я приказал разобрать и сжечь остатки здания и тела тех, кто погиб при пожаре. Теперь на месте конюшни темнел обугленный фундамент, окруженный утоптанным снегом. На нем начали отстраивать новую конюшню, часть ее уже была готова. Навстречу нам выскочил бульдог и залился лаем. Вслед за ним выбежала девочка и схватила собаку за ошейник.
– Это хозяин! – крикнул кто-то на конюшне, и я увидел, как какой-то слуга поспешил в дом, чтобы предупредить остальных.
Несколько конюхов подбежали принять у меня лошадь и проводить стражников туда, где они смогут оставить своих коней. Я отпустил Персивиранса, чтобы тот помог им.
Управляющий Диксон вышел встречать нас в камзоле, расшитом костяными пуговицами, выкрашенными в желтый и зеленый цвета. Он явно наслаждался своим новым положением. Я же мог думать только о том, что это не Ревел. Диксон сообщил, что все в доме были очень рады известию о спасении леди Шун, и выразил надежду, что она в добром здравии, ведь он сохранил о ней прекрасные воспоминания. Возможно, она скоро вернется? Я сказал, что она осталась жить в Оленьем замке. Тогда он спросил о Фитце Виджиланте, заметив, что его в поместье тоже очень не хватает. Я ответил, что и он остался в Оленьем замке. Тогда совсем другим тоном, опустив глаза, Диксон пробормотал, что все очень огорчились, узнав об исчезновении леди Би.
– Такая чудесная малышка была, такая милая, хоть и странная немного. Кто-то мог бы сказать, что этот мир был слишком суров для нее.
Я хмуро уставился на него, и он покраснел. Управляющий спросил, не желаю ли я отдохнуть или перекусить с дороги, но я потребовал сперва показать, что было сделано за время моего отсутствия. Сам я уже заметил, что выходные двери починили и теперь они как новые.
Диксон повел меня по дому, показывая заштопанные портьеры и голые стены на месте отправленных в починку гобеленов, обновленные дверные косяки и новую штукатурку.
Мою спальню привели в порядок. Сундук, где я хранил личные вещи, не поддался грабителям. Дальше мы направились в комнату Би.
Диксон сказал тихо, словно у постели умирающего:
– Я разрешил ее горничной прибрать и разложить все, как было… – Он умолк, распахнул дверь и отступил, пропуская меня.
Безупречно заправленная постель. Маленький плащ, висящий на крючке. Пара тапочек у камина. Все аккуратно и чисто. В комнате все на месте, нет только маленькой хозяйки. Я закрыл дверь, мы с Диксоном остались в коридоре.
– Ключ, будь добр.
Он достал большую связку и показал мне нужный. Я протянул руку ладонью вверх. Диксон непонимающе уставился на нее, потом спохватился и отцепил ключ. Я запер дверь, а ключ положил в карман.
– Дальше, – велел я, и мы перешли к комнате Шайн.
Там тоже царил безупречный порядок, какого никогда не было прежде.
– Упакуй все ее вещи, – велел я незадачливому управляющему, – и отправь в Олений замок.
– Как пожелаете, господин. – Он вздохнул, осознав, какую неподъемную работу я на него возложил.
Так же я приказал поступить и с вещами Ланта. Тогда Диксон спросил, пришлю ли я другого писаря, чтобы продолжал учить детей в усадьбе. А я-то в своем горе совсем забыл об этом! Дети заслуживают лучшего. Я пообещал подыскать кого-нибудь подходящего.
У двери своего кабинета я отпустил управляющего. Взломанный замок был искусно отремонтирован. Резная фигурка, подарок Шута, по-прежнему стояла на каминной полке. Стеллажи для свитков тоже починили, и кто-то попытался прибраться у меня на столе. Но мне так и не хватило духа сесть в свое кресло. Я запер кабинет и пошел прочь.
Диксон распорядился приготовить в честь нашего приезда великолепный обед. Фоксглоу похвалила его усердие и работу поваров, и управляющий просиял. Перекусив, я отправился к себе в спальню – смотреть в потолок, лежа в постели, которую когда-то делил с Молли. Я никогда не обращался к богам, а если бы и стал молиться, мои молитвы скорее услышал бы Эль, бессердечный бог моря, чем ласковая богиня полей Эда. Но всю ночь я каялся, обращаясь к кому-то или чему-то, возможно, к Молли, и клялся искупить свою вину, заставить врагов отплатить болью за боль, кровью за кровь. Никто, казалось, не слышал меня, но посреди ночи я почувствовал прикосновение разума Неттл.
У тебя все хорошо? 
Ты же знаешь, что нет. 
Знаю. Подними стены, пап. Ты поешь о своем горе, как Олух напевает без слов. 
Детям в Ивовом Лесу нужен новый учитель. Самый добрый. 
Ты прав. Я найду кого-нибудь. 
С тобой и ребенком все в порядке? 
Да. Меня не рвало уже два дня. Я снова ем с аппетитом. 
Это замечательно. Что ж, спокойной ночи. 
Я поднял стены и почувствовал, как мое сердце бьется о них, словно море о защитные молы разрушенного города. Той темной ночью я гадал, смогу ли когда-нибудь ощутить что-то, кроме боли и вины.
Я встал до рассвета и по старой привычке отправился на кухню. Тавия и Майлд уже вовсю трудились, им помогали девочка по имени Леа и еще одна, Каштан, которой я раньше не видел. Тавия объяснила, что Эльм, после того как выпила «вспоминательного чаю», повредилась умом. Теперь она до смерти боится мужчин, даже собственного отца и братьев. Когда она тихая, они разрешают ей сидеть у огня, чистить картошку и делать другую простую работу, но сегодня повариха предвидела, что я могу спуститься в кухню, и отослала девочку прочь. При виде взрослого мужчины она ударяется в крик. Леа расплакалась. Я не хотел больше ничего слышать об этом.
Но тут Натмег, наша старая повариха, пришла подъесть остатки вчерашнего ужина и принялась сплетничать о слугах. Пастух Лин, ко всеобщему потрясению, хотел покончить с собой, но сыновья успели вынуть его из петли. И хоть он и уверяет, что то было лишь минутное помрачение и больше он пытаться не будет, с тех пор они присматривают за ним. Ему снится в кошмарах, как он бросает трупы в горящую конюшню. А садовница по имени Слайт утонула. Одни говорят, она нарочно пошла по тонкому льду, а другие – что она малость спятила после того, что ей пришлось вынести. Многие слуги уволились, и пришлось нанять других. Натмег засыпала меня душераздирающими подробностями, а я заставлял себя сидеть и слушать, хотя больше всего мне хотелось сбежать. Я виноват. Я должен выслушать и запомнить это. И если вдруг моя собственная решимость угаснет, эти подробности разожгут ее вновь.
Тавия побледнела и не сказала ни слова, пока Натмег говорила. Леа помешивала что-то в котелке, вся красная то ли от жара над огнем, то ли от сдерживаемых чувств. Налетчики изнасиловали одного из садовников. Он пристрастился к выпивке, и с тех пор толку от него никакого.
– Порвали ему задницу в клочья, – мрачно сообщила Натмег. – Он и есть перестал, потому что гадить боялся. Зато пьет. Вот уж пьет так пьет. Городским-то не понять. Ему родной брат сказал: «Да я б скорей умер, отбиваясь, чем позволил такое над собой сделать!» Но их тут не было. Только мы и знаем, каково оно.
Она месила тесто для хлеба и вдруг с силой, которой я от нее не ждал, жахнула его о стол и повернулась ко мне. Глаза ее были полны слез.
– Мы знаем, вы заставите их за все заплатить, хозяин. Мы слышали, как вы обошлись с Элликом, а как он сидел на своей высокой лошади да смотрел на нас сверху вниз! А тот красавчик с золотыми косами, как у невесты, что насильничал девушек одну за другой, и все ему было мало! Мы слышали, вы им обоим выдали по первое число, и они того заслужили!
Голос поварихи доносился до меня будто издалека. Кто?.. Ну конечно! Пер же был там. Он видел тела. Неудивительно, что, очутившись среди своих, мальчик разговорился. А мои стражники станут все это пересказывать, добавляя от себя подробности, как это у них заведено.
– Мы вами гордимся, господин, и мы знаем, что вы и остальным отомстите. Выследите их до самого логова, выкурите оттуда и убьете одного за другим. Мальчик-то, Пер, может, и прикончил этого Эллика, но он говорит, вы перед тем заставили его за все заплатить.
Они гордятся мной. Меня затошнило.
Тавия, должно быть, заметила, как мне худо, и пришла на выручку, напомнив, что Фоксглоу надеется увидеть меня за завтраком. Я с благодарностью поспешил прочь из кухни. В вестибюле я встретил Пера – он был бледный, с красными от недосыпа глазами. Я сказал, что он будет завтракать с нами, и привел за стол, за который мы уселись в ожидании Фоксглоу. Я не стал спрашивать, чего он успел наговорить слугам. Спросил только, как поживает его мама.
Он медленно перевел дух:
– Ну, она уже не живет больше в Ивовом Лесу, господин. Как она пастуху Лину сказала, здесь ей больше нечего беречь, кроме кошмаров и слез. Она перебралась в город, к сестре. Сестра ее замужем, у них шестеро ребятишек, так что в доме тесновато, но мама говорит, это ничего. Сестра рада, что есть кому помочь, у младшенького-то колики, а моя мама терпеливая. Она зарабатывает шитьем и штопкой. Я ходил навестить ее, но она как увидела меня на пороге, так и расплакалась. И обняла меня, и сказала, что любит, а потом рано пошла спать. Тетка сказала, маме тяжело меня видеть, я ж ей напоминаю обо всех, кого она потеряла. И она никак не может простить себе, что прогнала меня с порога и не узнала тогда. – Он вдруг расправил плечи. – Если можно, господин, я хотел бы вернуться с вами в Олений замок. Я отдал свое жалованье тетке, чтоб матери передала, и она сказала, деньги очень пригодятся. Муж теткин хороший человек, но шестеро детей, да еще моя мать… Мне надо работать больше. Думаю, деньги – это лучшее, чем я могу ей помочь.
Я был внутренне с этим не согласен, но что-то в его лице убедило меня. Леа принесла нам чай и вытаращила глаза, увидев, что Персивиранс сидит со мной за столом в красивой форме стражника с моим атакующим оленем на груди. Она застенчиво улыбнулась ему, а Пер одернул мундир, и я вдруг посмотрел на него новыми глазами. Он уезжал отсюда простым мальчишкой, а вернулся юношей в услужении у принца. Юношей, который успел прикончить их заклятого врага и приехал домой с деньгами для матери.
Вскоре к нам присоединилась Фоксглоу, мрачнее тучи. Она молча подождала, пока Леа подаст ей свежезаваренный чай и расставит на столе хлеб, масло и варенье.
Когда девочка вышла, Фоксглоу сказала:
– Я и представления не имела, что тут произошло, Фитц. Неудивительно, что ты вернулся в Олений замок сам не свой. Девушка, которая прислуживает мне, раньше была горничной леди Шайн. И помогала ухаживать за твоей дочерью, как она говорит. Ох, Фитц! Я наполовину не догадывалась, что тебе выпало. Прошу, прости меня.
Я непонимающе уставился на нее. Леа принесла овсянку и снова вышла.
– Простить за что?
– Я сторонилась тебя, когда увидела, как… как ты потрудился над теми двумя. Теперь я понимаю, почему ты это сделал. Это все, что я хотела сказать.
Я кивнул, будто принимая извинения. На самом деле я просто хотел, чтобы все перестали болтать. Я ел, не чувствуя вкуса.
Остаток дня тянулся долго. Я занимался делами, ради которых приехал. Осмотрел строящиеся конюшни и велел кое-что переделать. Нашел в деревне человека, умеющего обращаться с собаками, и попросил его помочь девочке натаскать бульдога, чтобы от пса был толк в хозяйстве. Разобрался, какие лошади и какие припасы погибли в огне и что нужно заменить. Попросил мага Силы, живущего теперь в поместье, передать мои выводы леди Неттл. Сказал Кинчу, что решил назначить его главным конюшим Ивового Леса. Остальные конюхи, похоже, перевели дух, убедившись, что заправлять делами будет знающий человек. Я заплатил по счетам в Ивняках и Дубах-у-воды и поблагодарил торговцев, что согласились предоставить нам товар в долг и ждали столько времени.
Все это были обычные, рутинные дела, которыми я долго пренебрегал. Теперь наконец все уладилось. Я договорился, что счета будут слать каждый месяц в Олений замок Риддлу. Я не оставлю за собой незаконченных дел. Диксон отлично справлялся с работой управляющего. Он показал мне книгу, где аккуратно записывал все расходы, и я решил оставить его в должности. Он же не виноват, что он не Ревел. Хватит недолюбливать его только за то, что он взял на себя работу погибшего.
Я думал, что придется провести в поместье дней десять, но уже назавтра был готов возвращаться в Олений замок. Был вечер, и я отправился в свое логово забрать оттуда дорогие мне вещицы, чтобы взять их с собой. В камине весело трещал огонь, и я старательно скормил ему все свои старые записи. Я не собирался оставлять ничего. Вряд ли я вернусь сюда жить. Большую часть времени я был уверен, что вообще никуда не вернусь. Поэтому я забрал из сундука в спальне свои сокровища – все, что осталось на память о Молли, и то немногое, что напоминало о Би. Все это я аккуратно уложил вместе с резной фигуркой, подаренной Шутом, и наиболее ценными свитками, которые Чейд прислал мне когда-то, чтобы я перевел их.
Потом я оглядел все, что собирался увезти в Олений замок. Жалкая кучка вещей, но в ней – вся моя жизнь. Поделки Шута, подаренные в лучшие времена. Последняя рубашка, которую успела сшить мне Молли. Я так ни разу и не надел ее, поскольку слишком дорожил этим сокровищем.
Я подумал о том, что решил не брать с собой. Все вещи Молли, которые я подарил Би, останутся в ее комнате. Ее расческа и гребень. Книга о травах с вырезанными и раскрашенными картинками – по ней Молли учила Би читать. Пояс с ножнами для маленького ножа, оставшийся от Молли, наверное, был на Би, когда ее похитили. Его наверняка отобрали, и теперь он потерян навеки. Я закрыл глаза. Так хотелось вдохнуть ее запах… Я разрешил Би взять себе все ароматные свечи Молли, и она сложила их про запас у себя в комнате. Несколько штук, решил я. Я возьму только несколько свечей, на память о них обеих.
Я двинулся по коридорам притихшего особняка. Дом был холодным и пустым, как раковина высосанной устрицы, как выпитая до дна бутылка бренди. Дом полнился темнотой, и моя свеча не в силах была ее разогнать. Перед дверью я остановился и попытался представить, как Би спит там, в тепле и безопасности. Потом отпер замок и вступил в комнату, пропахшую нежилой пустотой.
Сначала я заглянул в красивый новый шкаф, который Ревел сконструировал специально для Би. Там все было разложено с безупречной аккуратностью, вовсе не свойственной детям. Мое сердце защемило, и слезы хлынули по щекам, когда я увидел, что горничная Кэрфул поместила отдельно подарки, которые я купил моей девочке в тот злосчастный день. В шкафу был маленький выдвижной ящичек, полный ракушек. Красный кожаный пояс, украшенный цветами. Башмачки, купленные на вырост. Но сумка с подарками, присланными из Оленьего замка, висела на крючке. Некому было открыть ее, некому радоваться. Некому надеть новые башмачки, пошитые по ноге Би. Должно быть, ее увезли прямо в домашних туфлях, без теплого плаща, без варежек. До сих пор я не задумывался об этом, не представлял себе, как она пыталась бежать по снегу в одежде, в которой пришла на урок.
Я закрыл шкаф. Нет, свечей здесь не может быть.
У кровати стояла тумбочка из старой комнаты Би. На ней – оплывший огарок в подсвечнике. Я поднес его к лицу и вдохнул слабый аромат лаванды. Тогда я открыл тумбочку и увидел свечи – они стояли рядком, как маленькие восковые солдатики. Лаванда, жимолость, сирень, роза. «Я возьму только четыре», – решил я и, словно ребенок, не в силах выбрать, зажмурился и протянул руку наугад.
Но вместо свечей мои пальцы нащупали бумагу. Я присел на корточки и заглянул в глубину тумбочки. Сбоку, между свечами и стенкой, торчала пачка старой бумаги – той, что я дал Би, когда она еще только училась писать. Я запалил огарок в подсвечнике от своей свечи, сел на пол и стал перебирать листы. Там были рисунки Би – цветы, птицы и насекомые, выведенные с удивительной точностью и дотошностью. А дальше, под рисунками, оказались страницы, заполненные словами. Это был дневник, куда Би записывала не сновидения, а то, что происходило в ее жизни. Я погрузился в чтение. Так я узнал, как она освободила свой язык – то, что Би мне никогда не рассказывала. Я прочел, как она познакомилась с котенком, который позже вырос в кота. И узнал про Волка-Отца, и как Би заблудилась в потайном лабиринте, пока я встречался с Чейдом. Волк-Отец? Ночной Волк или плод детского воображения? Нет. Дар действует совсем иначе. Потом я прочел, как Лант высмеивал Би перед другими детьми, и сердце мое наполнилось гневом.
Я взял следующий лист. Там Би писала уже более твердым почерком об обещании, которое я дал ей. «Я всегда буду на твоей стороне. Права ты или нет».
И вот тогда-то меня накрыло. С опозданием на много недель. Рвущая душу тоска, неспособная вылиться в слезы. Желание убивать, рвать и метать. Я не мог ничего исправить, но я мог заставить тех, кто все испортил, поплатиться за это. Это они виноваты, что я подвел Би. Я не встал на ее сторону. Ее похитили, а я не мог ничего сделать. Теперь ее нет, она рассыпалась на множество нитей внутри камня Силы. Они покалечили и ослепили Шута, лишили его отваги, иссушили его веселость. И чем я ответил? Да считай что ничем. Где-то далеко-далеко эти люди сейчас едят, пьют и спят, как ни в чем не бывало, и не задумываются о том, что натворили здесь.
Би верила в меня. Мои слова в тот день придали ей отваги и утешили ее. И Шут верил. Он проделал такой долгий путь, весь переломанный, замерзший, слепой, чтобы просить меня о справедливом возмездии. Возмездии, которое я слишком долго откладывал. А теперь меня вдруг охватила ярость и твердая решимость, жаркая, как лихорадка. Хватит плакать.
Пап? 
Неттл вломилась в мои мысли, я ощутил ее тревогу и растерянность. Должно быть, я опять расплескал свои чувства. Я не мог сдерживаться. Решение, которое я так долго хранил в себе, рвалось наружу.
Я больше не могу ждать. Я не увижу твоего ребенка, не возьму на руки своего первого внука. Неттл, прости меня. Я должен идти. Должен отомстить за нее. Должен найти тех, кто прислал сюда ее убийц, и отомстить. Я не представляю, как далеко мне придется забраться для этого, но я должен. 
Несколько мучительных мгновений я почти не чувствовал Неттл. Она закрылась так плотно, что осталось лишь ощущение ее присутствия. Она стала как непроизнесенное слово, как шепот морской раковины. Я ждал.
Я знала, что ты уйдешь. Я надеялась… не важно. Я понимаю, ты должен. Риддл сказал мне, что так будет . – Она снова надолго умолкла. – Если бы ты мог, ты отправился бы за ней сразу, через столпы Силы. 
Да. 
Она снова надолго замолчала.
Я пойду к королю Дьютифулу и скажу ему, почему считаю, что ему лучше разрешить тебе ехать. И почему на самом деле из попыток остановить тебя не выйдет ничего хорошего. Мы еще увидимся с тобой до того, как ты отправишься в путь? 
Я буду путешествовать через столпы Силы. Так что мне придется сперва возвратиться в Олений замок. 
Мы оба мысленно задались вопросом, вернусь ли я когда-нибудь из этого похода.
На самом деле я хотела рассказать новости о Шуте, когда наткнулась на бушующую в тебе бурю. 
Новости о Шуте? 
Он пропал. 
Меня охватило чувство утраты. «С тобой или без тебя», – так он сказал. Но он бы не отправился в путь один. Или все-таки?.. Он так напуган. И так устал ждать, когда я начну действовать.
Когда он исчез? 
Не знаю. Не позднее утра. Кетриккен пришла, чтобы пригласить его к себе, но его не было в комнате. Сначала она обрадовалась, подумав, что он отправился навестить Чейда или наконец-то решился выйти на воздух. Но когда она снова заглянула к нему вечером, Шута по-прежнему не было. Чейд не помнит, чтобы он заходил. И никто его не видел. 
А что говорит его слуга, Эш? 
Шут послал мальчика в город купить копченой рыбы. Когда Эш вернулся, мы уже начали поиски. Он встревожен не меньше нашего. 
Я хотел солгать ей, но передумал. Возможно, я устал от тайн не меньше, чем Дьютифул. А может, мне просто нужно было быстро узнать ответ.
Посмотрите в подвалах замка. В темницах. 
Что? Почему? 
Шут узнал, что Чейд нашел там. Путеводный камень Силы, вделанный в фундамент замка. Руна на нем указывает на Аслевджал. 
Но Шут не обладает Силой! И зачем ему на Аслевджал? 
И все-таки ты не могла бы послать кого-то? 
Я проверю, Фитц, но, по-моему, ты напрасно волнуешься. Мы с Дьютифулом установили крепкую решетку из железных прутьев поперек коридора, чтобы Чейду было проще держать слово и не ходить к камню. Решетка всегда заперта. А ключи от нее есть только у Дьютифула и у меня. 
Я не был в этом уверен. Я слишком хорошо знал Чейда, чтобы поверить, будто какая бы то ни было дверь в Оленьем замке может остановить его. Но откуда Шут мог достать ключ? Он мог быть разве что у бывшего ученика Чейда. Но если они даже и миновали дверь, у Шута все равно нет Силы, чтобы пройти сквозь камень.
Пожалуйста, расспроси тюремщиков, не видели ли они Шута. –  Я поколебался, прежде чем продолжить, но заставил себя сказать то, что должен был. – И проверь, не исчез ли кто-нибудь из владеющих Силой. Ученик или талантливый одиночка. Кто-нибудь неуемный, кого можно подбить на рискованный опыт. 
Я ощутил, как огорчили Неттл мои слова.
Есть несколько таких, кто мог бы пойти на это,  – признала она. – Наделенные Силой часто бывают со странностями. Я попытаюсь выяснить, не пропал ли кто-нибудь. Но сейчас уже поздно и почти все в замке спят. Возможно, мы узнаем ответ только утром. 
Я надеюсь отправиться в путь завтра на рассвете. Свяжись со мной, если что-то выяснится. 
Хорошо.  – Я почувствовал, как она что-то обдумывает, закрыв от меня свой разум. Когда она заговорила снова, ее голос раздался у меня в голове еле слышным шепотом: – Ты помнишь, как приходил ко мне во сне волком? 
Ее былые чувства легким ветерком овеяли наши общие мысли. В ее воображении я был загадочным и могущественным, почти романтическим героем. На миг мне стало жаль, что с тех пор я утратил в ее глазах всякую возвышенность и стал совершенно обычным человеком.
Помню. 
Ее Сила сначала проявилась как умение управлять сновидениями – своими собственными или чужими. Я помнил ее стеклянную башню, ее платье из бабочек.
И я помню Сумеречного Волка. Я знала, что он будет преследовать любого, кто тронет кого-нибудь из его стаи. Я знала, что ты снова превратишься в него, когда слишком долго пробудешь один.  – Она опять ненадолго закрылась, словно не хотела делить со мной какие-то слишком личные мысли. Я почувствовал, что она смирилась с моим решением. Мне было больно сознавать это. А потом Неттл потрясла меня. – Так обидно, что я не успела лучше узнать ее. Так мало времени проводила с ней. Мне всегда казалось, что мы еще успеем стать сестрами когда-нибудь.  – И вспышка ее ярости окатила меня дождем искр. – Как бы я хотела отправиться с тобой и помочь убить их! 
Тишина в Силе. Как я мог забыть, что говорю с женщиной, которая противостояла Тинталье, будучи еще почти ребенком? Когда Неттл вновь коснулась меня разумом, она уже взяла себя в руки. Она умела владеть собой так же безупречно, как ее прадед.
Риддл пока подумает, что полезного собрать тебе в дорогу. Я скажу ему, чтобы занялся этим. И подготовлю Дьютифула. 
Она исчезла, растворилась, как ароматный дымок погашенной свечи в холодной комнате. Я медленно встал, прижимая к себе дневник, словно желая защитить его от опасностей, как не смог защитить свою дочь. Подумав немного, я наклонился и наугад выбрал свечи. Задув ту, которую принес с собой, я понюхал взятую из тумбочки. Жимолость. Давно минувший летний день. Молли трудолюбиво, как ее пчелы, собирает белые и розовые бутоны, чтобы напитать воск ароматом. Воспоминание, которое я сохраню.
Я вернулся в свое логово. Подбросил полено в камин. Понимая, что уже не засну в эти последние темные часы перед рассветом, зажег новые свечи и достал сумку. Там лежали мои сокровища, самые дорогие мне вещи, которые я ни за что не оставлю. Я добавил к ним свечи Молли и дневник Би. Когда я положил его рядом с тетрадкой, куда она записывала свои сны, мне показалось, будто я соединил две половинки ее жизни. Днем Би была моей дочерью, а ночью – сновидицей. Мне не хотелось даже мысленно называть ее Белой Пророчицей. Это означало бы, что в ней больше от Шута, чем от меня. Я не сказал ему, что Би записывала свои сны, – он наверняка захотел бы, чтобы я прочел их ему, захотел бы получить дневник. Но я не желал делиться ни с кем тем немногим, что осталось от моей дочери.
Вернувшись в свою спальню, я открыл сундук для одежды и достал из-под второго дна яды, мази, порошки, ножи и все прочее, что может потребоваться убийце, вставшему на путь мести. Дьютифул поступил недальновидно, предоставив мне свободу. Потому что королевский убийца убивает лишь по велению короля. А теперь я могу убивать по собственному желанию.
У меня был тяжелый пояс из двух слоев кожи. Медленно и последовательно я заполнил все его потайные карманы. Засапожный нож, идеально прячущийся в голенище. Уродливый браслет со спрятанной в нем удавкой. Пряжка ремня, легко превращающаяся в миниатюрный кинжал… Перчатки со вшитыми внутри медными накладками на костяшки. Множество изящных, искусно сделанных и смертельных орудий, которые надо перебрать, рассортировать и аккуратно упаковать. И еще нужно оставить место для всего того, что я успел стащить из старого логова Чейда. Я отправлюсь в путь во всеоружии.
Я отнес собранные вещи в свое логово – в кабинет наверху. За окном по-прежнему царил мрак. Скоро я разбужу Персивиранса и велю ему приготовить лошадей. Скоро я попрощаюсь с Ивовым Лесом. Надо отдохнуть перед дорогой. Но заснуть не получится… Достав записи Би, я устроился у камина.
Читать было нелегко. Нет, почерк у Би был прекрасный, и рисовала она замечательно. Но мне было больно смотреть на эти листы. В них было слишком много Би, слишком много того, что я потерял. Я вновь перечитал первые страницы. Было мучительно больно читать о Молли, о том дне, когда она умерла. Закрыв дневник, я осторожно отложил его в сторону. Читать записи о снах оказалось не легче. Я снова наткнулся на описание Человека-Бабочки. И на историю о том, как Волк с Запада спустится с гор и всех спасет. Я перевернул страницу. Дальше Би рассказывала сон о колодце с серебристой водой. И сон о городе, где правитель восседает на гигантском Троне из Черепов. Внизу каждой страницы она аккуратно записывала свои размышления о том, насколько каждый сон похож на вещий и стоит ли ждать, что он сбудется. Сон о Человеке-Бабочке, писала она, сбудется почти наверняка. А сон о нищем уже сбылся у меня на глазах.
Сидя в одиночестве у огня, я смог признать, что Би обладала неким даром предвидения. Какие-то вещи она предсказала очень точно – например, плащ-бабочку. В отношении многого другого ошиблась. В этом плаще явился не мужчина, а женщина. Означает ли это, что Би – больше моя дочь, чем Шута? Мне всегда казалось, что Шут умеет ловко подгонять свои сны под будущие события. Часто он рассказывал сны только после того, как они сбывались. Но сновидения Би казались мне ясными и прозрачными, хотя почти в каждом из них были и несбывшиеся в итоге подробности. Волк с Запада. Впервые я услышал эти слова от Шута. Может, у них с Би было одно и то же видение? Шайн рассказывала, что Би какое-то время лихорадило и за время болезни с нее слезла кожа, а новая под ней оказалась еще светлее. Я решил: не важно, что Би унаследовала от Шута. Все равно она наша с Молли дочь.
Я прочел о сне про город стоячих камней с высеченными на них рунами. Сон не показался мне вещим, хотя Би и написала, что он почти наверняка сбудется. Сколько моих записей она успела прочесть? Вполне возможно, многие ее сны были навеяны тем, что она узнала обо мне. Я наклонился над тетрадкой, вглядываясь в рисунки Би. Да. Руны были начертаны очень четко. И одна из них почти в точности повторяла ту, что означала путь в город Элдерлингов, где я нашел башню, а в ней – карту. Кельсингра. Да. Это Би, скорее всего, почерпнула из моих записей. Она написала, что этот сон почти наверняка сбудется. Похоже, она предвидела, что ее затащат в столп Силы, пусть и срисовала с моих свитков не ту руну. При мысли о том, что моя девочка провидела свою гибель, у меня сдавило сердце. Не в силах читать дальше, я закрыл тетрадь и бережно спрятал оба дневника в сумку.
На рассвете я сделал последнее из того, что необходимо было сделать. Совершил самое трудное в прощании с Ивовым Лесом.
Огонь в камине кабинета почти догорел. Полки были пусты – свитки, хранившиеся там, либо обратились в пепел, либо лежали, приготовленные для возвращения в библиотеки Оленьего замка. Тайник в моем столе никто не обнаружил. Если кто-то найдет его теперь – не страшно. Там тоже пусто.
Закрыв высокие двери, я зажег свечу и открыл потайной ход в лабиринт за стенами. Долгое время я колебался. Потом взял фигурку, вырезанную Шутом, – я, Шут и Ночной Волк. Необычную дверную петлю, открывающую проход, могли обнаружить во время ремонта, но в маленьком убежище Би все было так же, как тогда, когда я был здесь в прошлый раз. Я почуял слабый запах кота, но если зверь и был поблизости, то постарался не попадаться мне на глаза. Должно быть, он поселился в этом уголке, потому-то запас ароматных свечей Молли, хранившийся у Би, остался не тронут мышами. Я решил не ломать голову над тем, как кот попадает в тайные коридоры. У кошек свои пути. Достав ключ от комнаты Би, я положил его на полку с другими ее маленькими сокровищами. А рядом поставил резную фигурку. По крайней мере, тут мы все будем вместе.
Еще раз оглядев на прощанье маленькое убежище, которое устроила себе моя дочь, я повернулся и навсегда покинул его. Дети в поместье, возможно, не забудут, как прятались в тайных коридорах, но им придется долго и тщетно искать вход в кладовой. А тайну лаза в кабинете я унесу с собой в могилу. Пусть то, что было дорого Би, остается здесь нетронутым до тех пор, пока стоят стены Ивового Леса. Пройдя по узкому коридору, я вернулся в кабинет и закрыл за собой дверь.
Сделано. Теперь все прибрано и завершено. Задув свечу, я подхватил сумку и вышел.

Глава 32. Путники

Ибо камень помнит. Он знает, где был добыт. Поблизости от каменоломни, где их высекли, монолиты всегда работают лучше. Камни, которые не перемещали далеко от места добычи, – самые надежные, и следует по возможности использовать именно их, даже если ради этого придется пройти несколько граней, чтобы достигнуть цели. 
На перекрестках же вдали от каменоломен камни надлежит привезти и оставить по меньшей мере на два десятка лет, под солнцем и дождями. Пусть камни напитаются солнечным светом и лучами звезд, что светят над теми краями. И только потом можно высечь на них грани, что будут помнить место, где камень стоит, и скалу, из которой он родился. 
К стержневому камню, стоящему в центре, приложите полированные поверхности камней из мест, к которым он будет вести. Тщательно отметьте рунами, какие грани предназначены для ухода, а какие – для прибытия, чтобы иной путник не вошел в камень задом наперед и не столкнулся с противонаправленным течением. Подновляйте руны время от времени, чтобы они всегда оставались четкими и камень помнил, откуда он произошел и куда должен доставить путника. 
Искусный каменщик всегда вынужден делать выбор. Камень должен быть крепок, но в то же время богат серебряными прожилками, по коим и течет магия. Стержневые камни следует высекать размером восемь на восемь на двадцать. Проследите, чтобы они были надежно укреплены в земле – так они лучше впитают в себя сущность места, не покосятся и не упадут. 
Терпеливо ждите, пока камень состарится. 
Краткое содержание бруска камня памяти 246, посвященного открытию порталов. Я определил его на хранение к прочим камням памяти, содержащим сведения о сооружениях Элдерлингов. 
Ученик мастера Силы и писарь Лофти

Я объявил о своем решении поварам в кухне за завтраком. Никто из них, похоже, не удивился, что я так скоро собрался обратно в Олений замок. Больше того, они испытали облегчение. Обитатели Ивового Леса все еще приходили в себя после пережитого, и им было нелегко выносить присутствие моих стражников, зачастую не отличавшихся деликатностью. Они обрадуются, когда мы уедем.
Я отдал последние распоряжения по управлению поместьем. Как только ремонт будет завершен, мебель в Радужных покоях следует закрыть чехлами. Диксон должен будет с этого дня слать доклады напрямую леди Неттл и кесиру Риддлу. Те же указания я оставил и прочим управляющим. Меня порадовало, когда пастух Лин чуть расправил плечи, услышав, что я полностью поручаю стадо его заботам. Свитки я распорядился отправить на повозке в Олений замок вместе с вещами Ланта и Шайн.
Еще до полудня все дела были улажены. Выйдя на крыльцо, чтобы отправиться в путь, я обнаружил, что во дворе меня ждет не только верховая и вьючная лошади, но и Персивиранс.
– Уверен, что не хочешь остаться? – спросил я, и вместо ответа он лишь бесстрастно посмотрел на меня.
Фоксглоу построила стражников. Я вскочил в седло и поехал прочь из Ивового Леса.
Поездка задалась, хотя насыщенный влагой ветер предвещал снег к вечеру. До самого Оленьего замка нам сопутствовало неожиданное для этого времени года тепло, от которого снег превращался в мокрую липкую кашицу. Весна обещала быть ранней.
Шут, как я и подозревал, нашелся в подвалах Оленьего замка. Он блуждал один в мрачных и сырых коридорах. Неттл сообщила мне об этом при помощи Силы. Она сказала, что Эша с Шутом не было, и мальчик-слуга очень обрадовался, когда его подопечного вернули в покои. Она переживала. Я поблагодарил Неттл за хорошие новости и остаток путешествия беспокоился за Шута.

Мы еще не успели добраться до замка, когда раздалось душераздирающее карканье:
– Пер! Пер! Пер!
Разумеется, это была соскучившаяся Пеструха. Она напугала лошадь Персивиранса, однако умудрилась опуститься к нему на плечо, пока он боролся со своим конем. Стражники, уже знакомые с вороной, рассмеялись, и Пер расплылся в улыбке, увидев такой теплый прием. Словно радуясь всеобщему вниманию, Пеструха дернула клювом его шапку, и Перу пришлось одной рукой поправлять головной убор, другой удерживать поводья. Никто не задавал нам вопросов, когда мы подъехали к воротам Оленьего замка, и я лишь немного удивился, увидев, что возле конюшен меня поджидает Эш.
Но я ошибся. На самом деле бывший ученик Чейда пришел встречать Пера, и ворона радостно перепорхнула между их плечами. Я передал поводья своей лошади Пейшенс, задержался из вежливости, чтобы послушать об успехах Стрелы, и поспешил прямо в комнаты Шута.
Сначала на мой стук никто не отозвался. Я постучал еще раз – опять никакого ответа. И когда я уже решил достать спрятанную в воротнике отмычку, из-за двери раздался голос:
– Кто там?
– Это я, Фитц, – ответил я и стал ждать.
Прошло какое-то время, прежде чем раздался скрежет замка, но даже отперев дверь, Шут помедлил, прежде чем открыть ее.
– Как ты себя чувствуешь? – встревоженно спросил я, заметив, что он выглядит изможденным.
– Как видишь, – уныло проговорил он и попытался улыбнуться. – Но теперь, когда ты вернулся, мне наверняка станет лучше.
– Мне рассказали о твоих неприятностях.
– А, вот как ты это называешь.
В комнатах было холодно, на столе стоял неубранный поднос с остатками завтрака, огонь в камине едва тлел.
– Почему тут не прибрано? Я видел Эша во дворе. Он что, плохо справляется со своими обязанностями?
– Нет-нет. Просто я немного… устал от него. Он был тут утром. Я велел ему не возвращаться до вечера.
Он явно чего-то недоговаривал. Я молча добавил дров в камин и подмел пепел возле него, стараясь делать вид, будто ничего не замечаю. Окна были занавешены, и я отдернул шторы, впустив в комнату солнечный свет. Шут выглядел так, будто одевался в потемках и забыл причесаться. Я сложил грязные тарелки в стопку и протер стол его носовым платком. Так-то лучше… Пусть и ненамного.
– Ладно… Я только что вернулся из Ивового Леса и умираю от голода. Спустишься со мной вниз?
– Я… нет. Что-то не хочется. Но ты иди, поешь.
– Я могу принести еду сюда и поесть с тобой.
Пусть я теперь и принц, ничто не помешает мне совершить небольшой налет на столовую для стражников.
– Нет, спасибо. Иди и поешь, Фитц.
– Ну все, с меня хватит. Что случилось? Зачем ты сбежал из своих комнат и почему тебя нашли в подвале?
Шут медленно пересек комнату и ощупью устроился в кресле у камина.
– Я заблудился, – сказал он. А потом его словно прорвало. – Я сумел открыть дверь в тайные коридоры. Ту, что в каморке слуги. Уверен, ты помнишь ее с тех пор, как мы жили тут вдвоем. Я думал, что смогу отыскать путь в старые комнаты Чейда. Я… оставил там кое-что. И Эш не мог мне это принести. Поэтому я решил сходить сам. Но заблудился.
Я представил, каково было ему потеряться в этих холодных коридорах, и содрогнулся.
– Я все надеялся, что смогу найти дорогу назад в свои покои или нужный поворот. Дважды я забредал в тупики, приходилось искать путь обратно. А один раз я уперся в проход такой узкий, что даже я не смог протиснуться. Когда я пытался вернуться, то опять зашел в тупик. И мне вдруг показалось, что я замурован со всех сторон, что я безнадежно заблудился и никто никогда меня тут не найдет. Тогда я стал звать на помощь и кричал, пока не охрип, но вряд ли меня кто-то услышал.
– Ох, Шут…
Я выплеснул остатки его утреннего чая в огонь и достал с каминной полки бутылку бренди. Налив немного, я вручил чашку Шуту.
– Спасибо, – сказал он и машинально поднес ее ко рту. Тут он уловил запах, и глаза его распахнулись. – Бренди? – И, не дожидаясь ответа, он сделал основательный глоток.
– Как тебе удалось выбраться?
– Я набрел на лестницу и стал спускаться. Вниз, вниз, вниз… Чем дальше вниз, тем больше пахло сыростью. Стены стали влажными, а ступени – скользкими. Казалось, они покрыты какой-то слизью. А потом вдруг лестница кончилась. У меня ужасно замерзли руки, но я стоял и ощупывал каждый кирпич, каждый стык между кирпичами. Ох, Фитц… Я стоял там и плакал, потому что думал, что не смогу вскарабкаться обратно по этой лестнице. Наверное, я немного повредился рассудком. Я стал колотить кулаками по стене передо мной, и, к моему несказанному удивлению, она вдруг подалась. Ненамного, но отодвинулась. Я надавил, и один кирпич выпал из стены. Тогда я стал толкать и дергать соседние кирпичи и в конце концов проделал брешь, достаточно широкую, чтобы протиснуться в нее. И я полез. Я понятия не имел, что ждет меня снаружи, как далеко мне придется падать и на что. Но тут уж было ничего не поделать, и я полез и упал на кучу старой-престарой соломы, мокрой от сырости и не хочу даже думать, от чего еще. Когда я сумел встать на ноги и ощупать стены вокруг, то понял, что очутился в очень маленьком помещении. Я нашел деревянную дверь с крохотным окошком. Тогда я страшно испугался, но дверь темницы оказалась не заперта. Я вышел и побрел по коридору. Я нащупал другие двери в этом коридоре, и я кричал, но никто не отзывался. – Он невесело рассмеялся. – Ну и король! В темницах у Дьютифула нет ни одного узника!
Я не стал говорить, как рад был это услышать.
– Я брел и брел к выходу. Потом почувствовал запах горящего факела и, завернув за угол, уловил слабый свет. Чтобы факелы горели, о них должен кто-то заботиться. Поэтому я стал ждать и напугал бедную молодую стражницу, которая наткнулась там на меня. Но потом она поняла, кто я, и сказала, что леди Неттл велела обыскать весь замок и окрестности. Стражница привела меня сюда, а потом пришла Неттл узнать, как я себя чувствую.
Теперь настала пора заполнить пробелы в его потрясающе дырчатом повествовании.
– Чем тебе не угодил Эш?
Шут напряженно выпрямился, словно старая герцогиня, оскорбленная в лучших чувствах:
– Он меня не послушался.
– О чем ты его просил?
– Принести кое-что.
– Шут, это уже начинает надоедать.
Он отвернулся от меня и тихо сказал:
– Драконью кровь.
– Шут, клянусь Элем, владыкой моря! Ты спятил? Это зелье и так уже изменило тебя и, возможно, продолжает менять, а ты хочешь еще?
– Я не собирался его пить.
– Тогда что ты хотел с ним сделать?
Он поднял руку и потер кончики пальцев со срезанными подушечками.
– Вот это.
– Зачем?
Он тяжело вздохнул.
– Я ведь говорил тебе, что снова начал видеть сны. И иногда мне снится, что я дракон. В этих снах мне многое известно. Мне известно место, а может, время, где бежит река, серебряная от Силы. Драконы пьют из этой реки, вырастая сильными и умными.
Я ждал.
– А в других снах серебро из реки исчезло, и она стала обычной. Драконы горевали, искали и нашли другой источник Силы. Эш рассказал мне, как выглядит кровь драконов, Фитц. Темно-красная жидкость, в которой клубятся и переливаются серебряные нити. Я думаю, серебро – это и есть чистая Сила. Я думаю, потому-то кровь и исцелила меня, почти как это делают маги. Что, если капнуть немного крови на мои пальцы? Возможно, она исцелит и их.
– Ты что, забыл, как Верити погрузил руки в Силу? Он сделал это по собственной воле, потому что собирался пожертвовать собой. Ты забыл, что тебе приходилось носить на этой руке перчатку все время, когда твои пальцы были запятнаны в Силе? Зачем тебе понадобилось вернуть это?
Шут упорно прятал глаза, но, кажется, я догадался, что им двигало. Неужели он надеялся вернуть зрение? Сердце мое сжалось от сострадания. Он так отчаянно хотел снова видеть. Если бы я мог помочь ему! Но, пытаясь вылечить его глаза, я мог лишиться своих. А они понадобятся мне, чтобы сделать то, что я задумал. То, чего хочет Шут.
Я не стал настаивать на ответе, просто подтащил стул поближе к нему и сел рядом.
– Мне нужна твоя помощь, – прямо сказал я.
Как я и предполагал, при этих словах Шут тут же весь обратился в слух. Но он знал меня даже лучше, чем я думал.
– Мы отправляемся в путь, верно? – спросил он. – Ты наконец нашел в себе достаточно гнева. Мы отправимся в Клеррес и убьем их всех.
Гнев пылал во мне с самого начала. Мне просто требовалось время, чтобы в его пламени перековать себя в подходящее оружие. Время, проведенное в этом огне, сделало меня таким, каким требовалось, чтобы отомстить. Теперь мой клинок погрузился в горе, чтобы закалиться. Но я не стал поправлять Шута.
– Да. Но сначала мне нужно все спланировать. Я должен знать все, что известно тебе. Как ты туда добирался, сколько времени на это потребуется. Расскажи мне как следует, Шут. Когда ты был едва жив от болезней и ран, я не настаивал. Но теперь тебе придется припомнить все в мельчайших подробностях.
Он поерзал в кресле.
– Обратно я добирался намного дольше, чем когда путешествовал туда вместе с Прилкопом. Я шел почти столько же времени, сколько в первый раз, когда только попал сюда. Но думаю, у тебя есть все необходимое, чтобы одолеть по крайней мере первую часть пути по нашим следам.
– Через столпы Силы.
– Да. Из комнаты с картой на Аслевджале мы попали сюда, к Оленьему замку, через Камни-Свидетели. Оттуда мы отправились в место, где я раньше не был. Столпы стояли на продуваемом всеми ветрами утесе. Потом на бывшую рыночную площадь… Помнишь, по пути к каменным драконам? Оттуда в Кельсингру. А из Кельсингры мы отправились на остров, где был большой город. Дальше я тебе рассказывал – как мы оказались лицом в грязи и едва сумели протиснуться наружу из-под поваленного камня. И как недружелюбны были люди на острове.
– Ты помнишь, как называлось это место?
– Кажется, Прилкоп звал его Фурнич. Но… Фитц, этим путем идти слишком опасно! Возможно, местные жители уже окончательно повалили камень.
– Ты прав, – сказал я, мысленно сделав пометку: Фурнич. Это название я в библиотеке пока не искал. Надо исправить. – А дальше?
– По-моему, я уже говорил про корабль. Мы дали капитану деньги за проезд, но в итоге оплатили собственное похищение. После Фурнича мы посетили несколько разных мест. Дивное вышло путешествие. Нас заставляли работать, как рабов, в которых и собирались обратить. Рыбьи Кости. Так называлось одно из мест. Это была сущая дыра, просто деревушка. Был еще большой город. Очень вонючий. Туда мы привезли груз невыделанных шкур, тоже вонючих. Город звался… как же его называли? Что-то на «три»… А, Уортлтри!
– Уортлтри… – Название звучало до странности знакомо. Вот оно – место, которое я могу отыскать. Пункт назначения. – А оттуда?
– Оттуда мы направились в город Клеррес. А из него – на Белый остров, где стоит школа, которая тоже зовется Клеррес.
– Белый остров.
Вот и еще одно название, чтобы пошарить в памяти моих приятелей-моряков. Еще одна зацепка для Эллианы и Кетриккен. Мне хотелось бежать в свою комнату, чтобы найти применение добытым сведениям, но, взглянув на старого друга, я понял, что нельзя бросать его так внезапно.
– Шут, – сказал я. – Чем я могу помочь тебе?
Он повернул голову ко мне. Его золотые глаза, такие пугающие и такие невидящие, казалось, сверлили меня насквозь.
– Поехали со мной в Клеррес. Убьем там всех.
– Мы так и сделаем. Но сначала надо составить план. Сколько человек надо убить? Какое оружие использовать – ножи? Яд? Взрывчатые порошки?
– Выбор оружия я предоставлю профессионалу. То есть тебе. Что же до числа врагов… Человек сорок… не больше пятидесяти.
– Пятьдесят человек? Шут, это очень много. – Я-то думал, речь не более чем о дюжине, если не о полудюжине противников.
– Знаю. Но их необходимо остановить. Во что бы то ни стало!
– Кем были те, кого послали за Нежданным Сыном? Кто мог их направить?
Я слышал, как он дышит. Я долил в его кружку бренди, и Шут сделал большой глоток.
– Они поручили это Двалии, но она наверняка сама вызвалась. Она не принадлежит к высшим Слугам, но очень мечтает об этом. Она лингстра, это что-то вроде доверенного посланника. Таких отправляют на задания, чтобы собрать сведения или подтолкнуть события в желательном для Слуг направлении. Лингстры для Слуг – все равно что Изменяющие. Вместо того чтобы поддерживать истинного Белого Пророка и позволить ему найти своего Изменяющего, они изучают пророчества и используют лингстр, чтобы направить мир на путь, наиболее выгодный для них самих. Предположим, например, что появилось пророчество о том, как все овцы в краю, живущем преимущественно разведением овец, перемрут от болезни. И люди останутся без средств к существованию. Что бы ты сделал, узнав об этом?
– Я бы попытался разузнать, не существует ли лекарства от этой чумы. Или предупредил бы пастухов, чтобы держали свои стада отдельно, не давая болезни распространяться.
– А кто-нибудь другой мог бы нажиться на этом, закупив побольше шерсти и здоровых овец. И когда из-за мора в том краю не останется ни того ни другого, продать все это втридорога.
Я не нашелся, что ответить.
– Фитц, помнишь, как я впервые попросил тебя кое-что сделать?
– «Сала припас», – пробормотал я.
– Это был глупый стишок из сна, приснившегося мне, когда мне едва исполнилось семь лет. Благодаря этому стишку ты спас комнатную собачку одной молодой леди и заодно дал ей совет, как лучше исполнять долг герцогини. Крохотного намека хватило. А теперь представь, что кто-нибудь нарочно отравил бы собачку, чтобы испортить отношения герцогини с мужем. К чему бы это привело?
– Шесть Герцогств пали бы под ударами красных кораблей.
– И драконы навсегда исчезли бы из этого мира.
Я вдруг понял, что кое-что от меня уже давно ускользает:
– Шут, почему драконы так важны? Почему Слуги всеми силами противятся их возвращению в мир?
– У меня нет ответов на эти вопросы, Фитц. Слуги – скрытный народ. Видимо, отсутствие драконов им каким-то образом выгодно. Готов поставить на это свою жизнь. Но мне снова и снова снились сны о том, что необходимо, чтобы в мире опять появились драконы, могучие и прекрасные. Я даже не знал, что это за драконы должны быть – каменные? Живые? Но вместе с тобой нам удалось их вернуть. О, как же Слуги ненавидят нас за это!
– И поэтому они похитили мою дочь?
К моему удивлению, он протянул руку и похлопал меня по запястью:
– Фитц… Это тот случай, когда судьбы и будущее сплетаются в клубок, очень плотный. Если бы Слуги узнали, какой удар нанесли нам, они бы ликовали. Они ведь подкосили нас обоих, верно? Двалия явилась сюда в поисках Нежданного Сына. Она была убеждена, что я знаю, где его искать. Я не знал, но она упорно старалась выбить из меня все, что возможно. И она сломила нас обоих, похитив и уничтожив наше дитя. Так Слуги убили надежду этого мира, ту, что могла направить нас на лучший путь. Этого уже не исправишь. Но раз мы не можем вернуть миру надежду, мы можем хотя бы уменьшить его отчаяние. Можем убить тех, кто ставит собственную алчность превыше всего.
– Расскажи мне о них побольше.
– Они баснословно богаты. Они погрязали в грехах поколение за поколением и используют пророчества, чтобы стать еще богаче. Они знают, что можно купить сейчас, чтобы с прибылью продать потом. Они управляют будущим не чтобы сделать мир лучше, а только ради обогащения. Белый остров – их крепость, их дворец, их твердыня. В отлив на него можно попасть по насыпи. Во время прилива остров превращается в соленое болото. Его прозвали Белым островом не в честь Белых Пророков, что когда-то нашли там убежище. Его прозвали так из-за белых городских стен, сделанных из костей.
– Из костей? – охнул я.
– Да, из останков каких-то гигантских морских тварей. Говорят даже, что сам остров – просто груда костей. Когда эти твари еще жили на свете, на этом месте они спаривались и умирали. Эти кости, Фитц… Ах, у меня не хватает воображения представить себе создание настолько огромное, чтобы ему мог принадлежать один из тех скелетов. Город обнесен частоколом из бедренных костей, длинных и крепких, как камень. Поговаривают, эти кости обратились в камни, сохранив изначальную форму. И что частокол, как и некоторые другие строения, был создан раньше, чем явились Слуги и Белые Пророки, которым они повинуются.
Но Слуги давно уже забыли свой долг. У них есть иерархия. Самые низшие – прислужники. Эти не должны нас сильно заботить. Они приходят на остров в надежде дослужиться до высших чинов, но большинство из них так и остается в подавальщиках. Если убить тех, кто отдает им приказы, прислужники разбегутся сами.
Есть несколько детей самих Слуг, их честолюбивые отпрыски, родившиеся не самыми старшими. Эти могут быть серьезной помехой. Далее идут сопоставители, те, кто читает отчеты о снах, сортирует, делает копии и ведет им учет. Сопоставители в большинстве своем безобидны. Самым сообразительным из них Слуги поручают составлять предсказания для тех, кто приходит к ним, чтобы узнать, как изменить свою судьбу к лучшему. Опять-таки сопоставители мало чем смогут навредить, если уничтожить высших Слуг. Они как блохи на собаке. Убей собаку – блохи помрут с голоду.
Уровнем выше стоят лингстры вроде Двалии. Лингстры в основном исполняют приказы наставителей. И нет такого злодейства, на которое не пошла бы лингстра, повинуясь приказу. Наставители – те, кто изучает все несметное множество записей о пророческих снах, накопившихся за века, и ищет способы наилучшим образом использовать их ради обогащения Слуг. А над наставителями стоит Совет Четырех. Вот истинный корень зла, в которое превратились Слуги. Все четверо – чистокровные Слуги, других предков у них не было много поколений. Все они не представляют иной жизни, кроме как в роскоши и богатстве, полученной из украденных пророчеств, предназначенных, чтобы изменить мир к лучшему. Это они, должно быть, решили, что им необходимо заполучить Нежданного Сына любой ценой, – закончил Шут.
Услышав это, я понял, что именно эти четверо будут моими целями. Но продолжал расспрашивать друга.
– Были и другие. Шайн говорит, Двалия звала их небелами.
Шут поджал губы, потом проговорил:
– Можно сказать, это невежественные дети, слишком истово верующие в то, что им сказали. – По выражению его рта я понял, что сам он так бы не сказал. Шут и впрямь продолжил куда более зло: – А еще их можно назвать предателями своего народа. Это дети Белых – те, чья наследственность проявилась неудачно или чей пророческий дар оказался необычным. Виндлайер как раз из таких. Некоторые не могут видеть будущего, но способны научиться запоминать все сны, о которых читали. Они как ходячие библиотеки, могут рассказать наизусть любой сон, не забывая, кому и когда он явился. Других учат толковать события и перечислять сны, предсказавшие его в том или ином виде. Те, кто явился с Двалией и погиб, заслуживали смерти. Ты уж мне поверь.
– Да, ты говорил. Ты по-прежнему в этом уверен?
– Я говорю о тех, кто подавал инструменты моим мучителям. О тех, кто выкалывал на моей спине татуировку едкими красками. О тех, кто медленно и последовательно кромсал мне лицо. О тех, кто срезал серебро Силы с моих пальцев. – Он прерывисто вздохнул. – О тех, кто выбрал беззаботную жизнь, воспитав в себе невосприимчивость к чужим страданиям.
Меня затрясло, но не так сильно, как Шута. Он весь дрожал. Я подошел к нему, заставил встать и взял за плечи – не только чтобы унять его дрожь, но и чтобы побороть собственную. Нам обоим пришлось вытерпеть пытки, а это роднит так, что другим не понять.
– Ты убил их, – напомнил он мне. – Тех, кто пытал тебя в подземельях по приказу Регала. Как только выпал случай, ты убил их.
– Да.
Язык плохо слушался меня. Я вспомнил мальчишку, последнего из своих конвоиров. Как он умирал от яда. Было ли мне жаль его? Да. Но если бы все повторилось, я поступил бы так же.
Я расправил плечи и повторил свою клятву:
– И когда мне представится случай, я убью тех, кто пытал тебя, Шут. И тех, кто направлял их.
– Двалия, – произнес он голосом, полным ненависти. – Она была там. Любовалась с галереи. Передразнивала мои крики.
– На галерее? – переспросил я, сбитый с толку.
Шут вдруг уперся ладонями мне в грудь и оттолкнул. Я не обиделся – мне была знакома эта внезапная невыносимость чужих прикосновений.
Он заговорил высоким, надломленным голосом, словно вот-вот рассмеется, но так и не улыбнулся:
– О да, у них там есть галерея. Зал для пыток там куда более изощренный, чем вы, баккские деревенщины, способны представить. Они могут взрезать грудь связанному ребенку, не проявившему особых талантов, чтобы показать бьющееся сердце и трепещущие легкие будущим целителям. Или заплечных дел мастерам. Посмотреть на пытку приходят многие, одни – чтобы записывать каждое слово, другие – просто чтобы скоротать время после обеда. Фитц, человек, способный направлять ход событий, способный вызвать голод или процветание целого города, со временем утрачивает восприимчивость к страданиям отдельных людей. Мы, Белые, для них всего лишь рабы, нас скрещивают или убивают, когда пожелают. Да, там есть галерея. И Двалия смотрела с нее, как я истекал кровью.
– Мне жаль, что я не могу убить ее, чтобы отомстить за тебя, Шут. И даже просто потому, что хочу.
– Мне тоже жаль. Но есть другие. Те, кто взрастил и воспитал ее. Те, кто вручил ей власть.
– Да. Расскажи мне о них.
Шут еще многое поведал мне в тот день, а я внимательно слушал. Чем больше он говорил, тем больше успокаивался. Он знал много такого, что могло пригодиться. Он рассказал о подземном источнике, питающем город водой, и о четырех башнях, где спят члены Совета. Он знал, что, когда в отлив обнажается насыпь, звучит рог, сообщая желающим на берегу, что те могут прийти на остров, а перед приливом звонит колокол, призывая гостей поторопиться назад, если они не хотят оказаться отрезанными от материка. Он знал об огороженном стеной саде и большом доме, где живут Белые дети и дети, в жилах которых течет кровь Белых. Они проводят там всю жизнь, не ведая о внешнем мире.
– Их растят, как скот в хлеву, убеждая, что хлев – это и есть весь мир. Когда я только прибыл в Клеррес, Слуги держали меня отдельно от других Белых, и я искренне верил, что я – единственный Белый в мире. Единственный Белый Пророк своего поколения. – Он помолчал, потом со вздохом продолжил: – Но однажды Бледная Женщина, тогда еще почти девочка, пожелала встретиться со мной. Она возненавидела меня с первого взгляда, потому что я был убежден, что обладаю всем тем, чего она лишена. Она потребовала, чтобы мне сделали татуировку. А когда это было исполнено, меня поместили к остальным. Фитц, они надеялись получить от меня потомство. Но я был слишком молод, чтобы интересоваться такими делами, и я рассказывал остальным о своем детстве, о доме и семье, о базарных днях, о том, как доят коров и давят виноград… О Фитц, как другие завидовали мне из-за этих воспоминаний, как же они настаивали, что я все выдумываю! Днем они дразнили и избегали меня, но вечерами собирались вокруг, расспрашивали меня и слушали рассказы. Они даже и тогда насмехались надо мной, но впитывали мои слова с жадностью. По крайней мере, на время, я воплощал для них все то, чего они были лишены. Любовь родителей. Шутки сестры. Маленькую кошку, бегавшую за мной хвостиком. Ах, Фитц, у меня было такое счастливое детство…
И чем больше я им рассказывал, – продолжал он, – тем больше невмоготу мне становилось там, моя натура требовала действий. Тогда я сбежал. И стал долго и медленно пробираться в Баккип. – Он обхватил себя руками за худые плечи. – Чтобы ждать, когда ты появишься. И мы начнем делать то, что должны.
Я слушал его как зачарованный – Шут никогда прежде почти не рассказывал мне о себе. Я затаил дыхание, боясь разрушить волшебство, сделавшее его таким откровенным. Когда он умолк, я спохватился, что за окном уже темнеет. День на исходе, а мне еще многое нужно сделать.
Я уговорил Шута, чтобы он позволил мне вызвать Эша – я хотел попросить принести еды и, может быть, приготовить Шуту ванну. Потому что только теперь я догадался, что Шут не мылся и не менял одежду с тех самых пор, как вернулся из своего неудачного путешествия по лабиринту.
Когда я встал, чтобы идти, он улыбнулся мне:
– Мы отправимся туда. Мы остановим их. – Это прозвучало почти как клятва.
– Шут, но я один. А тут нужна целая армия.
– Или отец похищенного и убитого ребенка.
От такого описания мои боль и гнев на миг слились воедино. Я молчал, но чувствовал, как дрожит между нами тонкая струна понимания. И Шут откликнулся.
– Я знаю, – сказал он. – Знаю.

Позже в тот же день я постучал в дверь Чейда, а когда никто не ответил, тихо вошел. Чейд дремал в мягком кресле у огня, положив ноги в чулках на скамеечку. Я шагнул к двери, ведущей в спальню, ожидая застать там кого-то из его сиделок – Шайн, Стеди или ученика Силы.
– Мы одни. Наконец-то.
Не веря своим ушам, я обернулся и посмотрел на него. Чейд сидел, не открывая глаз.
– Чейд?
– Фитц.
– Похоже, тебе стало намного лучше с тех пор, как мы последний раз виделись. Ты уже почти так же бодр, как когда-то.
Он глубоко вздохнул и открыл глаза. Проснувшись, он будто постарел на много лет.
– Мне не стало лучше. Я не владею Силой. Все тело ведет себя неправильно. Суставы болят, в животе рези, что бы я ни ел. – Он уставился на свои ноги, вытянутые к огню. – Все мои недуги разом догнали меня, мой мальчик. Все мои годы.
Не знаю, что подтолкнуло меня, но я подошел и сел на пол возле его кресла, как будто мне снова было одиннадцать и Чейд был моим учителем. Он положил руку мне на макушку и взъерошил волосы.
– Ах, мой мальчик… Мой Фитц. Вот и ты. Когда отправляешься?
Он знал. На мгновение он снова превратился в Чейда, всезнающего наставника, каким всегда был для меня. Так хорошо было наконец поговорить с кем-то, кто видит меня насквозь.
– Как можно скорее. Я ждал, когда потеплеет и Сила вернется ко мне, а сам собирал сведения. Я укрепил мышцы и немного восстановил умение драться. Так много времени потерял зря.
– Точить оружие – не пустая трата времени. Наконец-то ты этому научился. Ты уже не ученик и даже не подмастерье. Ты доказал, что стал мастером.
– Спасибо, – тихо сказал я и сам удивился, как согрели меня его слова. – Часть пути придется проделать через камни, потом по суше, потом по морю… Это будет долгое путешествие.
Чейд кивнул. Его рука по-прежнему лежала у меня на макушке.
– Мой сын хочет пойти с тобой, – негромко проронил он.
– Лант?
– Да. Он много говорил со мной, хоть и думал, что говорит с пустой оболочкой. Он хочет пойти. И я тоже хочу этого для него. Возьми его с собой. Пусть он докажет сам себе, что чего-то стоит, пусть станет мужчиной. А потом верни его мне.
– Чейд, я не могу. Он не…
– Он не такой, как мы. Он не умеет ненавидеть, как мы. И желать мести, как мы. Он был потрясен тем, что случилось с его так называемой мачехой, но это необходимо было сделать. Я это понимаю, он – нет. Его бы воля, он отправился бы к ней и поклялся, что не станет претендовать на земли и имущество Виджилантов. Он верит, будто ей этого хватило бы. – Чейд покачал головой. – Он не способен признать зло, даже когда оно ломает ему ребра. Он хороший человек, Фитц. Возможно, лучше любого из нас. Но он не чувствует себя мужчиной. Возьми его с собой.
– Не понимаю, зачем ему вздумалось идти.
Чейд коротко рассмеялся:
– Ты ему вместо старшего брата, никого лучше на эту роль у него нет. А кто был моим мальчиком, пока не появился он? Я рассказывал Ланту истории о некоем безымянном пареньке, которые разожгли в нем дух соперничества. Он захотел стать таким же. И таким же любимым, как тот парень. В самом начале его обучения я сделал из тебя недостижимый идеал и постоянно ставил его Ланту в пример. Он твердо вознамерился быть тебе ровней. Он хотел добиться успеха и сделаться одним из нас. А потом он встретился с тобой и потерпел неудачу. И терпел неудачи одну за другой. Фитц, я не могу дать ему то, чего он жаждет. Знаю, ты хочешь идти один. Но это было бы ошибкой. Поверь мне и возьми Ланта. Пока он не добьется твоего уважения, он будет оставаться ничтожеством в собственных глазах. Поэтому возьми его с собой. Дай моему сыну возможность доказать тебе и самому себе, что он мужчина. И вы оба должны отбросить соперничество и зависть.
Зависть? Я вовсе не завидую этому щенку! Но спорить с Чейдом – только время зря терять. Я не хотел брать с собой Ланта и знал, что не могу его взять, но не сказал об этом Чейду. В эту минуту он снова сделался моим старым наставником. Не хотелось препираться с ним, ведь это мог быть наш последний разговор.
Я перевел на другое:
– Так ты все это время притворялся больным?
– Нет. Только иногда. Мне на руку казаться слабым. Фитц, я не доверяю Розмари. Она убедила Дьютифула, что ему не нужны убийцы вроде нас с тобой. Она позволила рассыпаться сетям, которые я сплел. Моим шпионам так и не заплатили и не позволили доложить мне. Все, над чем я работал столько лет, идет прахом.
– Чейд, мне надо отправляться в путь. Я не могу остаться здесь, чтобы чинить твои сети.
– Ха! – фыркнул он. Я запрокинул голову и увидел, что он ласково улыбается мне. – Как будто тебе это по силам. Как будто это вообще кому-то по силам. Нет, Фитц. Я проиграл и знаю это. И никто не придет мне на смену. Время таких, как я, ушло. Нет, я не прошу тебя остаться и продолжать мое дело. Иди и делай, что должен.
– Чейд… зачем ты все это время притворялся слабоумным, будто мысли твои бродили неизвестно где?
Он снова рассмеялся:
– Ах, Фитц, я и был не в себе. Не каждый день и не каждый час, но часто. Порой мне казалось, что я мыслю так же ясно, как прежде. А то вдруг не мог найти тапочки, искал и искал, а потом смотрю – они у меня на ногах. – Он покачал головой. – Уж лучше пусть все думают, что я полностью выжил из ума, чем знают правду. Не хочу, чтобы Розмари решила, будто я представляю для нее угрозу на пути к власти.
Я ушам своим не поверил:
– Ты боишься ее?
– А ну стой. Я уже слышу, как ты прикидываешь способы убить ее. Медленный яд, падение с лестницы… Но уже немолодому и мудрому человеку не составит труда уберечься от всего этого.
Чейд угадал. Я невольно улыбнулся, а потом попытался найти в себе чувство вины. Но так и не смог. Чейд знал про меня все.
– Так что пусть она забирает себе мое логово, мою кровать, мои инструменты и даже мои записи. Самые важные она все равно не найдет. Никто их не найдет. Разве что ты. Когда вернешься. – Он опять набрал побольше воздуха и выдохнул. – Мне теперь важнее другое. Шайн. Столько нужно наверстать… Они думали в наказание мне убить ее или выдать за какого-нибудь безмозглого грубияна. Но то, что они сделали с ней, гораздо хуже. Она выросла пустышкой, Фитц. Она тщеславна. И невежественна. Но ум у нее острый, просто его обратили на ложный путь. Сейчас девочку учит Кетриккен, и я благодарен ей. Но даже в своем почтенном возрасте Кетриккен во многих отношениях остается наивной. Она по-прежнему верит, что честность и добро в конце концов восторжествуют. Так что мне придется оставаться в живых, чтобы учить мою дочь, что ножичек, припрятанный в голенище, или заранее устроенный тайный лаз для побега могут продлить жизнь.
И я хочу успеть полюбоваться на ее успех, – добавил он. – Все так поразились, когда я распечатал ее Силу. Ах, как они примчались, как кинулись учить ее ставить стены, чтобы закрыться до тех пор, пока она не научится владеть ею! Но Шайн будет сильным магом, Фитц. Очень сильным. Если кто-то и сомневался, что во мне течет кровь Видящих, моя дочь докажет, что они ошибались.
Так странно было услышать, что он, оказывается, придает значение этим старым сплетням.
– Ты такой же Видящий, как я, – сказал я.
Он опять взъерошил мне волосы и тихо сказал:
– У меня для тебя подарок. Я выписал ее уже давно. Везли из Джамелии, но по пути, в Удачном, увеличили и подправили. Возьми ее с собой. Она в шкафчике для свитков в моей спальне. В голубом футляре. Это тебе. Сходи за ней.
Я встал и отправился в его спальню. Нашел нужный футляр и принес Чейду.
Он взял его и велел:
– Найди стул и поставь поближе.
А к тому времени, когда я принес стул, он уже открыл футляр и развернул карту-свиток. Вот что это был за подарок. Кожу выделали так тонко, что карта оказалась вдвое больше, чем я ожидал. Это был пергамент, расписанный яркими разноцветными чернилами. Надписи, на диво крохотные, отлично читались. Там были Шесть Герцогств и Горное Королевство, Калсида и Дождевые чащобы. Дальше – Про́клятые берега и Удачный, далекая Джамелия и Пиратские острова. А за ними – острова Пряностей.
– Чейд, она очень красивая, но совершенно не похожа на все те карты Калсиды или Дождевых чащоб, которые…
– Потому что она куда более точная, – резко перебил он. – С тех пор, как наладилось сообщение с дальними странами, у нас появились более подробные карты. Верити рисовал свои карты, опираясь на собственные познания и те сведения, какие мог почерпнуть. Тогда нельзя было просто купить карты Дождевой реки, а те, что он купил, сделали шарлатаны единственно ради наживы. То же самое можно сказать и о внутренних землях Калсиды. И конечно же, об Удачном и всех тех краях. Карты Проклятых берегов сплошь лживы, потому что бури меняют очертания берегов и устья рек чуть ли не четырежды в год. Но все-таки я ее добыл. Лучшую карту, какую только можно купить на золото Шести Герцогств. Я хотел оставить ее, но дарю тебе. И вот это тоже.
Его запястья уже утратили былую гибкость, но, к моему изумлению, он ловко вытряхнул из рукава в ладонь тонкую костяную трубку. Вытащив пробку, он достал оттуда бумажный свиток, тонкий почти до прозрачности.
– Это итог моего труда, – сказал он, держа свиток свернутым. – Труда, который я решил взять на себя, невзирая на опасность, потому что счел необходимым. Сокровища Аслевджала не вечны. С тех пор как в пещеры стало поступать тепло и лед начал таять, в старых залах начались протечки. Коридоры покрываются слизью и мхом. На карте, оставленной там, цветет плесень. – И он протянул мне свернутый свиток.
Я осторожно развернул его – и обмер, потеряв дар речи.
– Во всех подробностях, – смог я наконец выразить свое восхищение.
Чейд, очень довольный, засмеялся, глядя, как до меня доходит весь смысл того, что он сделал.
– Тут отмечены все столпы Силы. Гравировка на карте Элдерлингов местами стерлась, но я скопировал все, что смог разобрать. Фитц, ты найдешь здесь, какие символы вырезаны на каждой грани каждого камня. И куда они могут тебя доставить. Я хотел перенести эти надписи на свою новую карту, но мои глаза уже не те. И мне что-то больше не хочется делиться с таким трудом добытыми тайнами с теми, кто не ценит моих усилий. Если им угодно считать меня взбалмошным и бестолковым стариком, пусть их.
– О Чейд… Это…
Он замахал рукой, отметая мои благодарности. Чейд никогда толком не умел принимать их.
– Возьми ее, мой мальчик. Заверши мой труд.
Он вдруг закашлялся и жестом попросил воды, но когда я принес ему стакан, он кашлял так сильно, что сперва даже не мог пить. А когда ему наконец удалось сделать глоток, он поперхнулся, но потом наконец перевел дух.
– Все нормально, – прохрипел он. – Не задерживайся здесь. Уходи, пока не вернулась Шайн. Любопытная, как кошка, эта девица! Давай, иди. Если она увидит, как ты что-то выносишь отсюда, она расспросами доведет меня до безумия. Ступай, Фитц. Но зайди попрощаться. И как вернешься, первым делом ко мне!
– Так и сделаю. – И, поддавшись неожиданному порыву, я шагнул ближе и поцеловал его в лоб.
Чейд положил костлявую руку мне на затылок и на мгновение удержал меня.
– Ах, мой мальчик… Ты – лучшая из всех ошибок Чивэла. А теперь ступай.
И я ушел. Футляр с картой я нес под мышкой, но костяную трубку спрятал в рукаве, как только Чейд сказал, что я могу ее взять.
Вернувшись в свои прекрасные новые покои, я обнаружил, что огонь в камине пылает, постель аккуратно застелена, а моя вторая пара сапог отполирована до блеска и стоит возле шкафа с одеждой. Кто-то поставил на каминную полку графин с добрым бренди и пару красивых бокалов. От слуг трудно что-то скрыть. Мне пришлось поломать голову, чтобы устроить два тайника, которых не обнаружат при внимательном осмотре или уборке. Трубку с Чейдовой картой столпов я подвесил на обратной стороне портьер, пришив для нее петлю. А большую карту пристроил на столбик, поддерживающий балдахин. Там наверху было пыльно, и я понадеялся, что никому и впредь не придет в голову эту пыль вытирать.
Разобравшись с этим, я наконец сел. Впервые после возвращения из Ивового Леса я остался один. Я скинул башмаки и стащил сырые чулки. И остался сидеть, чувствуя, как тело постепенно пропитывается теплом очага. Бренди оказался отличный, но я вяло подумал, что не стоило пить его на голодный желудок.
Фитц… Папа?.. Я слышала, ты вернулся в Олений замок. Нам с Дьютифулом не терпится поговорить с тобой. Ты не мог бы прийти в мою гостиную? Пожалуйста. 
Конечно. Когда? 
Сейчас, если можно. Дьютифул, вообще-то, полагал, что ты придешь к нему сразу, как вернешься. 
Да, конечно, надо было зайти. Но я беспокоился о Шуте и зашел повидать его. 
И Чейда. 
Ему гораздо лучше, чем я опасался , – признал я, гадая, откуда ей все известно.
Иногда у него бывают просветления, а в другие дни только хуже. Так ты придешь? Король оставил ради нас другие дела, а их у него сейчас немало. 
Уже бегу. 
Так, сухие носки… Я уже надевал чистые сапоги, когда вдруг спохватился и оглядел себя. Мятая рубашка, грязные с дороги штаны… Открыв шкаф для одежды, я обнаружил там множество чистых рубашек, украшенных различным количеством пуговиц. У меня никогда в жизни не было так много одежды. Интересно, кто позаботился о моем гардеробе? Эш? Неттл? Или какая-нибудь несчастная служанка, которой поручено одевать внезапно возвысившихся бастардов?
Одежда оказалась мне по размеру, хотя и была рассчитана на большее брюшко, чем я готов был за собой признать. Я выбрал синюю рубашку и черные штаны. Поверх рубашки надел жилет, висевший на той же вешалке. К нему прилагалась какая-то штуковина из ленточек – я понятия не имел, как это носят, и понадеялся, что это не важно. Жилет оказался мне почти до колен.
Ни в жилете, ни в рубашке не было потайных карманов. Отправляясь на встречу, вооруженный разве что ножом в голенище, я гадал, как буду защищать своих собеседников в случае опасности. Я чувствовал себя голым. Быстро дойдя по коридорам до двери Неттл, я постоял немного, потом постучал.
Мне открыл мальчик-слуга.
– О, принц Фитц Чивэл! – воскликнул он и поклонился мне так резко, что ударился лбом об угол двери.
Я подхватил его под локоть, пока он не упал, и помог удержаться на ногах. Мальчишка кинулся извиняться.
Я все еще поддерживал его, когда вышла Неттл и строго спросила:
– Что тут происходит?
– Мальчик ударился головой о косяк, – объяснил я.
А слуга пролепетал:
– Да-да, так все и было, – настолько неубедительно, что даже я ему не поверил, не говоря уже о Неттл.
Она в ужасе посмотрела на меня, и я постарался как можно мягче отпустить мальчика. Он все равно шлепнулся на задницу.
– Сюда, пожалуйста, – сказала Неттл, и я последовал за ней.
– Нет, правда, – прошептал я по пути, – он поклонился слишком поспешно и ударился головой об угол.
Хоть Неттл и была моей дочерью, я бывал в ее комнатах всего несколько раз, когда много лет назад приезжал погостить в Олений замок. И вот теперь я вошел в гостиную и обнаружил, что там от особ королевской крови яблоку упасть негде. Король и королева сидели перед камином, Кетриккен стояла у окна, придерживая штору, и вглядывалась в вечернюю тьму. Шайн была рядом с ней. Лант и принц Проспер стояли возле камина. Принц Интегрити ворошил угли, а пес Дьютифула, связанный с королем Даром, пристально взглянул на меня, когда я вошел. Из Видящих не хватало только Чейда.
Настал мой черед низко кланяться королю и королеве.
– Мой господин, моя госпожа, я сожалею, что пришел сюда поздно…
– Нет времени на церемонии, – устало перебил меня Дьютифул. – Неттл уже сказала нам, что ты решил отправиться на поиски тех, кто послал негодяев, похитивших Би и леди Шайн.
Когда тебя огорошивают, это заставляет быть честным.
– Именно так, – подтвердил я.
– И каковы были твои намерения?
– Месть! – воскликнула за меня королева с горячностью, которой я не ожидал от нее. – Жестокое и справедливое воздаяние тем, кто похитил дочь нашего рода! Точно так же, как Фитц Чивэл покарал Бледную Женщину, похитившую мою мать и сестру! Если бы мы знали, что ее хозяева скрываются в каком-то далеком логове, мы напали бы на них там. И этого никогда, никогда бы не случилось! – Дрожащей рукой она указала на Интегрити. – Я даю тебе своего сына. Он поедет с тобой и отомстит за это величайшее оскорбление, за ужасающий урон, нанесенный нашему материнскому дому! Я напишу моей матери-нарческе и моей сестре Косси, чтобы они прислали на подмогу мужчин из клана нарвала.
Интегрити стоял весь красный:
– Матушка, я клянусь…
– Интегрити! Не надо клятв. – Дьютифул бросил на меня короткий отчаянный взгляд. – Все эти события воскресили в памяти моей супруги то время, когда малышка Косси была в плену. И по ночам ей снятся дурные сны о том, как ее пытали и вынудили стать приманкой для нас в ловушке Бледной Женщины.
Ох… Я и не задумывался о том, какие воспоминания могло пробудить мое несчастье. Я опустился на колени перед Эллианой и заглянул ей в лицо. Она плакала, и, судя по тому, как раскраснелись ее глаза, не впервые сегодня.
– Моя королева, прошу вас… Перестаньте плакать и поверьте в меня. Клянусь, я отправлюсь в путь уже скоро и разыщу это осиное гнездо. Пусть Интегрити останется здесь, с вами. Если он мне понадобится, я дам знать через Неттл и подробно опишу путь, чтобы он пришел и привел с собой такое воинство, какое вы сочтете нужным. Но теперь, умоляю, позвольте мне отправиться одному и втайне.
Мне было нелегко стоять на ноющих коленях, наклонив голову и глядя на королеву снизу вверх. Она прикусила губу и спустя время едва заметно кивнула.
– Одному?
Я и не замечал Риддла, пока он не заговорил.
– Одному, – подтвердил я.
– А как же я?
Неттл уже хотела что-то сказать, но я опередил ее:
– Ты знаешь ответ. Если ты решишь идти, мне придется остаться. Неттл ждет ребенка. Ты должен быть здесь и защищать то, что дорого нам обоим.
Он медленно склонил голову, соглашаясь:
– И все-таки ты не должен идти один.
– Он будет не один, – встрял Лант. – Я отправлюсь с ним.
Я повернулся к нему, но заговорил, обращаясь ко всем:
– Лорд Чейд уже предлагал мне взять с собой Фитца Виджиланта. И я высоко ценю его предложение. Но поскольку в начале пути мне придется пользоваться столпами Силы, боюсь, я вынужден буду путешествовать один, даже если бы предпочел иное.
Лант закрыл рот и посмотрел на меня с ненавистью. Я развел руками: мол, ничего не поделаешь.
– А Шут? – резко спросил Дьютифул.
Его мне не хотелось обсуждать.
– Ему придется остаться тут по той же причине. Правда, у меня пока не хватило духу сказать ему об этом, но я скажу. Даже в одиночку путешествие через столпы Силы будет рискованным. В прошлый раз, когда я пронес сквозь камни Шута, я сделал это за счет Риддла. – Я повернул голову, чтобы обратиться ко всем. – План очень прост. Я пойду один, быстро и скрытно. Найду дорогу в Клеррес, изучу его слабые места и пошлю за теми, кто мне понадобится. – Я заставил себя улыбнуться. – Я ведь не настолько глуп, чтобы в одиночку пытаться штурмовать город.
На миг повисло молчание, и я успел подумать: интересно, сколько из них считают, что я именно такой дурак и есть. А потом посыпались возражения:
– Но, Фитц Чивэл…
– Фитц, тебе понадобится…
– Расскажи нам весь план, – потребовала Кетриккен, не отходя от своего дозорного поста у окна.
Ее низкий голос перекрыл гвалт, и наступила тишина.
– Рассказывать особенно не о чем. – Я поднялся на ноги. Колени жалобно хрустнули. Мое тело быстро исцелялось, но все равно возражало против излишних нагрузок. – Я уже собрал кое-какие припасы и инструменты. Поговорил с Шутом о том, где искать дорогу. И готов отправляться в путь. Завтра.
Кетриккен медленно качала головой. Я повернулся, чтобы посмотреть на Дьютифула.
– Нет, – отрезал он. – Ты не можешь уехать подобным образом, Фитц. Сначала нужно устроить прощальный ужин, и ты должен выехать из Оленьего замка, как подобает принцу, а не улизнуть, как… – Он запнулся, не находя слов.
– Одинокий волк, – тихонько подсказала Неттл.
– Вот именно! – согласился Дьютифул. – Тебя совсем недавно заново представили ко двору. Ты не можешь просто исчезнуть.
Смятение вздымалось в моей душе, словно прилив.
– Что, всем обязательно знать, что я ухожу?
Мгновение все молчали. Потом Дьютифул с расстановкой произнес:
– Пошли слухи. Из Ивового Леса, среди стражников. Нашли тела. По-видимому, бледные чужаки покончили с собой, испугавшись плена или трудностей выживания в одиночку. Они бросились с утесов в море. Люди видели, как они прыгали, а потом на берег выбросило останки. Поэтому у людей возникли вопросы. И страхи. Мы должны дать им ответы.
Чейд бы гордился мной – я сумел мгновенно сочинить подходящую ложь:
– Давайте скажем, что я еду просить совета у Элдерлингов, как одолеть такого врага. И вот почему я отправляюсь один и через столпы Силы.
– У истинных Элдерлингов, – подсказала Кетриккен.
– Истинных?
– В некоторых письмах, пришедших из Удачного, говорится, что торговцы, поселившиеся в Кельсингре со своими драконами, утверждают, что стали Элдерлингами. Лично я нахожу эти заявления в равной мере нелепыми и оскорбительными.
Верити вошел в своего каменного дракона у нее на глазах, но в глубине души Кетриккен продолжала верить в сказки о премудрых Элдерлингах, которые пируют в своих каменных палатах, а их драконы дремлют, готовые по зову короля броситься на защиту Шести Герцогств. Те же самые сказки заставили Верити отправиться в горы на поиски легендарных заступников королевства.
– Мне кажется, такая история отлично подойдет, – сказал я и оглядел своих родичей.
Все кивали, кроме Риддла. Я знал это усталое выражение лица – я и сам, наверное, строил такую же мину, когда Чейд устраивал очередные игры с переодеваниями.
– Дай мне пять дней, чтобы все подготовить, – попросил Дьютифул.
– Я должен отправиться в путь через два дня, – тихо возразил я. Хотя предпочел бы через день.
– Тогда три.
Мне нужно было еще кое-что решить.
– Я вынужден оставить Шута вашим заботам. Ему не понравится, что я ухожу один, он верит, что должен идти со мной, и думает, что способен выдержать такое путешествие, невзирая на слепоту и немощь. Но я боюсь, что забота о нем задержит меня на пути через камни.
Кетриккен подошла и положила руку на мое предплечье:
– Мы позаботимся о нашем старом друге, Фитц. Я сама прослежу, чтобы он не чувствовал себя покинутым и в то же время ему не слишком докучали. Мне будет это только в радость.
– Я свяжусь с братьями и Недом и скажу, что ты уходишь, – вызвалась Неттл. Она покачала головой. – Но я сомневаюсь, что они успеют приехать попрощаться с тобой.
– Спасибо, – поблагодарил я.
И почему мне самому это не пришло в голову? Все просто – прощания всегда давались мне нелегко. И самое трудное прощание я отложил напоследок. Шуту мой план наверняка не понравится.
Покинуть собрание оказалось нелегко. Те, кому я был дорог, продолжали сыпать советами и предложениями, пока не настало время ужина. Когда мы выходили, я сказал, что мне нужно снова повидать Шута. Кетриккен серьезно кивнула, а практичный Риддл пообещал проследить, чтобы в покои чародея Грея отнесли еду.
Медленно шагая по коридорам Оленьего замка, я успел придумать и отвергнуть сотни способов объяснить Шуту, почему я отправляюсь без него. Потом долго стоял под его дверью. И наконец решил, что такой удар я все равно не смогу смягчить. И снова мне пришло в голову, что можно поддаться трусости и не говорить ничего. Уйти молча.
Но я не сомневался, что Эшу поручат какую-то роль в объявлении о моем уходе, а что будет знать Эш, о том узнает и Шут. Я постучал и стал ждать. Мне открыла Спарк. Она улыбнулась, и я понадеялся, что они с Шутом, по крайней мере, помирились.
– Это принц Фитц Чивэл, господин, – радостно крикнула она через плечо. – Пригласить его войти?
– Конечно! – с искренним воодушевлением отозвался он.
Взглянув поверх плеча Спарк, я увидел, что за столом в комнате сидит лорд Грей. Перед ним на столе, среди всяческих мелочей, устроилась Пеструха. Интересно, что за игру они затеяли? Хорошо, что Шут так быстро вернулся в хорошее расположение духа, и жаль, что придется испортить ему настроение. Но выбора нет.
Едва дверь за мной закрылась, он настойчиво спросил:
– Когда мы отправляемся?
«Просто скажи…»
– Я отправляюсь через три дня.
– Я буду готов.
– Я не могу взять тебя с собой.
Он наклонил голову к плечу. Потрясение на его лице сменилось отчаянной улыбкой.
– Но ты же знаешь, что без меня тебе не найти дорогу.
– Я найду. – Обойдя Спарк, я взял кресло, пододвинул его к столу и сел напротив Шута.
Он открыл рот, чтобы что-то возразить.
– Нет, – твердо сказал я. – Выслушай меня, Шут. Первую часть пути я проделаю через столпы Силы, воспользовавшись теми же камнями, что и Би. Я не решусь взять тебя с собой…
– Зато я решусь пойти! – перебил он, но я упрямо продолжал:
– Ты по-прежнему нездоров. И мы оба понимаем, что твои раны не только телесные. Пока они заживают, тебе лучше побыть здесь, в Оленьем замке. В тепле, безопасности и сытости, среди друзей. Я очень надеюсь, что, когда ты окрепнешь, королевский круг Силы попробует исцелить тебя, возможно, даже вернуть зрение. Я понимаю, как обидно тебе это слышать, но если я возьму тебя с собой, путешествие займет больше времени и может убить тебя.
Ворона и служанка неотрывно смотрели на меня блестящими глазами. Шут громко сопел, словно только что вскарабкался по лестнице. Он вцепился в край стола.
– Ты не шутишь, – проговорил он дрожащим голосом. – Ты и правда намерен бросить меня здесь. Я слышу твою решимость.
Я глубоко вздохнул:
– Шут, если бы я только мог…
– Да можешь ты! Можешь! Рискни! Рискни всем! Пусть мы умрем в камне, или на корабле, или в Клерресе! Зато мы умрем вместе.
– Шут…
– Она была не просто твое дитя. Она была надеждой всего мира. И она была моя, а я прикоснулся к ней лишь на миг! Неужели ты думаешь, что я побоюсь поставить на кон свою жизнь, чтобы отомстить за нее? Чтобы обрушить весь Клеррес им на головы! Ты правда думаешь, что я буду сидеть здесь, попивая чаек и болтая с Кетриккен, пока ты будешь там один? Фитц! Фитц!!! Ты не можешь так поступить со мной! Не можешь!
Он говорил все громче и громче, а последние слова выкрикнул мне в лицо, словно криком можно было пошатнуть разумную выверенность моего решения. Когда он умолк, чтобы набрать воздуха, мы все услышали стук в дверь. Судя по звуку, стучали уже давно.
– Разберись с этим! – рявкнул Шут служанке.
Спарк подчинилась. Лицо ее было бледным, губы поджаты. Шут сидел напротив меня, грудь его тяжело вздымалась. Я молчал и не двигался, не прислушивался к голосам у двери.
Спарк закрыла дверь и вернулась с нагруженным подносом:
– Кто-то прислал еду.
– Я хотел поговорить об этом за ужином. Надеялся узнать еще что-то полезное.
Спарк поставила поднос на стол так, что посуда отчетливо звякнула. Пряное мясо, зажаренное до хрустящей корочки, казалось, попало к нам из какого-то иного мира – мира, где подобные радости жизни что-то меняли.
Я смотрел, как вскипает гнев Шута, – зрелище было почти завораживающее. Я видел, как ввалилась его грудь, как напряглись плечи. Руки сжались, на шее выступили жилы. Я понял, что он собирается сделать, но не пошевелился, когда он схватил поднос с едой и вином и опрокинул его на меня. Подлива оказалась горячей. Стакан с вином ударил меня чуть выше брови, вино вылилось мне на колени. Стакан, тихо звякнув, упал на пол и покатился по дуге.
Спарк ахнула. Ворона каркнула: «Ха! Ха! Ха!», потом спрыгнула на пол и, недолго думая, принялась ковыряться в еде. Я поднял глаза и посмотрел на застывшее лицо Шута.
– Еще что-то полезное? Еще что-нибудь такое, чтобы ты мог бросить меня? Ты больше ни слова от меня не услышишь! Убирайся! Убирайся!!!
Я встал из-за стола. На подносе были льняные салфетки. Я взял одну из них и вытер, что смог, с рубашки и штанов. Завернул в нее ошметки еды и аккуратно положил на стол.
Я заговорил. Я знал, что лучше промолчать, но слова сами сорвались с языка:
– И это еще одна причина, по которой я не возьму тебя. Ты не владеешь собой, Шут. Я пришел сказать тебе, что иду один. Я сказал. Спокойной ночи.
И я ушел, оставив его с вороной, которая клевала еду, и Спарк, которая громко всхлипывала, словно пыталась выплакаться за нас обоих.

Следующие дни были полны кутерьмы. Наутро ко мне в покои постучались две швеи и сняли с меня полную мерку для дорожной одежды. Я попросил их обойтись без лишних пуговиц. На следующий день они принесли мне несколько крепких рубашек и штанов в коричневых тонах и плотный плащ, подбитый мехом. Легкие кожаные доспехи доставили отдельно, и они оказались лучше, чем все, какие мне доводилось носить. Нагрудник, защищающий грудь и живот, поножи, наручи – тоже коричневые, без гербов и каких-либо знаков. Было приятно убедиться, что Дьютифул понимает, как важно для меня путешествовать, не привлекая внимания. Но тут принесли еще один сверток. Прекрасный плащ баккипского синего цвета, синие же кожаные перчатки, отороченные белым каракулем, и камзол, весь расшитый оленями и нарвалами. Я заподозрил, что в дорогу меня решила собрать не одна добрая душа.
Мой потрепанный заплечный мешок заменили на новый, из промасленной ткани, с прочными лямками. Первым делом я положил туда записи Би и свечи Молли. Эти вещи отправятся со мной даже на край света.
По замку разнеслось известие, что я скоро уезжаю, и меня завалили напутствиями, приглашениями и подарками. На каждое письмо следовало ответить вежливым отказом. Каждый день Эш, мрачный и молчаливый, приходил ко мне и вручал все эти послания, аккуратно разобранные по видам.
И я снова пришел в покои Шута, и снова потерпел неудачу, пытаясь урезонить его. Я терпел бесконечные проклятия и мольбы взять его с собой. Я продолжал навещать его, а он продолжал обрушивать на меня свой гнев, горе, язвительность и молчание. Я стоял на своем. «Тебе никогда не проникнуть за эти стены без моей помощи. Я – твоя единственная надежда», – твердил он. И чем больше я отказывался обсуждать это, тем упорнее Шут отказывался говорить о чем-либо другом. Я не перестал приходить к нему, но стал с нетерпением ждать дня, когда можно будет прийти в последний раз.
За два дня до моего отъезда Кетриккен попросила меня зайти к ней в зал для аудиенций. Приемная была пуста, поскольку всех предупредили, что мать короля будет занята. Меня пригласили войти сразу же, и я застал Кетриккен с пером в руке. В зале появился стеллаж с двумя десятками свитков. Кетриккен сидела на кушетке, склонившись над листом плотной веленевой бумаги.
– Как ты вовремя, – сказала она. – Я как раз закончила. – И она присыпала свежие чернила песком.
Я открыл было рот, но она вскинула руку, прося помолчать.
– Много лет назад я страдала, как ты сейчас. Я томилась праздным ожиданием, не зная ничего о судьбе моего мужа. О судьбе того, кого любила. – На последнем слове ее голос чуть дрогнул. – Когда я наконец отправилась в путь, меня вели лишь надежда и… – Она постучала кромкой листа по столу, стряхивая песок, и протянула бумагу мне. – Возьми. Это карта. На ней обозначен Клеррес. И Рыбьи Кости, и Уортлтри. Карта, составленная из старых рисунков, слухов и рассказов бывалого моряка.
Я уставился на нее, не веря:
– Того, из таверны? Он мне мало что смог рассказать.
Она улыбнулась:
– Ну, кроме него, были и другие. За эти годы я кое-чему научилась у нашего Чейда. Шпионы любят, чтобы им платили. У некоторых из них хватило ума пройти наверх по цепочке и явиться ко мне с протянутой за деньгами рукой. Немного золота – и они мои, Фитц. А с ними и все, что им известно.
На столе ждали своего часа дымящийся чайник и две чашки. С озорной улыбкой Кетриккен налила немного, изучила цвет настоя и разлила чай по чашкам. Поставив одну передо мной, она зарумянилась и попросила:
– Скажи же, что ты гордишься мной.
– Очень горжусь! Я потрясен!
Ее почерк был мельче, чем у Верити, но рука столь же тверда, а рисунки точны. На карте было отмечено, что к берегу Уортлтри лучше не подходить во время отлива, и еще несколько подобных обрывочных сведений.
Когда мы допили чай, она вдруг сказала:
– Ты ведь не надеешься вернуться, верно?
Я взглянул на нее в изумлении:
– Откуда вы знаете?
– У тебя лицо как у Верити, когда он высекал своего дракона. Он знал, что ступил на путь, откуда нет возврата.
Мы помолчали, потом она сдавленно прошептала:
– Спасибо тебе за сына.
Я поднял глаза от карты и уставился на нее, потеряв дар речи.
– Я знаю уже много лет. Как это было сделано.
Я не стал спрашивать откуда. Может, ей сказала Старлинг. Или сам Верити.
– Твое тело. И воля Верити.
– Меня при том не было, Кетриккен. Я провел эту ночь в теле Верити.
– Он сын Верити. Я знаю.
Больше мы об этом не говорили, и я даже не понял, полегчало ли у меня на душе теперь, когда она призналась, что знает, или только стало еще более неловко.
Я спросил лишь:
– Вы сказали мне, потому что не думаете, что я вернусь?
Она встретилась со мной взглядом:
– Я думаю, ты покинул нас в тот день, когда потерял Би. С тех самых пор тебя здесь считай что нет. Иди и выясни все сам, Фитц Чивэл. И возвращайся к нам, если сможешь. Но сначала пойди и сделай то, что должен.

Прощальный пир состоялся на следующий вечер. Он длился и длился, еды на столах было больше, чем можно съесть, а напитков и подавно. Гости поднимали в честь меня бокалы, а прощальных подарков и сувениров навалили на специально приготовленный для них стол так много, что хватило бы на целый обоз. Все желали мне добра, и та еда, что мне удалось проглотить, была очень вкусна, но с тех пор, как я признался, что ухожу, любое событие казалось мне лишь препятствием, которое нужно преодолеть, чтобы наконец отправиться в путь. Чейд был на пиру, но, по сути, отсутствовал. Шут не пришел.
Было уже очень поздно, когда мы поднялись из-за стола, торжественно покинули зал и направились в гостиную Дьютифула, где мне снова принялись желать доброго пути. Неттл плакала, Чейд клевал носом, а Эллиана вручила платок с наказом окунать его в кровь каждого убитого, чтобы она потом зарыла этот платок в земле своего материнского дома и души убитых никогда не узнали покоя. Я испугался, что она слегка повредилась рассудком. Может, когда я уйду, в ее душе снова воцарится мир. Олух был мрачен. Маленький человечек так и не пришел в себя после возвращения из Ивового Леса, и его песня Силы звучала почти как поминальный плач. Оба принца дали мне слово, что, если я призову их на помощь, они приведут с собой все войско Оленьего замка и клана нарвала. Шайн и Лант держались по сторонам от отца. Шайн обещала мне окружить Чейда всяческой заботой. Лант смотрел побитой собакой. За два дня до этого он явился ко мне и снова попросил позволить ему ехать со мной. Я снова отказал.
– А что скажет на это отец? – спросил он, когда его собственные доводы меня не убедили.
– Полагаю, ты узнаешь это, когда расскажешь ему.
Судя по безмятежному виду Чейда, этот разговор между ними так и не состоялся. Мне было все равно. Завтра я уеду, Лант останется, и пусть они сами разбираются.
В конце концов я извинился, сославшись на то, что мне завтра рано вставать. Риддл пошел проводить меня до двери.
– Завтра я поеду проводить тебя вместе с твоей стражей, – сказал он. – А пока возьми это. Он приносил мне удачу.
Его талисманом оказался нож, чуть длиннее моей ладони, с обоюдоострым клинком и канавкой-кровостоком.
– Он легко входит, легко выходит, и он бесшумный, – сказал Риддл, вручая мне нож в потертых ножнах.
И я ушел, раздумывая над тем, так ли хорошо я знаю Риддла, как мне казалось.
В коридоре у меня под дверью топтались Эш и Персивиранс. На плече Пера сидела Пеструха.
– Нельзя его бросать! – выпалил Эш. – Он в отчаянии. Он говорит страшные вещи, и я боюсь, что он сделает что-то ужасное, если вы уедете без него. Во всех историях о ваших подвигах вы всегда были вместе. Почему же вы оставляете его?
– Я должен ехать с вами, – заявил Персивиранс. – И надо взять с собой лошадь Би. Когда мы найдем ее, она захочет ехать домой на собственной лошади.
Я переводил взгляд с одного на другого. Оба были так искренни в своих стремлениях. Я проникся к ним еще большей симпатией.
Но не настолько, чтобы согласиться.
Я посмотрел на Эша:
– После стольких лет дружбы, пожалуй, мне виднее, чем тебе, как будет лучше для нас. Он слишком слаб, чтобы выдержать долгий и трудный путь.
Потом повернулся к Персивирансу:
– А Би больше нет. Ее никогда не найдут, и ей не понадобится лошадь.
Эш ахнул. Пер побледнел, у него перехватило дыхание.
Я открыл дверь своих покоев, вошел и захлопнул ее за собой.

Глава 33. В путь

Мне снилось, что я орех. Я свернулась калачиком в твердой-претвердой скорлупе. Внутри скорлупы я оставалась собой и удерживала все, что составляло меня. Меня смыло в реку, она пыталась унести меня, но я оставалась на месте и отказывалась плыть. 
Как ни странно это прозвучит, но я вдруг упала из реки. Я упала на зеленую траву, вокруг была весна. Первое время я оставалась в скорлупе, сжавшись в комочек. Но потом развернулась – и оказалось, что я совершенно цела. 
Другим, унесенным рекой, повезло меньше. 
Этот сон – один из тех, что кажутся самыми правдивыми. Я почти не сомневаюсь, что это рано или поздно случится. Хотя не могу представить, как это я превращусь в орех и меня унесет река. Но я знаю, что так будет. Устье реки выглядит так, как я нарисовала ниже. А вытекает эта река из черного камня. 
Дневник сновидений Би Видящей

Уже рассвело, а я так и не ложился. Предвидя, что меня одолеет бессонница, я потратил ночные часы с толком. Я перенес все пометки о столпах Силы с карты Чейда на большую, которую он подарил мне. Не хотелось полагаться на камни, которых я не видел собственными глазами, – как знать, вдруг они лежат на земле или провалились в болото? Но когда выбор невелик, а время дорого, удобно знать, куда какой камень ведет. К моему удивлению, Чейд пометил даже камни, ведущие в столицу Калсиды. По-моему, лучше драться до последнего вздоха, чем отправиться туда.
Я изучил также карту Кетриккен и ее заметки. Многое там было мне неизвестно, но большей частью это были туманные намеки. Мне предстоит путь до края земель, нанесенных Чейдом, а дальше – искать новые пути в неведомые страны. Опираясь на слова старого моряка, я решил направиться на Перечные острова. Я невольно улыбнулся, вспомнив его последний совет: «О, если бы мне надо было туда, я бы ни за что не отправился отсюда».
Меч Верити я возьму с собой. Я снова спрятал его в простые кожаные ножны, обернув рукоять потертой кожей, чтобы не бросалась в глаза. Я подумывал, не взять ли топор – им я владел лучше, чем любым другим оружием. Но если мечи часто носят как украшение, то тащить на себе тяжелый боевой топор станет только тот, кто намерен его использовать. А я хотел выглядеть как обычный путешественник, немного склонный к приключениям, а не как жаждущий мести отец. Меч не подведет меня. Он никогда не подводил.
Пока за окнами занимался пасмурный день, я тщательно оделся. Побрился и умылся теплой водой – когда еще выпадет такая роскошь? Волосы наконец отросли достаточно, чтобы удалось собрать их в воинский хвост. Я приготовил свой лучший плащ и заплечный мешок. Потом, подчинившись внезапному порыву, спустился в солдатскую столовую и разделил со стражниками раннюю трапезу. Мы ели горячую овсянку с медом и сушеными яблоками, хлеб с маслом и ломтиками жареного мяса, оставшегося со вчерашнего пира, и запивали все это ароматным чаем. Мои стражники были там, как и многие их товарищи из замка. Они приветствовали меня грубыми шутками и предложениями, как следует поступить с теми, кто посмел напасть на дом в Бакке. Большинство из них слышали только, что на мой дом напали и леди Шайн похитили, а потом мы ее вернули. О Би знали лишь несколько самых доверенных стражников, но они понимали, что лучше помалкивать.

Поэтому позже, на торжественном прощальном завтраке, я ел мало и выслушивал новые пожелания доброго пути. Мне не терпелось ехать, но я понимал, что должен сыграть свою роль ради Дьютифула и Эллианы, и старался исполнить ее с подобающим изяществом. Чейд дремал, но я разбудил его, чтобы попрощаться. Он проснулся в хорошем настроении и предложил сыграть с ним в камни. Я напомнил ему, что уезжаю в Клеррес. Он поклялся не забывать, что я сдержал слово и зашел попрощаться с ним. Но думаю, он забыл об этом, едва за мной закрылась дверь.
С тяжелым сердцем я постучал в дверь Шута. Он не ответил, даже когда я принялся колотить так, что дверь задрожала. И я не удивился, обнаружив, что она заперта. Я мог бы легко вскрыть замок. Но запертая дверь говорила, что меня не желают видеть. Я выровнял дыхание и пошел прочь, оставив боль позади. Оно и к лучшему, убеждал себя я. Лучше уйти, не попрощавшись, чем снова поссориться. Кто знает, чего он мог наговорить?
Я направился в свои комнаты, чтобы взять мешок, и почти не удивился, застав в коридоре Персивиранса. Он был мрачен и резко попросил разрешения нести мои вещи. Я позволил.
Мы спустились во двор, где нас уже ждали стражники в безупречном строю. Бывшие Баламуты теперь полностью влились в отряд. Фоксглоу была с ними, Риддл уже сидел в седле. Лант был бледен, а Пер сразу вскочил на коня. На сей раз он не привел лошадь Би, и у меня защемило сердце. Я был слишком суров с мальчиком. Может, мне больше нравилось, когда он тешил себя наивной надеждой? Или мне просто больно видеть его столь же отчаявшимся, как я сам?
И снова явилась целая толпа провожающих. Пришли и Дьютифул с Эллианой, и принцы в парадном облачении. Мы выехали из ворот Оленьего замка под крики «ура!». Пеструха летела над нами и время от времени каркала, чтобы напомнить о своем присутствии. Когда мы торжественно скакали легким галопом по дороге, я отметил, что половина утра ушла на церемонии.
– Иначе никак, – сказал Риддл, словно прочитав мои мысли, и невесело усмехнулся.
С легкого галопа мы вскоре перешли на рысь – так было быстрее. Заночуем на постоялом дворе и утром двинемся дальше. Я надеялся следующим вечером оказаться у камня, в котором на глазах Шайн исчезла моя дочь. Сначала я отправлюсь сквозь него на бывшую рыночную площадь, где мне когда-то привиделся преображенный Шут.
Мы ехали без приключений. Хозяев постоялого двора предупредили заранее, они ждали нас и позаботились, чтобы мы ни в чем не нуждались. Я крепко проспал всю ночь, а утром плотно позавтракал с Риддлом, Лантом и Фоксглоу. Мы говорили о совершенно обыденных вещах: что хлеб, поданный к завтраку, свежий и вкусный и что хорошо бы, чтобы погода не подвела. Риддл сказал, что весна будет ранней, и Фоксглоу согласилась, заметив, что снег уже сделался рыхлым.
Я облачился в свой великолепный синий плащ и поехал во главе отряда. Хозяин постоялого двора и его родные проводили нас добрыми напутствиями и дали в дорогу мягкое овсяное печенье и сушеные фрукты. Мы подгоняли лошадей, поскольку я беспокоился о своих стражниках: если мы окажемся у камня до вечера, они успеют вернуться на постоялый двор и им не придется ночевать в лесу или поле. Самому мне на это надеяться не приходилось – я знал, что по ту сторону камня меня ждут зимние горы. Хорошо еще, если они не встретят меня метелью.
Дальше все просто. Три дня поживу в подаренной мне палатке. Питаться между переходами сквозь столпы буду походными пайками. От площади, как утверждает карта Чейда, один шаг в камне до Кельсингры. Оттуда спущусь по Дождевой реке, доберусь до Удачного, а из него в Джамелию. В Джамелии мне наверняка удастся найти корабль, идущий на Перечные острова. А уж там придется положиться на удачу и карту Кетриккен, чтобы отыскать дорогу в Клеррес. Дорогу к отмщению.
Я чуть не проехал место, где надо было свернуть с дороги, – хорошо, что Риддл заметил его. Казалось, прошли годы с тех пор, как я проезжал здесь. Годы с тех пор, как Би исчезла для меня навсегда. Годы – или мгновения. Чем ближе к камню мы подъезжали, тем больше нарастало во мне нетерпение. Мы углубились в лес по почти стершимся следам. На поляне, где ночевали Двалия и ее небелы, мы остановились, и Фоксглоу приказала разбить лагерь.
– Не надо, – тихо сказал я ей. – Фоксглоу, я не хочу устраивать из этого представление. Я просто подойду к камню, коснусь его – и исчезну. А ты отведи стражу обратно на постоялый двор. Надеюсь, вы переночуете в тепле и, может быть, выпьете за мою удачу. – Я кашлянул и добавил еще тише: – В моих комнатах лежит сверток, подписанный для тебя. В нем письма тем, кто мне дорог. Если через год от меня не будет вестей, позаботься, чтобы письма попали к ним.
Она уставилась на меня, потом скованно кивнула.
Я спешился. Фоксглоу, скомандовав страже держать строй, тоже спрыгнула с лошади, отдала поводья внучке и пошла со мной. Риддл двинулся за нами, Лант увязался следом. Я оглянулся, полагая, что за нашей процессией тенью пристроился Пер, но мальчишка как сквозь землю провалился. Где-то наверху каркнула ворона. Ну, раз Пеструха тут, значит и Пер недалеко. Вот и хорошо.
В тени кривых елей казалось, что зимний день уже совсем угас. В полумраке снег и стволы деревьев окрасились в оттенки от черного до светло-серого. Я не сразу разглядел среди них камень, оплетенный корнями, и криво растущее хвойное дерево. Я без колебаний направился туда. Маги Неттл путешествовали через этот столп в горы и обратно, и ничего с ними не случилось. Он так же безопасен, как любой другой, убеждал я себя. Я отринул воспоминания о том, что произошло, когда я в прошлый раз проходил через камни. Заставил себя не думать о том, что именно этот камень поглотил мою дочь и ее похитителей.
За то время, что я не был здесь, лишь изредка шел слабый снег, да и тот почти весь остался лежать на ветвях елей, сплетающихся над головой. Рукой в перчатке я отряхнул переднюю поверхность камня. Меч висел у меня на бедре, мешок – за спиной, через плечо была перекинута большая торба. В мешке лежало то, что я считал необходимым, а в торбе – то, что меня заставили взять. Про себя я решил, что скоро от нее избавлюсь.
– Ну что ж… – Я повернулся к Риддлу.
Он снял перчатку, я свою, и мы пожали друг другу запястья. На миг встретились взглядами, но тут же отвели глаза.
– Доберись благополучно, – сказал он.
– Постараюсь, – ответил я.
Он сжал мое запястье чуть сильнее, и я ответил тем же.
Неттл, ты не ошиблась в выборе,  – сказал я дочери при помощи Силы и показал ей ее избранника своими глазами. – Береги его сердце. Оно у него верное.  – И быстро поднял стены, чтобы оставить при себе собственные страхи и тревоги.
Потом я попрощался с Фоксглоу и Лантом. Старая капитанша взглянула на меня своими серо-стальными глазами и пожелала:
– Защити честь Видящих.
Рука Ланта была влажной от пота. Мне показалось, что он дрожит.
– Ты справишься, – тихо сказал я ему. – Позаботься за меня о старике. А в том, что я не взял тебя с собой, ты не виноват.
Он помялся, потом выдавил:
– Постараюсь стать таким, каким хочет меня видеть отец.
Я улыбнулся:
– Удачи тебе в этом.
Он вымученно улыбнулся в ответ.
Они все смотрели на меня. Я поднял ладонь. Закрыл глаза, хотя в этом не было нужды.
Иду в камень,  – передал я Неттл и Дьютифулу. – Риддла сразу отправлю назад. Он должен быть дома к завтрашнему вечеру. 
Ты свяжешься с нами Силой, как только выйдешь из камня? 
Я ведь уже обещал. Я не заставлю вас волноваться. И надеюсь, мне сообщат, когда родится ребенок. 
Я ведь уже обещала. Будь осторожен, папа. 
Я люблю вас всех,  – сказал я, но это прозвучало так похоже на последнее прости, что я поспешно добавил: – Скажи Шуту, чтоб не злился на меня слишком сильно. И позаботься о нем, пока меня не будет. 
Я открыл глаза и повернулся к провожающим.
– Неттл ждет тебя к завтрашнему вечеру, – предупредил я Риддла.
– Я буду с ней, – отозвался он, явно имея в виду не только следующий вечер.
У Фоксглоу был усталый вид, у Ланта – такой, будто его вот-вот стошнит. Я и сам отчасти разделял его тревогу. Мир чуть поплыл вокруг, когда я шагнул к камню. И когда я уже прижал ладонь к руне, Лант вдруг прыгнул вперед, схватил меня за запястье и крикнул:
– Я с тобой!
В тот же миг кто-то обхватил меня за пояс. Я успел подумать, что это Риддл пытается помешать, но тут столп сработал. Ланта уволокло со мной, и его вопль оборвался, когда вокруг нас сомкнулась чернота.
Проход сквозь камни всегда сбивает с толку. На этот раз вместо мерцающей звездами тьмы все выглядело так, будто кто-то натянул мне на голову мешок и одновременно меня лягнула лошадь. Вместо ощущения, будто я преодолел огромное расстояние, – ощущение, будто из-под меня выбили приставную лестницу. Я рухнул на заснеженную землю. Лант свалился сверху, вдавив меня лицом в бугристую торбу и что-то еще. В глаза набился снег, все тело окатило холодом куда более жестоким, чем в Бакке. Из меня вышибло дух, я хрипло вдохнул, выкашлял снег и попытался наконец отдышаться и сесть.
Лант вдруг резко скатился с меня и, вытаращившись, остался сидеть в снегу. Плечи его тряслись, он не мог произнести ни слова.
– Дайте встать!
Я сполз с крикливой торбы, протер глаза рукавом и наконец-то приподнялся. Брыкающийся узел в снегу подо мной оказался завернут в крыло бабочки.
Персивиранс резко отбросил край плаща Элдерлингов и уставился на меня:
– Что случилось? Где я?
Тут меня хлестнули по лицу черные перья, и возмущенная Пеструха устремилась в небо.
– Дурость ваша случилась! – заорал я.
То есть хотел заорать, но поскольку так и не отдышался, смог только просипеть. Я с трудом встал на ноги и огляделся. Так, хорошо: я там, куда и хотел попасть. Свежий рассыпчатый снег лежит поверх площадки, утоптанной учениками Неттл. Вокруг – правильный круг, где некогда стоял ярмарочный шатер, и мы вывалились из обелиска в его центре. Со всех сторон – темный горный лес. Где-то ниже по склону слышится отдаленное гудение – там проходит дорога Силы. Ее построили когда-то Элдерлинги, и она впитывала воспоминания всех, кто ходил по ней. Мох и трава словно избегают ее, поэтому дорога не зарастает. Деревья нависли над резной стеной, окружающей бывшую рыночную площадь. Я поднял стены, чтобы защититься от бормотания чужих воспоминаний.
Я взглянул на небо. Близилась ночь, стоял трескучий мороз, а на горбу у меня откуда ни возьмись расселись два идиота. Меня слегка мутило, но я не мог понять, в чем дело. Это не головокружение, не лихорадка… Просто чувство, будто я впервые встал с постели после долгой болезни. Да оно и понятно, я ведь только что без подготовки протащил на себе двух лишенных Силы пассажиров, и к тому же гудящие воспоминания дороги Силы непрерывно осаждают мои стены. Мне повезло, что я всего лишь ослабел. А этим двоим повезло, что они прибыли живыми и в здравом уме. Если, конечно, они в нем.
– Лант? Как ты себя чувствуешь?
Он прерывисто вздохнул:
– Как наутро после попойки, где было много паршивого пива.
Я повернулся и свирепо посмотрел на Персивиранса:
– Как тебе это удалось?
Он, похоже, удивился вопросу:
– Я прятался под плащом неподалеку от камня. Вы же знаете, этот плащ скрывает все, что под ним. А потом, в последний миг, прыгнул и схватился за вас. И вот… – Он вдруг выпрямился. Путешествие через камни, похоже, ничуть ему не повредило. Он набросил на плечи плащ-бабочку и посмотрел мне в глаза. – Я последовал за вами, чтобы служить вам, как поклялся. Чтобы отомстить за леди Би, чьи цвета я ношу.
Мне хотелось топать ногами и орать, обозвать их всеми возможными дурными словами. Но они смотрели на меня щенячьими глазами, и у меня вдруг кончились силы. Холод, терзавший меня, не был снисходителен к человеческим слабостям.
Я посмотрел на них двоих сверху вниз:
– Лант. Вставай. В той сумке есть палатка. Установите ее вон там, под деревьями, где снег не такой глубокий. А я позабочусь о костре.
Они уставились на меня, потом изумленно переглянулись. Краем глаза я заметил, как Лант поднялся на ноги. Проковыляв пару шагов, он схватился за голову. Путь сквозь камни не прошел для него даром. И поделом. Я так злился, что мне было их уже не жаль. Как будто без них мне было мало трудностей! Персивиранс, завернувшийся в несколько слоев бабочкового плаща, похоже, пострадал меньше. Я побрел прочь от них, кутаясь в свои плащи – на мне был нарядный плащ Видящих поверх обычного, и это пришлось очень кстати. Я нашел низко растущую сухую ветку, подергал, чтобы стряхнуть снег с нее и веток выше, и стал обламывать по частям. Когда я вернулся, Лант и Пер пытались поставить маленькую палатку, которую я не хотел брать с собой. Теперь я порадовался, что она у нас есть. Оставив их мучиться дальше, я расчистил на площади немного места от снега и стал складывать костер. Получалось плохо, после путешествия сквозь камни голова шла кругом, и чем больше я бился, тем больше коченели руки. Я пыхтел и шмыгал носом – мороз кого угодно до этого доведет. Губы обветрились, но я старался не облизывать их, понимая, что они сразу потрескаются. Ночь близилась, и становилось все холоднее. Терпение мое было на исходе. Зря не захватил походную печку.
Наконец показался язычок пламени, за ним другой, и над моим костром заструился дымок.
– Сходите принесите дров, – велел я двоим, молча наблюдавшим мои страдания. – В моем заплечном мешке есть топорик. Не вываливайте вещи в снег, поройтесь в мешке.
– Я не дурак, – обиженно буркнул Персивиранс.
– Сегодня по тебе этого не скажешь, – сообщил я, и он ушел.
Лант последовал за ним не сразу.
– Я сказал отцу, что ты отказался взять меня с собой. Он ответил, что не тебе это решать. Что я должен сам найти способ. И я нашел.
Это было вполне в духе Чейда.
– Нам понадобится много дров, чтобы продержаться до утра. А уже почти стемнело, – напомнил я.
Лант побрел в лес.
Я подкармливал крохотный костерок прутиками, пока наконец не решился подбросить дров покрупнее, разломав ветку, которую принес. В сгущающемся сумраке я огляделся по сторонам. Пеструха устроилась высоко на безлистном дереве и оттуда наблюдала за мной. Я решил, что этой ночью мы разведем большой костер. Персивиранс приволок здоровую сушину. Я отломал от нее, что сумел, и велел ему порубить остальное. Костер уже давал какое-никакое тепло, когда вернулся Лант. Он нашел поваленное бурей хвойное дерево, и смолистые ветки быстро и жарко разгорелись. Я видел, что ему все еще дурно. Он постоянно поджимал губы так, словно боялся, что его стошнит, и тер виски. Мне было наплевать, как он себя чувствует.
– Нам понадобятся еще дрова, – сказал я ему и Перу.
Мы сновали в лес и обратно, таская любой бурелом, какой могли найти. Когда дров набралось достаточно, мы уселись вокруг костра, чтобы согреться.
– Ты первый, – обратился я к Ланту. – Что ты взял в дорогу?
Он собрался с мыслями:
– Теплую одежду. Немного вяленого мяса и фруктов. Хлеб, мед, ветчину, сыр. Туго скатанное одеяло. Нож и котелок. Миску, кружку, ложку. Деньги, чтобы платить на постоялых дворах. Мой меч. – Он оглядел местность вокруг. – Я думал, по пути будут гостиницы.
– Не будет, – сказал я и повернулся к Персивирансу. – А ты?
На мальчике был великолепный плащ Элдерлингов, слишком большой для него. Пер сидел, набросив капюшон на голову, и смотрел на меня из тени под ним.
– Я тепло оделся. Взял еды, в основном крупу, чтобы кашу варить. Немного копченого мяса. Котелок и кружку. Ложку. Мой нож. Пращу. Мало чего.
– А постель?
– У меня же ее плащ, господин, бабочковый плащ. Он на диво теплый.
Я посмотрел на него. Щеки мальчишки были розовые, кончик носа красный, но он сидел на корточках у костра так, будто не испытывал никаких неудобств. Я поразмыслил и принял решение. Оно мне не понравилось.
– Мы останемся тут на три дня. Потом я проведу вас обоих обратно.
А потом мне придется ждать еще три дня, прежде чем вернуться сюда. Одна задержка за другой.
– Нет, – сказал Лант.
– Не пойду, – отозвался Персивиранс.
Не глядя на меня, он сходил к палатке, где оставил свой мешок, и вернулся с котелком. Отойдя туда, где лежал нетронутый снег, наполнил им посудину. Вернулся и подвесил котелок над огнем.
– На ужин будет каша, – объявил он. Потом посмотрел на Ланта. – Если хотите, я могу добавить туда немного ваших фруктов.
Лант грел руки у огня:
– Они у меня в сумке. Принеси мне ее, и я найду тебе яблок.
– Нет, – сказал я.
Они оба уставились на меня. Я ткнул в кузена пальцем:
– Сам принеси, Лант. Персивиранс – мой человек, не твой. Эти три дня ты все будешь делать сам. А потом посмотрим, не захочешь ли ты вернуться в Олений замок.
Он сердито сверкнул на меня глазами, потом, ни слова не сказав, встал и побрел к палатке. Вернулся с сумкой, открыл ее и достал кулек с сушеными яблоками. Мне пришлось отдать должное его выдержке. Лант не стал срывать гнев на парнишке, а молча протянул ему фрукты. Персивиранс поблагодарил его.
Я проверил, как они установили палатку. Она предназначалась для меня одного, и в одиночку в ней было бы слишком просторно. А вот троим будет тесновато. Палатка холщовая, сшитая так, чтобы можно было растянуть края колышками на земле, привязав верх к дереву. Я подтянул несколько бечевок и вбил один из кольев понадежнее. Я не хотел брать ее, но сегодня ночью она нас выручит. А ведь я собирался бросить ее при первой возможности.
Мороз уже не казался таким страшным, я ведь знал, что могу в любую минуту вернуться к костру и погреться. Я медленно обошел круглую поляну, где когда-то был рынок, пытаясь представить, как Элдерлинги собирались здесь, чтобы торговать и обмениваться новостями. Колонна, откуда мы вышли, едва выделялась на фоне неба. Я вспомнил, как пришел сюда впервые. Кетриккен, Шут, старуха по имени Кеттл, Старлинг и я тогда разыскивали короля Верити, чтобы убедить его вернуться, отвоевать трон и защитить королевство. Шут вскарабкался на колонну, и когда я посмотрел на него, то увидел на его месте кого-то другого – паяца или менестреля иных времен. Старлинг тогда пришлось отвесить мне хорошую пощечину, чтобы привести в чувство. Позже мы с Шутом и Ночным Волком пошли на охоту и устроили шутливую баталию в ручье. Мальчишки… Мы были сущие дети, но я-то считал себя мужчиной. Как давно это было. Как все изменилось с тех пор. Как изменились мы сами…
Я покосился на Пера и Ланта. Пер, сидя на корточках, добавил в котелок еще снега. Овес и яблоки лежали наготове. Он объяснял Ланту, что понадобится немало снега, чтобы набрался полный котелок воды, а потом вода должна еще закипеть, прежде чем забросить в нее крупу и яблоки. На мгновение меня охватило презрение: этот Лант не умеет даже сварить кашу на костре зимой, хотя чего уж проще. Потом я вспомнил, что ему негде было этому научиться, как мне не довелось выучить правила множества азартных игр, которыми развлекаются аристократы в Оленьем замке. Несправедливо требовать от него таких умений. Но жизнь вообще несправедлива. Жизнь не ждет, пока мы повзрослеем. Возможно, будь сейчас лето, Пер и Лант брызгались бы водой у ручья.
Я попытался посмотреть на Ланта без предвзятости. В силе воли ему не откажешь. Он ведь поехал за мной, еще страдая от незажившей раны. Даже сейчас, сам того не замечая, он время от времени потирал ребра. Кому, как не мне, знать, как ноют на холоде старые раны. Он сознавал, что я не обрадуюсь ему, но все же увязался за мной. Вот только я никак не мог понять зачем.
Лант сказал что-то, Пер хихикнул, ворона карканьем передразнила его. Меня в эту ночь ничто не могло заставить улыбнуться. Я позавидовал их молодости, но в то же время вдруг ощутил теплоту к ним обоим. Они сегодня совершили большую ошибку, за которую им придется дорого заплатить.
И я дал им возможность попытаться. Вода в конце концов закипела, и овсянка сварилась. Мы съели по маленькой порции и стали ждать, пока Пер приготовит еще. Ланту после еды явно стало лучше. Я выделил вороне немного хлеба, растопил снег в собственном маленьком котелке и заварил чаю. Мы пили его медленно, каждому досталось всего по кружке. Первым я поставил караулить Пера, строго-настрого наказав не жалеть дров. Рядом больше не было волка, чтобы меня защищать. У меня защемило сердце от одиночества. Так хотелось, чтобы Шут, каким он был прежде, и Ночной Волк были рядом. Я помнил даже, каков мех на спине волка на ощупь – кончики шерстинок холодные, а ближе к коже теплеют. Я мысленно потянулся к нему, но нашел лишь пустоту.
Я показал Персивирансу на одну из звезд и велел разбудить Ланта, когда она доберется до верхушки пихты. А Ланту велел разбудить меня, когда звезда опустится так, что окажется среди голых ветвей дуба.
– А зачем караулить? Что может случиться? – Лант посмотрел на безмолвный лес.
– Дикие звери. Рыси. Медведи. Любые животные, которые могут попытаться нас съесть.
– Но они же боятся огня! – гнул свое Лант.
– Потому-то один из нас и должен оставаться на страже и следить, чтобы огонь не погас.
Больше он ничего не спросил, и я не стал объяснять, что Слуги по крайней мере однажды использовали расположенный тут столп. И что иногда хищный зверь может так оголодать, что огонь его не отпугнет.
Мы с Лантом попытались по возможности удобнее устроиться в тесной палатке. Мы улеглись спина к спине, и я порадовался его теплу.
Когда я уже задремал, он вдруг сказал:
– Я знаю, ты не рад, что я пошел с тобой.
– Я не знал, что ты или Персивиранс отправитесь со мной сквозь столп. Увязаться вот так без предупреждения было очень опасно. Нам повезло, что все обошлось.
Я подумал о том, как отвести их обратно, и меня осенило. Как я раньше не догадался: кто-то из магов Неттл может заняться этим, мне не обязательно идти самому! Только тут я спохватился, что не связался с ней по прибытии. Я взял себя в руки и потянулся к ней Силой.
– Почему ты так ненавидишь меня?
– Тихо. Я пытаюсь работать Силой, – ответил я, отмахнувшись от его вопроса.
Неттл? Дьютифул? 
Я услышал далекую мелодию, словно пение ветра в кронах. Сосредоточившись на ней, я попытался подтянуть ее ближе.
Фитц? Фитц?  – Голос Дьютифула еле доносился до меня, он словно пытался перекричать рокот прибоя. Если бы не музыка Олуха, которая несла его, словно волна – обломки корабля, я бы и не услышал.
Я что было сил направил мысли в его сторону:
Мы в безопасности. Лант и Персивиранс со мной. 
Персивиранс? 
Мальчик-грум из Ивового Леса. 
Что случилось? Ты молчал так долго! 
Нам пришлось сразу же позаботиться о костре и убежище. Тут очень холодно. 
Фитц, с тех пор, как ты ушел, прошло больше суток! 
Ох…  – Я помолчал, пытаясь принять эту мысль. – Я и не знал. По моим ощущениям, я вышел из камня сразу же, как вошел. 
Фитц? 
Я здесь. С нами все хорошо. 
Меня снова переполнило недоверие к этому столпу. Сначала он поглотил Би, а теперь вот украл у нас целый день. Нет, нельзя просить Неттл, чтобы кто-то из ее магов рисковал собой, снова проходя через этот камень. И уж тем более не стоит испытывать судьбу, снова переправляя через него Пера и Ланта.
Музыка Олуха звучала то громче, то тише. Я потянулся к ней, но она ускользала. Тогда я послал им свою мысль, словно стрелу:
Не волнуйтесь! С нами все будет хорошо. Скажите Чейду, что Лант со мной. 
Тишина. Нет ответа. Только еле слышная музыка, а потом и она стихла. Я снова остался в палатке наедине с обиженным молчащим Лантом. Нет. Он уже ровно сопел во сне. Мне не придется отвечать на его вопрос сегодня ночью. Мне хватает других забот. Неужели с моей Силой что-то не так? Почему я не заметил, как долго мы пробыли в камне? Почему так трудно дозваться Неттл и Дьютифула? Я думал, что все эти вопросы не дадут мне уснуть, но вышло иначе. Я понял это, только когда Лант потряс меня за плечо.
– Твоя очередь, – сказал он.
Персивиранс сонно проворчал, что я напустил холода под одеяла, которыми мы укрывались. Я даже не проснулся, когда Лант сменил его у костра. Плохо дело. Когда я провел их обоих через камни Силы, это вымотало меня больше, чем я думал. Я выполз из палатки, страдая от боли в каждом суставе, и потянулся обратно, чтобы прихватить плащи, которыми укрывался поверх одеял.
– Вот, – сказал Лант, передав мне что-то маленькое и мягкое. – Мальчик разрешил мне взять это на время стражи. Под ним так тепло, что больше ничего не нужно.
– Спасибо, – поблагодарил я, но Лант уже заполз в палатку.
Плащ Элдерлингов был легче шелка. Встряхнув, я расправил его и завернулся, натянув капюшон. Сначала меня трясло от холода, потом собственное тепло согрело меня. Я побрел к костру и присел на бревно. Сидеть было низко, но все же лучше, чем на снегу. Устав от неудобной позы, я встал и медленно обошел старую рыночную площадь. Вернулся к костру, подбросил дров, растопил в котелке снег, добавил в воду немного хвои и выпил взвар. Дважды я пытался связаться через Силу с Неттл, но тщетно. Я слышал только рокот мощного потока Силы и бормотание дороги Силы, пропитанной воспоминаниями тысяч Элдерлингов, ходивших по ней. Если Неттл и пыталась мне что-то ответить, ее голос терялся в этом гуле.
Мои мысли блуждали в прошлом, я сокрушался обо всех своих ошибках. В темноте ночи я оплакивал уход Молли и все, чего я не успел сделать для Би за ее недолгую жизнь. Я оправдывал свою ненависть к Двалии и ее сподвижникам и злился, что не могу отомстить им. Я размышлял о странствии, в которое теперь так опрометчиво пустился. Ну допустим, я найду Клеррес. И как можно в одиночку рассчитывать уничтожить подобный рассадник зла? Глупо было даже пытаться, но я решил положить на это жизнь.
Я думал, не струсил ли я, когда отказался рисковать собственным зрением, пытаясь вернуть зрение Шуту. Нет. Я лучше, чем он, гожусь для этого похода. Как ни жаль, что пришлось его оставить, хорошо, что он сейчас в тепле и безопасности. Если я сумею завершить задуманное и вернуться к нему, он простит меня. Может быть. И может быть, к тому времени он уже прозреет благодаря драконьей крови. Надежда-то есть. Для Шута еще есть надежда на лучшую жизнь. А единственная надежда, оставшаяся мне, – убить побольше врагов, прежде чем убьют меня.
Среди высоких горных пиков рассвет наступил с опозданием. Когда стало достаточно светло, я добавил дров, набил оба котелка снегом, подвесил над костром и крикнул своим спутникам, чтобы просыпались. Пер выбрался на свет первым, и я со стыдом поймал себя на мысли, что мне жаль возвращать ему плащ. Стоило мне снять волшебную накидку, как холод тут же потянулся ко мне жадными пальцами. Но моя дочь не пожалела плаща, чтобы защитить мальчика, и я не стану отбирать ее подарок. Лант вылезал из палатки медленнее, и я помог ему, забрав два своих плаща, служивших ему дополнительными одеялами.
– Я иду на охоту, – сказал я. – Оставайтесь тут. Соберите побольше дров и не давайте костру угаснуть. Я вернусь только поздно вечером. Или даже к утру.
Сколько тут идти? На сей раз я один, без животных и спутников. Дойду.
– Куда вы идете? – с подозрением спросил Пер.
– Сказал же, на охоту. Принесу мяса, надеюсь. Будет нам добрая еда.
– У вас нет лука. Как же вы будете охотиться?
Я уже устал от разговора:
– Так же, как всегда. По-волчьи.
И я пошел прочь, но на краю поляны остановился и обернулся к ним:
– Сделайте себе палки. Здесь водятся звери, которые могут попробовать подкрепиться вами. Лант, научи Пера обращаться с мечом – покажи, что умеешь.
И я снова отвернулся. Пока будут махать палками, они и согреются, и от лишних вопросов отвлекутся. Пеструха насмешливо каркнула мне вслед, но осталась в лагере.
Почему я это делаю? Я же не собирался. Но и брать с собой Ланта и Пера я тоже не собирался. Я попытался сообщить Неттл, что я задумал, но рев реки Силы, в котором слышались странные голоса, заглушал все. Я поспешно отпрянул и зашагал по лесу.
Дорога сильно заросла с тех пор, как я шел здесь. Деревья и кусты начали посягать на края древней дороги Силы. Возможно, даже магия Элдерлингов не вечна. Дорога, укрытая ровным слоем снега, была усыпана сухими ветками и хвоей. Я смирился с холодом, постарался расслабиться и почувствовал, как напряжение уходит из мышц по мере того, как тепло разливается по телу. Я шел быстро, но тихо, следя, не мелькнет ли кто в чаще. Было бы здорово поймать какую-нибудь дичь, но Пер правильно догадался – меня интересовало не мясо.
Когда я шел тут в прошлый раз, деревья шелестели густой листвой. Теперь только снег лежал меж голых, заросших лишайниками стволов. Я миновал дерево, о которое поточил когти медведь. Следы были старые, полузасыпанные снегом. Среди деревьев порхали птицы. Цепочка оленьих следов пересекла дорогу, но в лесу было тихо. Мне попалась небольшая поляна с кустами шиповника, на которых еще осталось много обледенелых красных ягод. Вызвав негодование кормившейся там стайки птиц, я обобрал колючие ветки по краю и сложил добычу в платок. На крайний случай будет нам чем сдобрить чай или овсянку. Последнюю горсть ягод я набрал, чтобы жевать на ходу.
Лес вокруг становился гуще и темнее. Я ускорил шаг. Хотя весна была уже близка, дни все еще оставались короткими. Ноги у меня замерзли, уши тоже. Я поправил капюшон, потом побежал. На бегу ноги быстро согрелись. Я бежал, не глядя по сторонам, и спугнул жирную птицу, которая могла бы стать отличной добычей. Дальше я переходил то на шаг, то на бег. Утолял жажду снегом, но не налегал на него, чтобы не замерзнуть. Вперед и вперед. Зимнее солнце перевалило через зенит, и тени стали расти. Как глупо… Зачем я подчинился этому порыву? Я такой же глупец, как Лант и Пер, вместе взятые. Но вот, когда краски дня уже стали меркнуть, я увидел чуть в стороне от дороги первого исполина.
Прошло много лет, но есть вещи, которые не забываются. Я ходил от одного каменного дракона к другому. Вот тот, что изваян в виде дикого кабана. Вот тот, что имеет облик оленя, его синеватые бока укрыты снегом. И при взгляде на каждого из них сердце мое трепещет, как прежде.
Много лет назад кровью и магией мы с Ночным Волком пробудили это спящее воинство и послали его на помощь Верити. Верити… Мой король. Вдвоем с Кеттл, владеющей Силой старой женщиной, они отдали все свои воспоминания и саму жизнь величественному дракону, изваянному из камня Силы, такого же, как те, из которых высечены столпы. И, обратившись в дракона, Верити унес на своей спине Кетриккен и Старлинг обратно в Олений замок, чтобы его королева родила ему сына и род не угас. Дракон, созданный столь дорогой ценой, повел остальных на битву с красными кораблями и пиратами Внешних островов.
А когда враги были разбиты и на наших берегах воцарился мир, Верити-дракон вместе с остальными вернулся сюда и уснул под сенью высоких деревьев.
Я нашел его. Отряхнул снег, очистив величественные крылья, плотно прижатые к бокам. Я смел снег с его головы, с закрытых глаз. А потом стащил облепленные снегом рукавицы и прижал ладони к каменному лбу. Я потянулся – не Силой, но Даром – вглубь изваяния, чтобы найти короля, которому я служил и которого потерял. Я почувствовал слабое мерцание жизни – и рванулся к нему, вложив в этот рывок весь Дар и всю Силу, какие у меня были. Я открыл сердце и поделился с холодным каменным драконом всем, что творилось у меня на душе. Нет, я не отдавал ему свои воспоминания, как сделал когда-то Верити, чтобы пробудить собственное создание. Я просто поведал своему дяде, своему королю, все невзгоды и надежды. Я излил ему всю свою боль – боль из-за потери Молли и моей дочери, из-за того, как пытали Шута, из-за того, что Чейд теряет разум… Я поведал ему все.
И остался стоять, опустошенный, уже без слез и надежд на отмщение. Стоять неподвижно, на морозе, возле окоченевшего дракона. Глупо… Теперь придется ночевать здесь, без палатки и костра. Я разгреб снег под ногами, чтобы добраться до многолетнего ковра палой листвы, сел между вытянутыми передними лапами дракона и прислонился спиной к его голове, чтобы подремать. Сжался в комочек у ног моего короля и натянул капюшон на голову, надеясь только, что этой ночью не ударит слишком сильный мороз. Камень Силы, из которого был высечен дракон, холодил спину. Мерзнет ли сейчас Верити в том далеке, где он сейчас пребывает? Или они с Кеттл играют в камни в каком-то недостижимом для меня мире? Я закрыл глаза, отчаянно мечтая присоединиться к ним.
Ох, Фитц. Ты столько всего чувствуешь. 
Мне померещилось? Я замер, потом осторожно снял рукавицу и коснулся ладонью чешуйчатой щеки моего короля.
Ничто не бывает потеряно навсегда. Меняется форма, облик. Но ничто не исчезает. 
Верити? 
Спасибо. За сына. За внуков. 
Мой король. Ваши мысли согревают мне сердце. 
Возможно, я смогу сделать больше. 
Волна тепла окатила меня. Снег растаял и стек с драконьего тела, а сам дракон заискрился голубым и серебряным светом. Тепло влилось в мою руку и растеклось по всему телу. Я привалился к дракону, сделавшемуся вдруг как будто живым. Но чем теплее становилось, тем больше меркло ощущение жизни внутри дракона, которое я улавливал Даром. Я потянулся к нему, но уже не смог коснуться.
Верити!  – позвал я, но он не ответил. Только продолжал источать тепло.
Я обнаружил, что могу спрятаться под подбородком дракона, между передних лап. Мою спину уже не сводило от холода. Я был в объятиях чуда, в тепле и безопасности. Я закрыл глаза…
Пришел рассвет. Меня разбудили птицы. Я уже не чувствовал никакого тепла, кроме собственного. Выкарабкавшись из своего убежища на зимний рассеянный свет, я отряхнул сухие листья и иголки и положил руку на чешуйчатый лоб моего короля.
Холодный камень и тишина. Крохотные сосульки наросли в уголках его глаз, словно застывшие слезы. За минуты тепла и утешения мне приходилось расплачиваться растущим отчаянием и опустошенностью. Но я все равно ни о чем не жалел.
– Прощайте, – сказал я дракону. – Доброго пути, и пожелайте мне удачи.
Я снова натянул рукавицы. Тепло оставалось со мной, когда я направился обратно в лагерь. Я шагал размеренно и быстро, надеясь увидеть желтый свет костра еще до того, как стемнеет. Небо затянули облака и принесли чуть более теплый воздух. Я переходил на бег, потом обратно на шаг и снова на бег, размышляя обо всех вопросах, на которые не имел ответа.
Заяц, притаившийся под давешними кустами шиповника, дернул ухом с черной каймой и выдал себя. Он сидел неподвижно, неразличимый в своей зимней шубе на снегу, усыпанном прутиками и птичьим пометом. Не глядя в его сторону, я шел прямо, пока не оказался рядом, и тогда резко повернулся и бросился на него.
Я накрыл его плащом, одной рукой в рукавице ухватил за бешено лягающуюся заднюю лапу, другой сдавил голову и резким движением свернул шею. Заяц тут же испустил дух. Я держал его одной рукой, а он висел, неподвижный, теплый и мертвый.
– Чтобы жить, приходится убивать, – печально сказал я ему, взял пушистое тельце под мышку и, поплотнее запахнув плащ, зашагал дальше.
День угасал. Деревья, казалось, придвинулись ближе, мороз набросился на меня с новой свирепостью. Я шагал и шагал. Ближе к цели свет костра служил мне путеводным маяком. Как ни странно, я чувствовал себя победителем. Я сумел снова поговорить с Верити, пусть и недолго, и я знал теперь, что мой король по-прежнему где-то есть, пусть и в ином облике. Ягоды шиповника в узелке и тяжелая заячья тушка согревали мое сердце гордостью. Пускай я стар, пускай мои суставы ноют от холода и я потерпел множество неудач за последние месяцы. Но я все еще могу охотиться и приносить мясо в общий котел, а это уже что-то. Гораздо больше, чем мне удавалось в последнее время.
Поэтому в круг света от костра я вошел усталый, но довольный. Лант и Персивиранс сидели на корточках, глядя в огонь. Я окликнул их, помахал тушкой зайца и бросил ее Перу. Он поймал добычу в охапку, и оба уставились на меня.
Я ухмыльнулся:
– Эй, в чем дело? Вы что, не умеете разделывать зайца?
– Конечно умею! – возмущенно ответил Пер, но Лант одновременно с ним сказал:
– Тот, кого ты зовешь Шутом… Он был здесь. С девушкой по имени Спарк.
– Что? – У меня голова пошла кругом. – Почему?.. Как?.. Где он?
– Они ушли, – ответил Лант, а Пер добавил:
– Обратно в тот камень, из которого мы вышли.
– Нет, – произнес я с мольбой, хотя и знал, что этой мольбы ни один бог не услышит.
Лант хотел что-то сказать, я ткнул в него пальцем:
– Ты! Расскажи мне все по порядку, в мельчайших подробностях. А ты, Пер, займись зайцем.
Я обошел костер, уселся на корточки напротив них и приготовился слушать.
– Рассказывать особенно нечего. Мы были тут, следили за костром, по очереди ходили за дровами. Пер подстрелил белку из пращи. Мы оставили тебе немного, но когда к ночи ты не вернулся, съели и это. Мы сделали себе палки, и я показал мальчику несколько приемов, которых он не знал. Мы разговаривали. – Он покачал головой. – Больше делать было нечего. Потом, когда уже совсем стемнело, мы услышали шум – такой глухой удар. Мы оба обернулись на звук и увидели их. Они лежали в снегу, и мы сперва их не узнали, так они были закутаны. Потом тот, что меньше ростом, сел, и Пер закричал: «Эш!» Пер помог ему встать, и Эш сразу сказал: «Помогите моему хозяину! Он цел?» Тогда мы помогли встать и второму, и оказалось, что это женщина. Потом я пригляделся и узнал Шута. Мы отвели их к костру. Они оба были одеты тепло, но очень старомодно, и почему-то в женскую одежду. На них были пышные меха, попахивающие плесенью. Пер звал девочку Эшем, но Шут сказал, что ее зовут Спарк. У нее на спине был большой мешок, а у Шута в руках посох.
Шут спросил, кто здесь, – продолжал он, – и Спарк ответила, что это Пер и я. Тогда Шут спросил, где ты. Мы сказали, что ушел на охоту. Мы согрели воды и дали чаю и похлебки из бельчатины Спарк, она выглядела совсем ослабевшей. Шут сказал, что ты будешь очень зол, но тут уж ничего не попишешь. А потом вдруг заявил: «Ну, не будем медлить, от этого ни легче, ни безопаснее оно не станет. Спарк, ты готова сделать еще прыжок?» И девушка согласилась, но мы все слышали по голосу, что ей очень плохо. И тогда Шут сказал, что ей не обязательно идти, что она может остаться тут, но она велела ему не говорить глупостей, ему, мол, понадобятся ее глаза. Они допили чай, поблагодарили нас и пошли обратно к камню. Когда я понял, что они задумали, то крикнул, что это опасно, что ты сказал, надо ждать хотя бы три дня. Но Шут покачал головой и ответил, что жизнь – это сплошные опасности, только мертвым нечего бояться. Он снял рукавицу и девушка капнула ему на ладонь чем-то из бутылочки. Потом Шут взял ее другой рукой за плечо, а Спарк взяла его посох, и он приложил ладонь к камню. Я спросил их вдогонку, куда они направляются, и девушка сказала: «В город драконов», а Шут: «В Кельсингру». И они исчезли.
Я сел прямо на снег. Дышать было трудно. Драконья кровь. Вот зачем она была ему нужна. Можно понять, почему Шут отправился в это странствие. Он с самого начала хотел участвовать в моем походе. Но каким образом кровь дракона позволяет ему проходить сквозь камни? И почему он решил идти один, без меня, взяв с собой только Спарк?
– Было еще кое-что, – добавил Пер.
Он тем временем успел аккуратно разделать зайца. Лапы и голову он отрезал, когда свежевал тушку, так, что они остались внутри шкуры. Вынул потроха. Кроваво-красное мясо с белыми полосками жил порубил на такие куски, чтобы влезли в котелок, добавил к ним сердце и печень. Пеструха слетела к нам и стала ковыряться в кучке требухи.
– Что еще? – спросил я.
– Он, то есть Шут, сказал: «Не дайте Фитцу идти за нами. Скажите ему, чтобы ждал здесь. Мы вернемся».
– Да, он так сказал, – подтвердил Лант.
– Что-нибудь еще? Все, что угодно.
Они переглянулись.
– Ну, говорить они больше ничего не говорили, но кое-что сделали, – признался Пер. – У них был большой мешок, и почти все свои вещи они оставили здесь. Когда уходили сквозь камень, то взяли с собой совсем мало. – Он немного помялся и спросил: – Господин, почему Эш и Грей переоделись женщинами?
– Наверное, им легче было стащить женскую теплую одежду, – ответил я. – Они взяли эти наряды в старом, всеми забытом шкафу, принадлежавшем старухе по имени леди Тайм.
Услышав имя, Лант еле заметно вздрогнул. Интересно, как много ему известно о старой личине Чейда?
Пер покачал головой:
– Ну, может, и так… Но… У Эша губы были накрашены. И у вашего друга тоже. Выходит, они нарочно прикинулись.

Глава 34. Драконы

Королева Малта и король Рэйн, повелители державы Драконьих торговцев, приветствуют короля Дьютифула и королеву Эллиану из Шести Герцогств! 
Мы хотим выразить свою радость по поводу недавних торговых переговоров. Наши посланники остались довольны вашим гостеприимством, обходительностью и готовностью к торговым соглашениям. Нам очень понравились доставленные ими образцы вашего товара, особенно зерно, кожа и бренди. 
Однако мы вынуждены блюсти старые договоренности с нашими собратьями-торговцами. Изделия Элдерлингов можно приобрести только через наших посредников из Удачного. Вам, без сомнения, известно о наших традиционных и родственных связях с ними. Мы уверены, вы поймете наше нежелание нарушать этот древний уговор. 
Не имея возможности предложить вам изделия Элдерлингов, мы в то же время хотели бы заверить вас в подлинности денег, которые мы чеканим. Поскольку эти монеты появились сравнительно недавно, ваше нежелание принимать их понятно. Однако и вы поймите нас, если мы, столкнувшись с вашим отказом, будем вынуждены наладить торговые связи с другими странами. 
Что же до драконов, то мы всецело сочувствуем вашим затруднениям, но ничем не можем помочь. Мы не имеем никакой власти над драконами, и они не обязаны нам подчиняться. Мы ценим дружбу драконов и радуемся возможности жить рядом с ними, однако не можем заключать соглашений от их имени и как-либо влиять на то, как они ведут себя в ваших землях. 
Некоторые драконы готовы выслушать людей в дальних странах, если те предложат им охотиться на определенной территории или довольствоваться выделяемыми им дарами. Лучше всего попытаться договориться с драконом, когда он только пробудился от послеобеденного сна. К голодным же драконам не следует приближаться с приветствиями или предложениями. Если угодно, мы можем поделиться с вами и другими нашими познаниями об этих прекрасных существах, однако нам неизвестны способы связать их обязательствами. 
Еще раз благодарим вас за гостеприимство, оказанное нашим посланникам. Надеемся, торговля между нашими странами будет продолжаться к взаимной выгоде. 

– Они не говорили, зачем направляются в Кельсингру? Или когда собираются вернуться? Почему они так спешили? Почему Шут не стал дожидаться меня?
Ни Лант, ни Пер не смогли ответить ни на эти, ни на остальные мои вопросы. Я метался, как волк, запертый в клетке, меряя шагами землю между костром и черным камнем. Я хотел пойти за Шутом в одиночку, но не решился – ведь если я не вернусь, Лант и Пер погибнут. Потом я задумался, не пытаюсь ли таким образом скрыть собственную трусость? На этот вопрос у меня тоже не было ответа.
Мы поели зайчатины и бульона, запив компотом из ягод. Пока меня не было, Лант и Пер успели обустроить лагерь. Они притащили бревно побольше, чтобы сидеть у костра, и разложили припасы поудобнее. Я осмотрел большой тюк, оставшийся после ухода Шута и Спарк. Судя по количеству вещей, они собирались в долгий поход. Но если эти вещи предназначались для Кельсингры, почему Шут и Спарк бросили их тут? И если Шут хотел путешествовать со мной, почему они со Спарк отправились туда одни? Я сидел, глядя в огонь, и ждал.
– Мне покараулить первым? – спросил Пер.
Его голос вывел меня из оцепенения. Обернувшись, я прочел тревогу на его лице.
– Нет, Пер. Я пока не устал. Спи, я разбужу, когда наступит твой черед.
Он уселся рядом со мной:
– Я много спал, пока вас не было. Больше-то делать было почти что нечего. Так что я тоже пока не устал.
Я не стал с ним спорить. Позже, когда придет его время заступать в караул, мальчишка поймет, что ошибся. Лант уже ушел отдыхать. Некоторое время мы сидели и молчали, уставившись в огонь.
– Почему они оделись в женские платья?
Тайны, тайны, тайны… Чьи они, эти тайны?
– Вот их бы и спросил.
Пер помолчал. Потом снова подал голос:
– Эш – девчонка?
– Вот его и спроси.
– Я и спросил. А он в ответ спросил, почему я одет мальчиком.
– И что ты на это ответил? – поддел я его.
Пер снова помолчал, потом сказал:
– Значит, он девчонка.
– Я этого не говорил.
– А и так понятно. – Он наклонился, чтобы быть ближе к огню. – Зачем Эш притворяется мальчиком?
– А вот об этом лучше спросить Спарк.
– Спарк… – Это имя явно было неприятно ему. Он поморщился и обхватил себя руками за плечи. – Да наплевать мне. Все равно я ему больше не верю. – Черты его лица застыли. – Не нужен мне друг-обманщик.
Я набрал было побольше воздуха, но промолчал. Я мог бы сказать ему многое. Я мог бы задать ему сотню вопросов, которые заставят его передумать. Но одно дело – когда тебя поучают, и другое – когда учишься на своих ошибках. Сколько всего говорил мне Верити. Сколько жестких наставлений я выслушал от Баррича. Сколько добрых советов дала мне Пейшенс. Но разве это помогло?
– Поговори со Спарк, – только и сказал я.
На сей раз Пер молчал особенно долго, потом неохотно выдавил:
– Может быть.
Поскольку он утверждал, что совсем не хочет спать, я оставил его сидеть у костра и пошел в палатку, толкнул Ланта, чтобы тот подвинулся, и забрался под одеяла. Меня терзали собственные вопросы. Должно быть, я уснул, потому что проснулся, когда Лант выбирался наружу, чтобы сменить Пера. Мальчишка прижался спиной к моей спине, тяжело вздохнул и вскоре захрапел. Я закрыл глаза и попытался снова заснуть, но ничего не вышло. Тогда я выбрался из палатки и присоединился к Ланту. Он топил снег в котелке для чая. Я сел рядом и стал смотреть в огонь.
– За что ты меня так ненавидишь?
Мне не нужно было долго искать ответ.
– Ты обидел мою дочь. А потом, когда мне пришлось доверить ее тебе, ты не позаботился о ней и не попытался утешить. Она так и сидела в заснеженной повозке, пока ей не помог Ревел.
Он долго молчал, потом сказал:
– Мы тогда растерялись, Шайн и я. Мы совсем не понимали, что вы с Риддлом задумали. Ты нам почти ничего не объяснил. Я пытался забрать Би из повозки, но она… надулась, как маленькая. Я устал, замерз и был зол на тебя. И я оставил ее, подумал – пусть сама выбирается. Если бы потом ничего страшного не случилось, так ли все это было бы важно? Фитц, я не хотел становиться писарем, а учить детей не хотел и подавно. Я хотел оставаться в Оленьем замке, веселиться с друзьями и жить своей жизнью. Я никогда не любил детей, и даже ты должен признать, что Би была необычным ребенком.
– Довольно, – сдержанно сказал я. Он заставил было меня почувствовать себя виноватым, но последние слова все перечеркнули.
– Я не такой, как ты! – выпалил он. – И не такой, как отец! Я пытался стать таким, чтобы порадовать его. Но я не такой! И не хочу становиться! Я здесь, я пошел за тобой, потому что ты прав, я подвел твою дочь. И свою сестру. Сестру… Ты хоть понимаешь, как у меня все внутри переворачивается, когда я зову ее так? То, что они сделали с Шайн, с моей сестрой… мне даже подумать об этом тошно. Я хочу отомстить за нее, и за Би тоже. Я знаю, что не могу изменить того, что случилось, но могу сделать что-то в будущем. И я сделаю это не ради тебя, не ради отца. Все, что я делаю, я делаю для себя. Чтобы обрести мир в душе, насколько это вообще возможно после всего, что случилось.
Я не знаю, чем я помогу тебе, или о чем ты попросишь меня, или смогу ли я это сделать, – продолжал он. – Но я с тобой. Я твердо намерен сделать все, что смогу. И до тех пор я не вернусь домой. Но когда все будет кончено, я хочу вернуться, вернуться живым. Так что лучше перестань отмалчиваться и объясни мне наконец, что происходит и что я должен буду сделать. Или научи меня чему-нибудь полезному. Потому что ты не отделаешься от меня до конца этого похода. Разве что если меня убьют. И о мальчишке, думаю, можно сказать то же самое.
– Я не хочу брать вас собой. Я с самого начала не хотел этого.
– Но мы уже с тобой. И мне кажется, как бы ты ни злился, ты не допустишь, чтобы я умер из-за собственного неведения.
Тут он попал в точку. Я уже почти подобрал слова для ответа, когда послышался приглушенный крик. За ним последовал более громкий и звуки борьбы. Все это доносилось со стороны камня. У Ланта хватило самообладания выхватить головню из костра.
Я подбежал к обелиску первым, но когда Лант поднял свой факел повыше, я крикнул ему:
– Назад! Не прикасайся к Шуту и не давай ему к тебе прикасаться! – И, едва переведя дух, добавил: – Оттащи Спарк к костру. Разбуди Пера. Согрейте воды.
Спарк извивалась на снегу, скуля, словно собака, которой приснился дурной сон, но глаза ее были открыты. Я испугался за нее. Много лет назад мне довелось повидать, что может сделать с рассудком неподготовленного человека проход сквозь камни Силы. Регал свел с ума немало юных магов-учеников, пытаясь провести этим путем небольшую армию. Спарк не обладала Силой и только что прошла сквозь столпы третий раз за сутки. Ну как мог Шут подвергнуть девочку такой опасности! Сердце разрывалось от мысли, что я уже не смогу ей помочь. Но еще больше я боялся за самого Шута. Я молился, чтобы мне лишь померещилось в неверном свете факела, что его левая рука неравномерно посеребрена Силой.
Он лежал на спине, тяжело дыша. Его слепые глаза были широко распахнуты, и свет факела отражался в их золотой глубине. Юбки рухнувшим шатром разметались по снегу.
Пер что-то спросил сонным голосом, Лант заорал в ответ, чтобы тот подбросил дров, набил котелок снегом, подвесил его над огнем и принес теплое одеяло, а он, Лант закутает в него Спарк. Я позволил им суетиться. Все равно больше ничем девочке не поможешь – остается только согреть ее и попытаться накормить. Я осторожно присел рядом с Шутом, справа от него, подальше от серебряной левой руки.
– Шут! – позвал я его, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно спокойнее. – Шут, ты слышишь меня?
– Дракон! – выпалил он, хватая ртом воздух. – Дракон летит за нами?
Я посмотрел на ночное небо и не увидел ничего, кроме заледенелых звезд, мерцающих в темноте.
– Я не вижу никаких драконов.
– Он гнался за нами. Мы бежали, Спарк тащила меня за руку, а мы бежали по улицам. Там было полным-полно Элдерлингов, они разговаривали и смеялись, а мы пробегали прямо сквозь них. Спарк крикнула на бегу, что они не настоящие, только дракон настоящий. Но один, думаю, был все-таки настоящий. Один из Элдерлингов. Я почувствовал его стрелу. – Он умолк, тяжело дыша.
– Тебя ранили? Или Спарк?
– Не знаю. – Правой рукой он потеребил ткань блузы на плече. – Было такое чувство, будто кто-то резко дернул меня и сразу отпустил. Спарк все бежала и тащила меня за собой, и я старался не отставать. Потом она крикнула: «Камень!», и я ударил по нему ладонью. И вот мы тут. О да, мы тут… Не сердись на меня, Фитц. Пожалуйста, только не сердись на меня.
– Я не сержусь на тебя, – солгал я. – Я очень боюсь за вас обоих.
Теперь надо было сказать ему горькую правду. Я заговорил, осторожно подбирая слова.
– Шут, похоже, твоя левая рука покрыта Силой. Как у Верити, когда он вырезал своего дракона. Сейчас я помогу тебе встать и подойти к костру. Будь осторожен, не коснись этой рукой себя или меня.
Неверный свет факела играл на его блестящих пальцах. Я так никогда и не узнал точно, где Верити отыскал столько сырой магии. Мой король окунул в нее обе руки, чтобы удобнее было высекать из камня дракона. Первозданная Сила проникала в его плоть, мутила рассудок. К тому времени, когда мы нашли его, он едва смог узнать свою королеву. Кетриккен плакала, увидев его таким, но его в те дни заботила только работа над драконом.
– Да, – улыбнулся Шут, и его улыбка в свете факела выглядела блаженной и пугающей. – По крайней мере, это я сумел сделать. Вопреки всему. Я взял с собой перчатку в отчаянной надежде, что у меня получится. Она в кармане юбки.
– В левом или правом?
– В правом. – Он слабо похлопал по карману.
Мне не хотелось прикасаться к его одеждам. Кто его знает, каким образом он раздобыл сырую Силу и куда еще она попала. Воткнув в снег головню (которая уже едва тлела), я разглядел краешек белой перчатки, торчащий из кармана пышной юбки, и вытащил ее.
– Положи правую руку мне на запястье, чтобы чувствовать, что я делаю, – сказал я Шуту. – Так, вот я держу перчатку, чтобы ты мог вдеть туда руку. Ох, Шут, будь очень осторожен. Я не хочу, чтобы оно ко мне пристало.
– Если бы ты знал, каково это, ты бы захотел, – сказал он. – Оно так сладко жжет…
– Шут, прошу тебя, будь осторожен. Пожалей меня.
– Буду. Раньше-то я тебя не жалел… Раскрой края перчатки пошире, Фитц.
Я сделал, как он сказал.
– Только не коснись левой рукой перчатки снаружи. И не трогай правой рукой левую.
– Я знаю, что делаю.
Я тихо выругался, поскольку отнюдь не был в этом уверен, и тут, к моему ужасу, Шут расхохотался.
– Дай мне перчатку, – велел он. – Я сам.
И я передал ему перчатку и стал напряженно смотреть, как он вдевает в нее руку. Я очень боялся, что он либо посеребрит себе и правую руку, либо испачкает перчатку снаружи. В тусклом свете факела видно было плохо, но, кажется, он справился.
– Можешь встать и идти?
– Я надел перчатку. Тебе этого мало?
– Пожалуй, достаточно.
Обхватив его вокруг талии, я помог ему встать. Шут оказался неожиданно тяжелым, и я понял, как много весят все его многочисленные юбки и подбитый мехом плащ.
– Сюда. Мы развели костер.
– Да. Я чувствую его.
Он нетвердо держался на ногах, но идти худо-бедно мог.
– Чувствуешь? Ты хочешь сказать, что различаешь его?
– Не только. Думаю, это драконье чутье. Я ощущаю запах костра, его свет и что-то еще. Нечто, что я не могу описать. Дело не в глазах, Фитц, но я улавливаю тепло. Тепло твоего тела и жар костра. Я знаю, что Лант стоит слева от костра, а Пер сидит на корточках возле Спарк. С ней все хорошо?
– Давай узнаем, – отозвался я, спрятав поглубже свои опасения.
У меня был Дар, так что я хорошо понимал, что значит обладать чувствами, недоступными другим. Если Шут утверждает, что чувствует тепло, почему я не должен ему верить? Я, например, знаю, что с дальнего края бывшей рыночной площади за нами наблюдает притаившаяся в темноте лисица. Это сообщил мне Дар. Не стоит оспаривать «драконье чувство» Шута.
Когда я подвел его к костру, сердце мое упало. Спарк лежала на снегу и тихонько жалобно попискивала, словно котенок, потерявший маму. Она безостановочно скребла пальцами и сучила ногами. Пер сидел на корточках рядом, и на его лице сменяли друг друга противоречивые чувства, словно тени в пляшущем свете костра: страх, сочувствие, неловкость, растерянность…
Я сказал, обращаясь к Шуту:
– Вот тут лежит бревно, присядь. Позади тебя. Чуть дальше.
Как я ни старался быть осторожным, Шут опустился на бревно довольно резко. И когда он тщательно подобрал свои разметавшиеся юбки, я внутренне напрягся. Перчатка на его левой руке была женская, и жест, которым он поправил сбившийся капюшон, тоже был женским. Я заметил, как Лант наморщил верхнюю губу, словно кот, унюхавший тухлятину. Как же он меня раздражает…
– Спарк. Как она? – спросил я Пера.
Он передернулся при звуке ее имени:
– Не знаю.
Я присел рядом с девушкой на корточки и заговорил, чтобы Шут понял, что происходит.
– Она не лишилась чувств. Ее глаза открыты, она издает звуки, но во взгляде нет осмысленности. – Я посмотрел на мальчишку. – Можно попросить у тебя плащ-бабочку? Надо как можно лучше согреть ее.
Он без колебаний встал, сбросил плащ и протянул его мне. Я снял один из своих и передал ему. Пер с благодарностью закутался в него. Я подоткнул край плаща Элдерлингов под лежащую Спарк, укрыл ее и завернул в плащ целиком, так что открытым осталось только лицо. Она оказалась словно в ярко раскрашенном коконе. Ее попискивание сделалось тише и перешло в пение без слов. Она продолжала извиваться, но уже не так отчаянно.
– Расскажи мне все, – велел я Шуту.
Он потуже завернулся в плащ. Даже на морозе я чувствовал исходящий от его одежды затхлый запах. Это был плотный шерстяной, с меховой оторочкой плащ из гардероба леди Тайм. Такие же плотные шерстяные юбки доходили до края голенищ его сапог. Сапоги Шута были кожаные, пошитые скорее для прогулок по городу, чем для походов по зимнему лесу.
Он зачесал назад короткие светлые волосы и тихонько вздохнул:
– Ты бросил меня. Ты предупреждал меня, что так будет, и по твоему тону я понял, что ты настроен серьезно. Поэтому я немедленно приступил к собственным приготовлениям. Не то чтобы мне это нравилось, Фитц, но ты не оставил мне выбора. Мне удалось убедить Спарк, что мое место – рядом с тобой, и в этом предприятии оно действительно так. Поскольку леди Розмари прогнала ее, чтобы единолично хозяйничать в Оленьем замке, мне не составило труда склонить Спарк на свою сторону. Я подбил ее совершить налет на старые комнаты Чейда. Она же добыла для меня драконьей крови.
– Зачем тебе понадобилась кровь дракона?
– Тсс. Не перебивай.
Он безошибочно повернулся к Ланту и сообщил:
– В мешке, который мы оставили, есть травы для чая. В левом переднем кармане. – Потом он повернул голову и посмотрел слепыми глазами на котелок. – Вода скоро вскипит.
В первое мгновение Лант не двинулся с места, однако потом все же встал и повернулся к палатке.
– Там в мешке есть и две кружки. Это укрепляющие травы. Возможно, они помогут Спарк, – добавил Шут ему вдогонку, потом снова обратился ко мне: – Добыть одежду было легче всего. Никто нас ни о чем не спросил. Это вещи из гардероба леди Тайм, конечно же. Спарк сказала, замок на нем добротный, но старый. А ее учили отпирать замки. Мы вошли и целых полдня выбирали себе наряды. У Спарк оказался настоящий дар подгонять одежду по размеру. На это-то и понадобилось время. Ей пришлось носить вещи по одной-две в мои покои и уже там кроить и подшивать. Мы уже почти закончили, и тут в последний раз явился ты и давай колотить в дверь. Я побоялся впустить тебя – ты мог бы разгадать наш замысел.
От меня не укрылось, как ловко он уклонился от вопроса о драконьей крови. Придется разобраться с этим позже. Припру его к стенке и добьюсь правды. А вот и Лант вернулся, принес травы… Он вопросительно взглянул на меня, я кивнул, и он бросил траву в котелок. Пер придвинулся ближе, чтобы послушать рассказ. Шут обратил к мальчику слепые глаза и улыбнулся ему. Пер потупился. Я его не винил – смотреть в золотые глаза Шута было жутко.
– Как вы добрались до Камней-Свидетелей?
Я не мог представить, чтобы слепой Шут и нагруженная тяжелой поклажей девочка сумели проделать этот путь.
– Никак, – скупо обронил Шут. – Когда настала глухая ночь, мы оделись потеплее, Спарк взяла заплечный мешок и раздобыла посох для меня. Мы спустились в подземелья Оленьего замка. Пройти мимо стражи было нелегко, но нам удалось прошмыгнуть, когда часовые сменялись. Спарк ведь знала дорогу, она уже ходила туда по следам Чейда. Дьютифул приказал перекрыть проход к камню железной решеткой, но Спарк и тут сумела отпереть замок. А когда мы добрались до камня, настало время сделать самое рискованное в нашей затее. Спарк смочила мою ладонь драконьей кровью и крепко взяла меня за другую руку. Я приложил руку к старому камню Силы, заложенному в фундамент замка теми, кто отстраивал его на руинах крепости Элдерлингов. И все получилось – мы вышли из камня на Аслевджале.
Я хорошо помнил этот путь. Я уставился на него во все глаза:
– Как долго вы пробыли там?
– Ровно столько, сколько понадобилось, чтобы найти грань камня, которая привела нас сюда. Еще капля драконьей крови – и вот мы здесь. Вышли и страшно удивились, застав здесь Пера и Ланта. То есть я никак не ожидал увидеть их. А вот Спарк, похоже, подозревала, что Пер будет тут. Правда, я уловил легкий холодок от него, когда он увидел наши наряды. – Он снова обратил слепой взгляд на мальчика, но тот ничего не ответил, уставившись в огонь.
– Я догадался, куда ты направился, – продолжал Шут. – Я даже подумывал, не пойти ли за тобой. Я бы и сам не прочь снова ступить в сад камней… Дотронуться до Верити. – Странная улыбка заиграла у него на губах. – В последний раз коснуться Девушки-на-драконе. Ты навестил ее?
– Нет.
При воспоминании об этом изваянии меня до сих пор пробирала дрожь.
Он понизил голос:
– Она поправится? Спарк?
Мне хотелось заорать на него, спросить, зачем он так страшно рисковал ею. Но я прикусил язык.
– Не знаю. Четыре прохода сквозь камни меньше чем за два дня? Я никогда такого не делал. Остается только согревать ее, поить горячим, если получится, и ждать. Хотел бы я знать, почему ты сам так хорошо перенес эти путешествия.
Он вдруг выпрямился и повел головой, словно оглядывая древнюю ярмарочную площадь.
– Фитц… Мы останавливались тут. Помнишь? Когда я умер.
– Забудешь такое…
Пер и Лант ошеломленно уставились на меня, но я сделал вид, что не заметил. Все это время они смотрели в огонь, но ловили каждое наше слово. Я не собирался объяснять им, что произошло здесь в тот давний летний день. Стоило Шуту упомянуть о тех событиях, и они ожили у меня в памяти, словно все было только вчера. Не то, как я стал мертвым Шутом, – это воспоминание до сих пор заставляло меня содрогнуться. А то, как мы обменялись телами, чтобы он стал собой, и наши сущности слились воедино. Мы стали одним.
Тогда это казалось очень правильным. Словно все пришло в идеальное равновесие.
– Это было здесь, – согласился я.
– Да. А потом мы ушли, но оставили тут мои вещи. Палатку Элдерлингов. Походную жаровню…
– Это было несколько десятилетий назад.
– Но это же вещи, сделанные Элдерлингами. И ты поставил палатку на камнях площади. Они, должно быть, где-то под снегом. Не мог бы ты взглянуть, что от них осталось?
Я мог бы. Я отлично помнил место, где ставил палатки. И то, где сложил для Шута погребальный костер.
– Возможно.
– Пожалуйста, Фитц. Поищи. Эта палатка послужит отличным убежищем. Даже если от нее остались лишь лоскутки, которых хватит на одеяла, они согреют нас лучше шерсти и мехов.
– Ладно.
Я понял, что не добьюсь продолжения, пока не выполню его просьбу. Подобрав подходящую ветку, я сунул ее в костер, а пока она разгоралась, чтобы служить мне факелом, спросил Пера:
– Как она?
Он постепенно пододвигался ближе к своему другу.
– Перестала стонать и бормотать. Затихла. Это хорошо? – спросил он.
– Не знаю. Она прошла сквозь камни несколько раз подряд. Такое и я не пережил бы, не говоря уже о неподготовленном человеке.
– Но чародей Гр… но ваш друг совсем не пострадал.
Я не ответил. Мне не хотелось обсуждать драконью кровь и те изменения, которые происходили с ним с тех пор, как Шут ее выпил, не говоря уже о том, что он смачивал в ней ладонь.
– Следи, чтобы ей было тепло. Говори с ней. Будь якорем, удерживающим ее в этом мире. Лант, пойдем со мной.
Он с готовностью встал, я взял свой жалкий факел, и мы двинулись в темноту. Я отыскал столп Силы и, ориентируясь от него, определил, где относительно узорчатой ограды стояла наша палатка. Ага, а погребальный костер был вон там… Я поднял факел выше – мне померещилось или на этом месте снег слегка бугрится, словно там, под ним, лежат остатки груды дров, сгнившей за долгие годы? Я побрел туда.
Палатка лежала под костром. Я пошел медленнее, нарочно зарываясь ногами в пушистый снег, стараясь ступать по самим камням мостовой. И вдруг мысок моего сапога зацепился за что-то мягкое. Неужели за столько лет от чудесной палатки Шута могло сохраниться хоть что-то? Подцепив находку ногой, я выволок краешек наружу. Ткань. Такая яркая, что краски заиграли даже в тусклом свете факела. Тогда, много лет назад, мы с Шутом просто бросили тут зимнее снаряжение и ушли. Я увел его сквозь столп Силы на Аслевджал. И все эти годы его великолепная палатка лежала здесь, под снегом.
– Помоги мне вытащить это, – сказал я Ланту.
Он воткнул факел в снег и наклонился. Даже вдвоем нам пришлось изрядно потрудиться, ведь ткань палатки устилал не только снег. На ней толстым слоем лежала опавшая листва, кусочки мха, весь тот мусор, который словно бы испарялся с камней древней площади и дороги Силы. Когда значительный кусок удалось вытащить из-под снега и я отряхнул его, нашим взглядам явилась череда красочных драконов и змеев.
Это оказалось небыстрое дело. Мы с Шутом, уходя, оставили в палатке вещи, и теперь я боялся, что она порвется под их весом, пока мы ее тащим, но ткань выдержала. Я хорошо помнил, как эта палатка защищала нас от ледяных ветров Аслевджала, и тепла наших тел хватало, чтобы согреть ее. Даже если она прохудилась, то все равно послужит отличным укрытием для нашей разросшейся компании. Наконец мы освободили ее и медленно подтащили к костру. Края ярких полотнищ обледенели, и найти вход оказалось непросто.
– Мы нашли ее, – сказал я, и Шут улыбнулся, как ребенок.
Спарк лежала тихо, глаза ее были открыты, губы беззвучно шевелились. Время от времени она переводила взгляд, словно следила за чем-то невидимым, а один раз улыбнулась кому-то. Губы ее продолжали двигаться. И тут я наконец понял…
– Какой же я дурак! Надо унести ее с каменной мостовой! Посмотрите на нее! С ней же говорят камни.
– То бормотание? – вскинулся Лант. – Я думал, мне просто мерещится и это всего лишь шепот ветра в кронах. Пер ничего не слышал.
– И ты, значит, тоже… – сказал я.
Это была тяжелая работа, особенно в темноте. Я велел Ланту и Перу вырыть небольшую ямку для костра под елями, где снега меньше, а сам тем временем перенес Спарк в свою палатку. Потом отряхнул палатку Элдерлингов от остатков мусора и расстелил ее на снегу, чтобы найти углы. Раньше я никогда не присматривался к опорам, составлявшим ее каркас. Оказалось, они белые и сделаны словно из китового уса, только кит, верно, был совсем уж огромным. Я отложил их в сторону и вернулся туда, где мы нашли палатку. Разбросав ногами снег, я отыскал недостающие опоры и ржавые останки жаровни. Сойдет.
Чтобы установить палатку, мне понадобилось куда больше времени, чем обычно. Когда дело было сделано, мы поставили в ямку жаровню, набросали туда тлеющих углей и вскоре развели небольшой костерок. Палатка Элдерлингов была просторнее моей. Как только мы перенесли постели, я затащил внутрь Спарк. Мы повесили над огнем котелок со снегом.
– Побудь с ней, – сказал я Перу и повернулся к Ланту. – А ты поройся в поклаже и принеси нам что-нибудь поесть.
Потом я вернулся к большому костру, у которого оставил Шута.
– Твоя палатка готова. Проводить тебя?
Он смотрел в сторону палатки, и на губах его играла легкая улыбка.
– Я почти ощущаю ее силуэт, так хорошо она удерживает тепло. – Он вдруг тяжело вздохнул. – У меня с ней связано столько воспоминаний… А плащ, тот, что ты зовешь бабочковым? Прилкоп нашел его в Кельсингре. А когда нас превратили в рабов, он умудрился оставить его себе. Свернул в узелок, и плащ не нашли, он ведь почти не занимает места. А потом, уже в Клерресе, Прилкоп подарил его мне. А я отдал плащ Инкале – моей посланнице.
Я почувствовал к нему острую жалость, но взял себя в руки.
– Не пытайся заставить меня забыть об одной истории, дразня другой, Шут. Вы со Спарк прошли через камень в Кельсингру. Это земля торговцев Дождевых чащоб, ныне зовущих себя торговцами Драконов. Там правят королева Малта и король Рэйн. Драконы живут в городе или где-то поблизости. Что произошло, когда вы появились там?
Я надеялся, что, упомянув известные мне факты о Кельсингре, подтолкну его поделиться правдой. Напрасно.
– Малта… – улыбнулся Шут. – Это была, наверное, самая несносная девица из всех, кого я знал. Но такая прелестная… Я назвал в честь нее лошадь. Помнишь?
– Помню. Неттл сказала, Баррич глазам своим не поверил, когда получил ее от тебя в подарок. Итак, вы вышли из камня…
Он поджал было губы, потом все же заговорил:
– Была ночь. Спарк пришлось присесть и передохнуть. Мне не хотелось позволять ей отдыхать, хоть я знал, что вокруг ночь, потому что не ощущал поблизости тепла. Я слеп, Фитц. Но тот город был залит светом, и по улицам ходили жители в ярких одеждах – вы зовете их Элдерлингами, а торговцы – Старшими. Мы прибыли в разгар какого-то праздника. То есть это город открыл нам воспоминание о праздничном дне. И я видел! Вряд ли ты можешь вообразить, что это такое – столько времени быть слепым, привыкнуть и смириться, что до конца дней будешь разве что различать тьму и свет, и вдруг прозреть! Видеть краски, лица, улавливать смену выражений на этих лицах, видеть игру теней на стенах в свете множества факелов. О Фитц!
Некоторое время он молчал, лишь тяжело дышал, словно голодающий, поделившийся воспоминанием о пире. Я ждал.
– Конечно же я знал, что это всего лишь морок. Или, если угодно, представление, которое разыгрывает для гостей камень памяти. Но от этого зрелище не казалось мне менее очаровательным. Наоборот. Я хотел увидеть больше. Странно сказать, но когда Спарк попыталась завязать беседу с проходившими мимо людьми, я скорее испугался за нее, чем за себя. Я помог ей встать, и мы вместе пошли по улицам. Ах, Фитц, как чудесно было идти с ней рука об руку, но не нуждаться в ее зрении. Вернее, почти не нуждаться. Кое-что в городе все еще нуждается в восстановлении, он ведь большой, а жителей в нем не так уж много. Я предупредил Спарк, чтобы она была начеку, вдруг заметит кого-то живого, кто, как мы с ней, проходит сквозь призраков. Она сказала, что постарается, но голос ее звучал слабо, и я испугался, поняла ли она меня. – Он снова умолк, и снова его незрячие глаза обратились в сторону палатки Элдерлингов. – Я замерз, – сказал Шут.
– В палатке твой рассказ услышат все. Здесь у нас нет лишних ушей.
– Ну и что с того, что услышат? Думаю, когда Спарк придет в себя, она и так все расскажет Перу. Они очень подружились.
Я не стал говорить, что она может никогда не прийти в себя. Не стал говорить и о том, что Пер усомнился в их дружбе. Я просто помог Шуту встать и пройти по неровной земле к палатке Элдерлингов. В темноте она выглядела потрясающе – маленький костерок освещал ее изнутри, и драконы и змеи на ткани сверкали золотым, алым и лазурным светом. Ее красота была могущественной и в то же время хрупкой. Сердце радовалось при взгляде на такое чудо. Костер, оставшийся у нас за спиной, потрескивал, пламя его танцевало, наполняя морозный воздух запахом сосновой смолы. До меня доносился запах овсянки, которую готовил Лант. Шут был рядом, живой, хоть и невыносимо глупый. И на краткое мгновение я испытал чистую волчью радость наслаждения тем, что есть.
Но в следующий миг меня захлестнул стыд. Как я мог хоть на мгновение возрадоваться жизни, когда моя Би потеряна навек? Когда я иду в края, где никогда не был, чтобы убить столько Слуг, сколько смогу? Когда в палатке лежит девушка, растерзанная недугом Силы?
– Ты скрипишь зубами, – тихо заметил Шут.
– Я подвел своих самых близких людей.
– Скажи лучше, что ты судишь себя строже, чем кто-либо когда-либо судил себя.
Мы подошли к палатке.
– Пригни голову, – посоветовал я Шуту, прежде чем ввести его внутрь.
– Давай я сначала сниму лишнее.
Я забрал у него шерстяной, отороченный мехом плащ и толстый стеганый жилет, потом он развязал пояс и уронил на снег несколько плотных юбок, оставшись в шерстяных штанах и сапогах.
Я подобрал все это – охапка получилась немалая.
– Насколько то, что мы считаем фигурой женщины, на самом деле иллюзия, созданная нарядами? – задумался я, едва не сгибаясь под тяжестью ноши.
– В большей мере, чем ты думаешь, – ответил Шут.
Мы забрались в палатку Элдерлингов, уже согретую теплом жаровни. Пер сделал для Спарк постель из еловых лап. Сам он сидел, скрестив ноги у огня, и вид имел одновременно встревоженный и обиженный.
– Подожди, – сказал я Шуту и завернул его женский наряд в плащ, чтобы получился мягкий тюфяк. – Держи.
Он с благодарностью сел и протянул к огню руки – одну в перчатке, другую без.
– Так намного лучше, – сказал Шут.
Вошел Лант с котелком каши. Он положил понемногу каждому, даже Спарк. Овсянка у него не так уж и пригорела. Лант постепенно учится. Он раздал также по куску хлеба и сыра, и я рассудил, что он прав: сытный ужин нам не помешает.
– Завтра я попробую добыть мяса, – сказал я.
– Завтра надо идти дальше, – возразил Шут.
– Только если тебе вовсе не дорога жизнь Спарк. Я не допущу, чтобы эту девочку вели сквозь камни еще по меньшей мере три дня, и даже потом это будет для нее опасно. Если у меня получится поговорить сегодня посредством Силы с теми, кто остался в Оленьем замке, я попрошу Неттл прислать сюда кого-нибудь, чтобы вас всех проводили обратно.
– Вот уж нет, – с милой улыбкой заявил Шут после затянувшегося молчания.
Спарк повернула к нам голову и вдруг заговорила:
– Драконица? Красная драконица?
– Ее тут нет, – успокоил ее Шут. – Когда вернемся в Кельсингру, я позабочусь, чтобы мы первым делом встретились с королевой Малтой. Она нам друг, Спарк. Если бы мы сразу поговорили с ней, на нас бы не напали.
– А мне кажется, самое время поговорить об этом нападении, – вмешался я. – Почему вы так спешно направились в Кельсингру, почему на вас напали и как ты умудрился покрыть Силой всю руку?
Шут издал тихий горловой звук. Я догадался, что пройдоха измышляет, как бы половчее обойти правду.
Он прокашлялся и заговорил:
– Как ты знаешь, я много лет дружен с королевой Малтой и драконицей Тинтальей, так что решил…
– Ты дружишь с драконом и королевой? – перебил совершенно ошалевший Пер.
– Это и для меня новость, парень, – утешил я его. – Хотя я годами об этом подозревал. Но нет, Шут, мы не станем отвлекаться на то, как ты завел эту дружбу. Оставим ее пока, но сохраним за собой право потребовать рассказа об этом позже. Продолжай.
Шут пересел поближе к Спарк и попытался нашарить ее ладонь. Она заворочалась, и я помог ей высвободить руку из-под бабочкового плаща.
– Может, выпьешь чаю? – предложил я. – Или поешь?
Она посмотрела на меня. Взгляд девушки все еще был направлен куда-то в пустоту, но она кивнула. Я осторожно потянулся к ней усиком Силы, готовый отпрянуть, если почувствую притяжение бушующего в ней вихря путеводных камней. Но ничего не ощутил. Похоже, магия потрепала ее, но не растворила. Может, она еще поправится…
Шут набрал побольше воздуха и начал рассказ:
– Так вот, там была ночь, но мне темный и безлюдный город виделся совсем другим. Мне казалось, я иду по широким и празднично освещенным улицам. Правда, иногда я спотыкался о выпавшие из стен камни, которых не было в видении, навеянном городом, а один раз нам пришлось искать другой путь, когда мы уперлись в завал поперек улицы.
– Но ты знал, куда идти, – сказал я, когда он остановился перевести дыхание. – Ты раньше бывал в Кельсингре, Шут?
Шут замялся:
– Нет… Сам я там не был. Но у меня теперь есть драконье чувство, Фитц. И оно дарит мне сны. Сны, больше похожие на воспоминания.
Он сдвинул брови, и я внезапно осознал, как сильно он изменился. Его кожа теперь напоминала нежную кожу на брюшке ящерицы. Его глаза мерцали золотом и тревогой в свете жаровни.
– Я многое помню. Полет над океаном. Мускусный запах лося, который понял, что ему не сбежать, и приготовился к драке. Вкус свежей крови на языке. Драконы созданы из голода и жажды, таких жгучих, что человеку и не представить. Вам, остальным, не понять, о чем я говорю, но ты, Фитц, поймешь. Мне снился колодец Силы. Серебряная Сила наполняла его до краев и переливалась наружу. Мне снилось, как она всплывает в реке, словно серебряная лента, после землетрясения. Но чаще всего мне снится, как я пью. Я погружаю морду в Силу почти по самые глаза и пью ее большими глотками. – Он коротко потянул носом, словно один разговор об этом пробудил в нем голод. – И я помнил, где я некогда пил ее. Из колодца в Кельсингре. Туда я и направился.
Он по-прежнему держал Спарк за руку, но теперь повернулся ко мне:
– Вот как я понял, что в крови драконов течет Сила. Все драконы жаждут ее всем своим существом. И вот как я догадался, что драконья кровь поможет мне пройти сквозь камни.
Котелок с талой водой наконец забулькал, закипая. Персивиранс заварил чай и налил каждому по кружке. Разговор на время утих – мы были заняты тем, что помогали Спарк сидеть прямо, держать дымящуюся кружку и потихоньку пить. Я с облегчением убедился, что она приходит в себя. Я все не мог придумать, как с ней быть. Я же собирался дальше направиться в Кельсингру… Хотя, возможно, после визита Шута весь город гудит, как растревоженный улей. Спарк сидела, держа уже вторую кружку с горячим чаем двумя руками.
– Первым делом я хотел разыскать Малту, – продолжил Шут. – Поприветствовать и заручиться ее помощью. Еще я надеялся, что застану Тинталью, что она вспомнит мои заслуги перед драконьим племенем и выкажет расположение. Слишком смелые надежды, конечно. Для драконов мы все равно что мошкара. Все на одно лицо, и деяния наши значения не имеют. И все же я собирался найти их, Фитц, и я действительно верил, что иду к этой цели, когда мы шли по улицам Кельсингры. Но потом мы очутились в той части города, где было темно. Никого и ничего. Воспоминания Элдерлингов больше не освещали мне путь. Однако я знал, куда идти. Я чуял его запах, Фитц. Я ощущал его в глотке, при каждом вдохе. И я уже не мог думать ни о чем ином, кроме этого колодца, полного Силы. Как она укрепит и насытит меня.
Его глаза… Это просто отсветы костерка или золото в его зрачках кружится и течет? Я уставился на него, не находя слов.
– Но конечно, я не пил ее, – сказал он.
– Только потому, что не дотянулся, – вмешалась Спарк. Она устало улыбалась, как ребенок под вечер трудного дня. Сидела она с трудом. – Он тащил меня, как непослушный пес тащит за собой хозяина. Он знал, куда идти, и волочил меня за руку куда-то в темноту. Потом мы вышли на открытое место. Я почти ничего не видела в темноте, но, по-моему, это была бедная и полуразрушенная часть города, совсем не похожая на те великолепные бульвары, по которым мы проходили раньше. И там очень противно пахло. Мы прошли мимо большой кучи навоза.
– Драконий помет? – потрясенно переспросил Пер, словно это показалось ему самым невероятным во всей истории.
– Похоже, он самый, – сказала она, и друзья впервые улыбнулись друг другу с тех пор, как Спарк вернулась.
– Оно воняло, – подтвердил Шут. – Но самое удивительное, я как будто узнавал эту вонь. Как если бы знал драконицу, оставившую эту кучу, и понимал, что зашел на ее территорию.
– Фу, – тихо сказал Лант.
Я был с ним согласен.
– Потом я попытался сдвинуть крышку с колодца.
– Ага. Приложив немало пинков и крепких словечек, – тут же наябедничала Спарк Перу.
Он чуть не ухмыльнулся, но сдержался.
– Верно, – с неохотой признал Шут. – А потом я почуял Силу где-то совсем рядом. У колодца стояло огромное ведро. Стояло оно неровно, и на дне, у стенки, серебрилась крохотная капля Силы. Как будто кто-то старался осушить ведро, но проглядел эту малость. Я чуял ее запах.
– Я с трудом смогла разглядеть ее, – сказала Спарк. Теперь она сидела чуть прямее и участвовала в рассказе на равных. – Луна сейчас едва видна, но эта капелька была такая серебряная, что, казалось, вбирала в себя весь свет вокруг, сколько его было. Она была очень красивая, но в то же время пугающая. Мне захотелось отойти подальше. А он перегнулся через край этого огромного ведра, протянул руку и сумел-таки обмакнуть ее.
– Мне с трудом удалось дотянуться до нее кончиками пальцев. – Шут поднял повыше руку в перчатке и улыбнулся так, словно боги удостоили его благословения. – О, это была сладчайшая на свете мука. – Он повернулся ко мне. – Фитц… Это было как тогда. Ты помнишь, о чем я говорю. Единство и полнота. Я словно стал музыкой этого мира, могучей и стремительной. Горло перехватило, слезы текли по моим щекам, и я не мог шелохнуться от счастья.
– А потом пришел дракон, – подхватила рассказ Спарк. – Точнее, драконица. Она была красная и даже в темноте светилась красным, я увидела ее еще раньше, чем услышала. А потом она затрубила, как все рога Оленьего замка разом, и этот рев был полон гнева. Она побежала к нам. Драконы бегают не слишком-то грациозно. Пугающе, но не изящно. Словно на нас неслась разъяренная красная корова! Я закричала, схватила леди Янтарь за руку и оттащила ее… его от ведра. Мы бежали, не разбирая дороги, в темноте. Но мы бежали. И ему это было не очень-то по душе.
– Леди Янтарь? – переспросил сбитый с толку Лант.
Спарк в волнении прикусила губу, потом объяснила:
– Он… Она так велела звать ее и даже думать о ней, пока мы одеты в эти наряды. – Она посмотрела на Пера, без слов умоляя понять ее, и добавила: – Как когда я становлюсь Эшем.
Лант хотел что-то спросить, но Шут опередил его, продолжив повествование:
– Я ощущал присутствие соплеменницы – в смысле, красной драконицы. Ее рев был полон угроз, ругательств и чистейшей ярости из-за того, что мы вторглись в город и посмели явиться к источнику Серебра. Я слышал, как всполошились другие драконы. Как сердито закричал какой-то человек. Он требовал, чтобы драконица схватила нас!
Спарк покачала головой:
– Драконы так ревели, что я не разобрала криков того человека, а увидела его, только когда он выскочил прямо перед нами. У него был меч и еще то ли какая-то перевязь, то ли доспехи. Я втащила леди Янтарь в первый попавшийся дом. Мы едва успели захлопнуть дверь и побежали в темноту, налетели на какую-то лестницу, кинулись по ней вверх…
Я чуть не застонал от отчаяния:
– Вверх по лестнице? Вас преследуют, а вы сами бросаетесь туда, откуда не будет путей к отступлению?
Спарк сердито посмотрела на меня:
– Мне никогда не приходилось убегать от людей, а от драконов тем более. Да, мы побежали наверх. Там было ужасно: мебель наполовину сгнила, пол завален обломками. Я то и дело спотыкалась. А тот человек искал нас внизу и кричал. Он тоже не мог вообразить, что можно быть настолько глупыми, чтобы прятаться наверху. А потом я нашла окно. Оно выходило в переулок, и я прикинула, что он слишком узкий, дракон туда не протиснется.
Дальше рассказ опять повел Шут:
– Мы повисли на руках и спрыгнули, толком не представляя, что нас ждет внизу. О, как же мне было страшно прыгать! Это чистое везение, что мы ничего себе не сломали. Правда, я ушиб колено, но Спарк схватила меня за руку и потащила прочь. Мы шли, стараясь не шуметь, прижимаясь к стене, вдоль того переулка. Он увел нас довольно далеко. А когда мы выбрались в неспящую часть города, я понял, где мы и куда идти. До нас все еще доносился рев драконов, но меня успокаивало то, что они ищут нас у колодца. Я решил, что уже поздно просить аудиенции у Малты или искать заступничества Тинтальи, а лучше будет бежать сквозь столп Силы, хоть Спарк и боялась его до дрожи.
Я думал, что больше не смогу бежать, – продолжал он. – Я и забыл, какими тяжелыми могут быть юбки, не говоря уже о зимнем плаще на меху. А эти сапоги! – Он вытянул ногу, чтобы мы могли полюбоваться на его обувь. Носок был острый, как кинжал. – В таких не очень-то побегаешь, – заметил он. – Но едва я замедлил шаг и сказал Спарк, что, пожалуй, уже можно не так торопиться, как позади послышался топот. Кто-то бежал за нами. Это было странно. Вокруг бушевал призрачный карнавал, но я каким-то образом расслышал шаги. Я чувствовал, что больше не могу бежать, и крикнул Спарк, чтобы она спасалась сама, но она не оставила меня. А потом я услышал тот звук и стрела дернула меня за плащ. И я обнаружил, что могу не только бежать, но и тащить за собой Спарк.
– Он был красный, – вдруг перебила Спарк. Если раньше она явно наслаждалась ролью рассказчицы, то теперь голос ее дрожал от ужаса. – Я обернулась. Мне не хотелось идти в камень, я жутко этого боялась. И я обернулась, чтобы посмотреть на нашего преследователя: может, он сжалится надо мной, если я останусь? Но он выглядел как порождение дурного сна. Высокий, тощий и ярко-алый, как его дракон. А глаза! Увидев, как он остановился и наложил на тетиву новую стрелу, я перестала медлить. Я разве что не втолкнула Янтарь в камень.
– И вот мы здесь, – закончил Шут. Он обвел нас незрячим взглядом, улыбаясь.
– Да. Вы здесь, – сказал я.

Глава 35. Кельсингра

Широкий зев ворот из пожелтевшей кости. Язык доски ведет прямо в глотку. Скоро оно сожрет меня. Это настоящее будущее, почти неизбежное на любой из дорог. Я должна войти в эту пасть. 
Дневник сновидений Би Видящей

В ту ночь мы спали в палатке Элдерлингов, лежа бок о бок, как сельди в бочке. Я спал с краю, за спиной у меня лежал Шут. Ткань была тонкой, однако даже у стенки я мерз гораздо меньше, чем в нашей маленькой палатке. На рассвете меня разбудил Пер – был мой черед сменить его на карауле.
– Овсянка почти готова, – прошептал он. – Я ее немного сдобрил медом.
Я сел, стараясь не разбудить остальных в такую рань. И Шуту, и Спарк лучше выспаться. А потом Дар заставил меня содрогнуться от испуга: рядом с палаткой бродил хищник, крупнее меня. Исследовал наш лагерь. Тут и Пеструха подняла отчаянный грай. Я услышал, как перевернулся котелок.
Стараясь двигаться как можно тише, я потянулся через Шута и потряс за плечо Ланта.
– Тсс, – сказал я, когда юноша проснулся. – Снаружи зверь. Иди за мной, держи меч наготове.
Пока мы объяснялись, проснулись и остальные, но замерли, почувствовав нашу тревогу. Глаза у Спарк были огромные, как блюдца, когда я с обнаженным мечом переступил через нее и, пригнувшись, выбрался из палатки. Лант вышел следом, босой, как и я, с клинком наготове.
Едва увидев, кто к нам явился, я схватил юношу за запястье:
– Не смотри на него в упор! – И шепотом добавил для тех, кто остался в палатке. – Медведь. Выходите. Одеваться некогда. Внутри вы в ловушке. Не убегайте, но будьте готовы броситься в разные стороны, если я скажу.
Медведь был здоровенный. Седая шерсть на плечах и морде говорила, что он стар и мудр. Любой дикий зверь, если уж ему удалось дожить до седин, успевает набраться ума. Но, с другой стороны, любой дикий зверь к таким летам уже страдает от болезней. Судя по широким плечам, когда-то наш незваный гость был могучим хищником, но теперь он отощал.
Он стоял на четырех лапах и обнюхивал мешок Ланта. Ясно, что ему нужно, – еда.
Когда все выбрались из палатки, он заметил нас и, неспешно поразмыслив, решил показать, какой он большой. Зверь поднялся на задние лапы и посмотрел на нас сверху маленькими черными глазками. Да, он был огромный. Еще какой. Пасть медведь приоткрыл, чтобы лучше улавливать наши запахи и заодно показать свои внушительные зубы. Я чуял в зимнем воздухе вонь горячего дыхания – тухлый запах говорил о болезни.
– Разойдитесь, только медленно, – сказал я остальным. – Отойдите друг от друга. Если он бросится на нас, мы разбежимся. Не жмитесь в кучку, так он сможет достать всех разом.
Я слышал, как испуганно и часто дышит Спарк. Они с Шутом выбрались из палатки последними, Шут набросил одну из юбок на плечи, как накидку. К счастью, у Спарк хватило ума потянуть его за рукав и повести в сторону от остальных. Медведь проводил их взглядом.
Еда,  – напомнил я ему. – Принюхайся. Яблоки. Может, ветчина или рыба? Или горшочек меда? 
Я мог лишь предложить ему. Магия Дара позволяет обратиться к зверю, но зверь может и отринуть мои мысли. Она не дает никакой власти над ним. А иногда, пытаясь коснуться мыслей животного, можно сделать только хуже.
И это оказался тот самый случай. Я почувствовал боль медведя, и ему не понравилось, что я узнал о его слабости. Зверь глухо фыркнул от злости.
– Стойте смирно, – предупредил я своих спутников. – Главное – не бегите.
Я поднял меч. Никогда еще он не казался мне таким маленьким. Медведь оглядел застывших, как статуи, людей. Я покосился на Шута и Спарк. Они были самыми уязвимыми среди нас – оба безоружные, а Шут еще и слепой. Они стояли на снегу босиком, в одних чулках. Спарк была в бабочковом плаще – как спала в нем, так и вышла. Остальные могли бы убежать. У нас с Лантом были мечи, Пер сжимал в руках дубинку.
Но медведь решил, что мы ему не страшны. Он снова опустился на четыре лапы и продолжил обнюхивать мешок Ланта. Когти у него были толстые, как сосиски, и очень острые. Он показал, какое это серьезное оружие, небрежно вспоров мешок, так что все содержимое вывалилось на снег. Лант возмущенно крякнул.
– Стой на месте, – велел я ему, и он подчинился.
Я бросил быстрый взгляд на Спарк – она выглядела измученной, но решительно выпятила подбородок. Медленно-медленно она подняла полу бабочкового плаща и попыталась закутать Шута. Шут, несчастный и напуганный, зябко обхватил себя за плечи. Что говорят ему его чувства? Должно быть, он ощущает тепло большого зверя, слышит, как тот роется в вещах Ланта. Я оглядел медведя, оценивая его размер и силу.
– Пер. Полезай на дерево позади тебя. Он слишком большой и не сможет залезть за тобой.
На удивление мальчишка не стал спорить. Он двигался быстро и бесшумно. Дерево было не из тех, на которые легко забраться, но у Пера были причины не отступать. Так, один в безопасности…
– Лант. Теперь ты.
– Нет. – Его голос от ужаса звучал до невозможности ровно. – Два меча лучше, чем один. Я не собираюсь нападать на него, но если он бросится на тебя, сделаю, что смогу.
Я покосился на него. Настоящий сын Чейда. И откуда это вдруг проявилось в нем?
– Хорошо, – согласился я.
Медведь тем временем пытался добраться до провизии, завернутой в несколько слоев вощеной бумаги.
– Медленно отступаем назад…
Но Спарк вела Шута туда, где ей виделся единственный путь к спасению. Позади них был густой лес, бежать в ту сторону они не могли. Девушка шла вдоль каменной ограды старой площади, постепенно подбираясь к каменной колонне. Сердце мое упало – я понял, что медведь оказался между нами. Я видел, как от волнения часто и сильно вздымается грудь Спарк, пока они приближаются к камню. Губы ее зашевелились, и Шут начал стаскивать перчатку с посеребренной руки. Я не слышал, что она сказала ему, но увидел, как он напряженно кивнул.
– Нет! – сказал я тихо. – Не испытывайте судьбу. Сейчас он насытится и наверняка уйдет. Стойте тихо.
Медведь поднял голову, услышав мои слова. Он попытался сожрать сыр, так и не развернув до конца вощеную бумагу. Сыр навяз у него на зубах, и зверь раздраженно запустил в пасть лапу, чтобы выковырять его. Он недовольно зарычал и вдруг взревел от боли. У старых медведей бывают гнилые зубы, и вощеная бумага как раз зацепилась за один из них. Гигант взревел, и Спарк тихонько вскрикнула от испуга. Он повернулся к ним. Его глазки, маленькие и беспросветно черные от злости, уставились на девочку и Шута. Спарк в ужасе потащила Шута к колонне.
– Нет! – закричал я.
Медведи ходят медленно, вразвалочку. Но если уж решают напасть, то мчатся быстрее, чем способен бежать здоровый человек. Этот медведь был стар, зато Шут слеп. Ему и Спарк не спастись. Медведь, не обращая внимания на мой крик, несся к ним, рыча от злости. Не было времени думать, не было времени гадать, где опасность меньше.
– Уходите! – крикнул я Шуту и Спарк.
Медведь все равно настиг бы их. Он был уже рядом, его пасть широко распахнулась… И вдруг он попятился, бешено отбиваясь от вороны – она спикировала сверху и принялась хлестать его крыльями по морде и клевать. Пеструха выиграла для Спарк мгновение, которого той не хватало. Девушка подтолкнула Шута к столпу и повернулась, чтобы убежать, но Шут схватил ее за запястье и потащил за собой. Спарк завопила и исчезла, ворона, хлопая крыльями, в тот же миг улетела прочь, медведь бросился к камню, ударился о него лбом и отпрянул, злой и озадаченный. Он принялся хлестать камень-обидчик лапами, когти заскрежетали по гладкой поверхности. Спарк и Шут исчезли, но где они теперь, в безопасности или в небытии, я не знал. А нам с Лантом оставалось только одно, потому что медведь уже развернулся в поиске новых жертв.
– Деревья! – сказал я Ланту.
Он понял с одного слова и, увязая в снегу, бросился к большой сосне. Ветки начинались высоко от земли. Я подсадил его и полез следом. Для городского щеголя он карабкался не так уж плохо.
– Выше! – крикнул я, и он полез, зарываясь в трухлявую кору пальцами ног в чулках, цепляясь руками изо всех сил, пока не добрался до толстой ветки.
– Подвинься, – попросил я, и он опять послушался.
Будь медведь помоложе или поменьше, нам бы несдобровать. Но он был большой и старый. Он попытался забраться следом, но только ободрал когтями кору. Тогда он стал трясти ствол, наваливаясь на него всем своим немалым весом. Убедившись, что до нас ему не добраться, зверь обратил свою ярость на палатки. С моей он расправился одной левой. Он рвал ее когтями, тряс, рылся внутри в поисках еды, потом снова взревел, увязнув в ткани злосчастным зубом. Когда медведь отошел от останков моего убежища, на плечах у него красовался воротник из парусины. Он принялся за палатку Элдерлингов, и я отвернулся, не в силах смотреть на это.
– Из чего она сделана? – услышал я удивленный голос Ланта и отважился взглянуть.
Медведь повалил палатку и запутался в ней. Он катался по земле, сражаясь с неподатливой тканью. Казалось, драконы, змеи и медведь сплелись в клубок. Наша все еще тлеющая жаровня, постели и прочая поклажа оказались снаружи. Медведь пытался рвать ткань когтями, но, насколько я мог видеть, она не поддавалась.
– Так у нас ничего не останется! – завопил Пер со своего дерева.
– У нас останутся наши жизни! – крикнул я в ответ. – Сиди смирно, парень!
Похоже, в конце концов медведь решил считать палатку побежденной и вернулся к нашим съестным припасам. Он рылся в них, разбрасывал и портил еду, яростно ревя от боли. Я злился, но не мог не посочувствовать ему. Этому зверю не дожить до лета, и смерть для такого старика будет нелегкой.
Но когда он добрался до моего мешка и вывалил на снег драгоценные тетрадки Би, я заорал от боли утраты и рванулся было сползти вниз по стволу. Лант ухватил меня за воротник.
– Нет, – сказал он.
– Пусти!
– Попробуй последовать совету, который дал своему конюху. Не стоит отдавать жизнь за вещи, как бы дороги они тебе ни были.
Он не очень крепко держался на ветке, и на мгновение в порыве ярости я чуть не сбросил его в снег. Но я только уперся лбом в ствол, и меня вдруг затрясло от чувства стыда и утраты. Лант продолжал держать меня за шиворот, опасаясь, должно быть, что я просто разожму руки и упаду. Но я держался. Я цеплялся за дерево, а волны боли захлестывали меня вновь и вновь. Проклятое горе не желало оставлять меня, оно подкарауливало в засаде и всякий раз, пробуждаясь, укладывало на обе лопатки. Тетради – это просто тетради, это не моя крохотная дочурка. И свечи, разбросанные по снегу, словно куски слоновой кости, это не моя Молли. Но это – все, что осталось мне от дочери и жены.
Откуда-то издалека донесся зов Силы, словно кто-то осторожно тянул меня за рукав:
Фитц? Ты жив? 
Да,  – ответил я Дьютифулу, преодолевая отупение. – Не то чтобы это меня радовало, но я жив. 
Опасность?  – Его мысли доносились до меня едва ощутимой струйкой, как дым, тающий на ветру.
Я опустил стены, только теперь сообразив, что возвел их, чтобы защититься от бормотания камней площади и дороги Силы. Сила быстра, как ветер. Через мгновение король уже знал все, что с нами приключилось.
Я могу прислать вам кого-нибудь на помощь. Я могу…  – Что бы он ни собирался сказать, его слова развеялись по ветру.
Нет. Не надо никого слать. Нам придется пойти следом за Шутом.  – Я что было сил метнул эту мысль в него, но так и не понял, услышал он меня или нет.
Решение, над которым еще минуту назад я даже не задумывался, теперь казалось очевидным. Как только медведь уберется восвояси, мы соберем, что уцелеет, из наших пожитков и отправимся в Кельсингру. Если Шут и Спарк сумели попасть туда, им наверняка требуется помощь. Если они пропали, я буду знать, что их уже нет. Оставалось только надеяться, что красная драконица не поджидает нас у камня с той стороны.
Старый медведь, должно быть, голодал уже несколько дней. Решив, что на нас можно не обращать внимания, а если что, он легко с нами разделается, зверь вплотную занялся разграблением наших припасов. Мы взяли с собой не так много еды, чтобы он мог насытиться, но он продолжал рыться и вынюхивать. Попытка полакомиться сыром, должно быть, укоротила и без того недолгий оставшийся ему срок. Он то и дело прерывался, ревел от боли и лез лапой в пасть, пытаясь избавиться от зацепившегося за гнилой зуб куска ткани. Мы сидели на ветках, дрожа, не в силах ничего сделать, почти до полудня. Он вспорол огромный мешок, который приволокла Спарк, и разбросал по снегу пестрые юбки, шали и нижнее белье. В мешке Шута оказалось собрание диковинных вещиц, прямо клад лудильщика. Наконец медведь убедился, что больше у нас нет ничего интересного, и пошел прочь. По тому, как лениво он удалялся, я понял, что старая площадь находилась на его территории. Он наверняка еще вернется.
Выждав некоторое время после того, как медведь скрылся из виду, мы, совершенно уже закоченевшие, решились слезть с деревьев.
– Пер, посмотри, не осталось ли тлеющих углей в каком-то из костров, и попробуй разжечь огонь. Лант, давай попытаемся спасти, что сумеем.
Первым делом я бросился искать тетради Би. Повседневный дневник я нашел, а вот тетрадка со сновидениями пропала. Дневник сохранился лучше, чем я опасался. Он был весь в снегу, но кожаный ремешок, скреплявший листы бумаги, остался цел. Я осторожно отряхнул дневник от снега, стараясь не растопить снег руками, чтобы не намочить страницы. Но вообще из того, что лежало у меня в заплечном мешке, мало что уцелело. Из четырех свечей осталось только три. Я шарил в снегу голыми руками до тех пор, пока пальцы не онемели. Тогда я наконец смирился с поражением. Конечно же, мне еще повезло, что медведь не сожрал все свечи. Его наверняка привлек их цветочный аромат и запах пчелиного воска. Оторвав от палатки кусок парусины, который медведь не обслюнявил, я завернул в него свои сокровища. Сердце мое обливалось кровью при мысли об утере второго дневника Би. Медведь далеко разбросал вещи, и я тешил себя надеждой, что еще сумею отыскать тетрадь.
Что хуже – ходить по снегу босиком или в мокрых носках? Пер предпочел босиком, и мне оставалось только удивляться его выносливости. Он собрал уцелевшие угольки из жаровни и головни из большого костра и стал разводить новый. Огонь уже начал разгораться.
– Сложи костер побольше, – сказал я.
Если старый медведь вернется, горящие ветки будут против него лучшим оружием.
Мы с Лантом работали быстро. Мы подобрали и отряхнули палатку Элдерлингов – к моему изумлению, яркая ткань совсем не пострадала. Из прочего мало что уцелело, но мы собрали, что смогли. Мечи мы оставили воткнутыми в снег у костра, хотя и понимали, как мало будет от них проку, если хищник вернется. Расстелив палатку у костра, мы стали искать и подбирать то, что могло пригодиться, – котелки, кружки, одежду, кошельки, ножи. Как только нам удалось отыскать сухие сапоги и носки, мы обулись, а потом завернулись в плащи и надели перчатки.
– Что будем делать дальше? – спросил Лант, и я спохватился, что молчал с тех пор, как раздал им указания.
– Соберем все, что получится, и как можно скорее пойдем за Шутом и Спарк.
– Они говорили, там красная драконица. И лучник.
– Верно. Поэтому, когда выйдем из камня, надо быть готовыми встретиться с врагом.
Лант открыл было рот, но тут же закрыл его.
Я сказал:
– Где-то среди разбросанных вещей должен быть кусочек кожи с воткнутой в него иглой и намотанной на нее суровой ниткой. Как только найдешь, дай мне знать. И сложи все, что мы решим взять с собой, в три кучи.
– Мы будем брать вещи Грея? И Эша?
– Соберем, что уцелело, потом разберемся. Постараемся унести, сколько сможем, – я очень надеюсь, что мы еще встретимся с ними и что у них была разумная причина набрать столько нарядов.
– Даже бусины и нитки для них? И все эти перчатки? – Он показал на разбросанные вещи Шута.
Среди прочего там было множество перчаток, плотных и тонких, всех цветов радуги. На моем сердце стало еще тяжелее – Шут солгал мне. Он с самого начала собирался посеребрить руку. Мы с Шутом не лгали друг другу. Кроме тех случаев, когда все-таки лгали, конечно.
– Мы возьмем столько, сколько сможем унести, все, что может пригодиться. Мы не знаем, что нас ждет.
Мы спешили, как могли, но дело было непростое. В уголке мешочка с овсом уцелело немного крупы, и пока мы отряхивали вещи и рылись в снегу в поисках своих пожитков, Пер сварил кашу. Баррич еще в детстве научил меня чинить упряжь, и сейчас мне пригодилось умение шить. Заплечный мешок Персивиранса можно было починить. Мой был порван в клочья, а мешок Ланта – и того хуже. Из двух кусков рваной палатки кое-как удалось соорудить две торбы. И хотя я понимал, что надо торопиться, все же не поленился сделать отдельный мешочек, чтобы аккуратно сложить туда дневник Би и свечи Молли. Работая над ним, я поднял глаза и заметил, что Пер напряженно смотрит на меня. В руках у него был сновидческий дневник Би.
Он неуверенно протянул его мне:
– Кажется, это ее. Как здорово она рисовала! Это правда ее рисунки?
– Это мое! – рявкнул я. Вышло грубее, чем я хотел.
Я заметил боль в глазах мальчика и ощутил укол совести, когда брал дневник. Но мне стоило больших усилий не вырвать тетрадку у него из рук.
– Господин, если еще не поздно… Я бы хотел все-таки научиться грамоте. Может, однажды я сумею прочитать, что она тут написала.
– Это не для чужих глаз, – ответил я. – Но читать я тебя научу. И писать тоже.
Как мы ни спешили, время будто утекало сквозь пальцы. Когда мы закончили, тени гор уже накрыли нас, возвещая ранний вечер. Палатку Шута удалось свернуть в крохотный узелок. Увы, этого нельзя было сказать о теплых нарядах, которые собрали в дорогу Спарк и Шут. Шерстяные юбки и шали оказались куда тяжелее, чем я ожидал.
– Тюки слишком большие, – заметил Лант. Он говорил подчеркнуто ровным тоном, давая понять, что не жалуется. – Если мы хотим быть готовыми ко всему, тащить их на себе – не лучшая мысль.
Он был прав.
– Мы не будем тащить их на себе. Мы возьмем их за помочи, и они окажутся на той стороне вместе с нами. Мы не знаем, что нас там ждет. Может быть, Шут и Спарк живы и здоровы и им ничего не грозит. Может, ранены. Или в плену. Или… – Я чуть запнулся: – Или они вообще там не появились.
– Как Би, – тихо-тихо проговорил Пер. Потом расправил плечи. – А с нами такое может случиться? Что мы войдем в камень, но так и не выйдем?
– Может, – признал я.
– Тогда где мы окажемся? Что с нами будет?
Как описать им это состояние?
– Думаю, мы как бы… станем частью ее. Я ощущал такое, раз или два. Это не больно, Пер. На самом деле такая опасность грозит каждому начинающему магу Силы. Им кажется, будто она так прекрасна, что хочется забыть обо всем и раствориться.
– В чем раствориться?
– В потоке Силы. Я не знаю, как еще это назвать.
– И тогда мы сольемся с Би?
– А вот это вряд ли, парень. И прошу тебя, не надо больше об этом. Если хочешь, можешь остаться здесь. Я могу попробовать поговорить с Дьютифулом при помощи Силы и попросить его прислать магов, которые заберут тебя отсюда обратно в Олений замок. Но тебе придется подождать их не меньше двух дней, я думаю. На морозе, почти без еды. Да и медведь может вернуться. Но если ты все-таки хочешь остаться, твое право. Боюсь, я не смогу ждать тут, пока тебя заберут. Мне надо идти за Шутом и Спарк как можно скорее.
И так слишком много времени прошло. Мое нетерпение пуститься в путь уже сравнялось по силе со страхом за них.
Пер колебался. Вместо него заговорил Лант:
– На пути обратно в Олений замок можно потеряться точно так же, как на пути в Кельсингру. Я не испытываю желания идти ни туда, ни туда, но я пойду с тобой, Фитц.
– Я тоже, – сказал Пер.
Мы выстроились у камня. Я успел наспех пришить к мешкам по лямке. Теперь один висел у меня через плечо, а другой, набитый сверх меры, нес Пер, держа меня за левую руку. Лант положил правую руку мне на плечо. За его спиной висел самый тяжелый узел. Я никогда нарочно не учился проводить с собой других, не владеющих Силой, хотя и делал это несколько раз, когда не было другого выхода. Я дал волю своему Дару, чтобы в полной мере воспринять спутников – как они выглядят, как пахнут. Потом ощупал их Силой. Ни у того ни у другого не было таланта к магии Видящих, но почти в каждом человеке есть ее крохотная искорка. Я не мог передать им мысли, но постарался как бы обернуть их собственной Силой. Я не предупредил их, не дал возможности испугаться. Просто приложил костяшки правой руки, в которой сжимал меч, к камню.
Темнота. Крохотные огоньки, похожие на звезды, но не звезды. Пер передо мной, клянется в верности. Лант смотрит на меня, поджав губы. Я всей душой цеплялся за представление о них. Я окутал их собственной сущностью.
Дневной свет обрушился на нас. Холод пронзил меня, и каким-то образом я почувствовал, что нужно оставаться на ногах, отпустить руку Пера и защищаться.
– Берегись! – крикнул кто-то, когда я отскочил от Пера и поднял меч.
Тут мои глаза привыкли к свету, и я разглядел Шута, распростертого на мостовой у моих ног, и Спарк, которая пыталась выпутаться из плаща-бабочки. Мы шагнули в камень вечером, а вышли из него среди солнечного зимнего дня. Немало времени как в воду кануло, но меня больше встревожило то, что Шут и Спарк, похоже, тоже только что появились здесь. Пер налетел на меня, поднимаясь на ноги, и тут же шарахнулся в сторону. Его вырвало. Я хотел обернуться и посмотреть, как там Лант, но тут раздался рев.
Я резко обернулся, вскинув меч навстречу врагу. Но еще прежде, чем я увидел дракона, меня накрыло головокружительно мощным ощущением его присутствия в Даре. Он был огромный и мчался к нам с быстротой ветра. Я слышал, как его серебряные когти скрежещут о мостовую. Он выбрасывал вперед передние лапы, вцеплялся в камни и мощным прыжком продвигался вперед. Его шкура серебрилась, как мерцающая краска на ткани. Это вам не бешеная корова, это могучее, разъяренное создание.
Дракон снова взревел, оглушив меня странной смесью Силы и Дара:
Чужаки! 
Я не Баррич, который мощью своего Дара мог заставить каменного дракона рухнуть на колени. Я не стал кричать, просто встал поустойчивее у него на пути, крепко держа меч. Я бросал ему вызов, как зверь вызывает зверя на бой, выказывая пренебрежение чужой силой. Но к моему потрясению, он вдруг выставил вперед лапы и, со скрежетом проехав немного по брусчатке, остановился. Дракон хлестал хвостом, таким мощным, что мог бы, наверное, сносить деревья. Он запрокинул голову и распахнул челюсти. Глотка и пасть были ярких цветов, от пронзительно-оранжевого до ярко-алого. Он с силой втянул воздух, и я заметил, как вздулись две выпуклости, расположенные по бокам внутри его пасти. Я в ужасе замер, ожидая, что сейчас на нас обрушится то, о чем я только слышал: ядовитый туман, разъедающий плоть до костей. Но когда дракон вдохнул, что-то в его позе и выражении изменилось. Я не мог понять, что это значит. Злость? Растерянность? Он застыл, взъерошив шипастую гриву, и медленно повел головой на длинной шее. Дракон принюхивался к нам.
Я и прежде видел драконов. Я соприкасался разумом с Тинтальей, первой королевой-драконицей, вернувшейся в наш мир. Видел первый полет Айсфира, когда он вырвался из многовекового заточения в леднике. Видел, как спариваются драконы в воздухе, как они обрушиваются с неба на скот, оставленный в загоне в качестве подношения. Я слишком хорошо знал, как они сильны и как быстро могут оставить от могучего быка одни кости. И если против медведя от моего меча не было почти никакого проку, то против дракона он и вовсе был игрушкой. Лант вдруг резко шагнул вперед и встал рядом со мной. Он тоже вскинул меч, но клинок в его руке ходил ходуном.
– Жуть, – охнул Лант, однако не отступил.
– Полезай под него, – хрипло велел кому-то Пер за спиной у нас. – Ляг рядышком, и он укроет вас обоих. – Он подошел и встал по левую руку от меня, выставив нож, который носил на поясе. – Мы сейчас умрем, да? – спросил он. На последних словах голос у него сорвался.
Кто из вас – человек дракона? 
Когда драконы говорят, они говорят в том числе и вслух, однако звуки – далеко не вся их речь. Многие люди не понимают драконов, они слышат лишь фырчание и звериный рев. Я же разобрал слова, но не понял смысла. И остался стоять молча и неподвижно.
Я чую его. Чую того, кто избран драконом, которого мы долгое время считали погибшим. Вы явились сюда по его велению? 
Тут я догадался, что он унюхал. Драконову кровь Шута. Пер булькнул, словно его вот-вот стошнит. От Шута и Спарк не доносилось ни звука.
Я перевел дыхание и крикнул дракону:
– Мы не хотим ничего дурного! – И огляделся.
Дар предупредил меня, что к нам приближается кто-то еще, и вот он вышел на площадь. Выглядел он как порождение ночного кошмара. Высокий, с ярко-алой кожей и пылающими синими глазами, похожими на светящиеся сапфиры. Одет в струящийся балахон золотого цвета и широкие черные штаны. Длинные руки и ноги, вроде бы под стать его высокому росту, но пропорции не человеческие. Его боевая перевязь выглядела диковинно, однако меч, который он с шелестом извлек из ножен, был самым обычным. Это же Элдерлинг, точь-в-точь как те, что взирали на меня с гобелена на стене моей комнаты!
Он заговорил, широким шагом приближаясь к нам:
– Молодец, Арбук! Я так и думал, что эти чужаки недолго будут от нас бегать. А теперь мы заставим их ответить за…
Умолкнув на полуслове, он остановился и уставился на нас.
– Но это же не воры, за которыми я гнался! Эй, кто вы, как сюда попали и что вам нужно? Отвечайте, или я заставлю вас ответить кровью!
Он застыл в странной, незнакомой мне стойке с мечом.
Что ж, представимся. Сначала всегда стоит попробовать вежливость.
Я не стал убирать меч в ножны, но не стал и двигаться к противникам с угрозой. Порадовавшись, что поверх удобного теплого плаща на мне надет парадный, я поклонился – настолько вежливо, насколько это возможно с оружием в руках.
– Рад встрече с вами, почтенный. Мы – послы к королеве Малте и королю Рэйну, правителям державы Драконьих торговцев. Мы пришли из Шести Герцогств и были бы весьма благодарны, если вы проводили нас к их дворцу.
Он ждал нападения, и мой беззлобный ответ смутил его. Лант, уловив мои намерения, чуть опустил меч. Пер остался стоять с ножом наготове. От Спарк и Шута по-прежнему не доносилось ни звука, и я мог лишь надеяться, что какой-нибудь торчащий из-под бабочкового плаща палец не выдаст их.
Элдерлинг по очереди оглядел меня, Ланта и Пера. Конечно, смотрелись мы не слишком представительно, но я держался с достоинством и не опустил глаз.
– Как вы сюда попали? – резко спросил он.
Я осторожно уклонился от ответа:
– Почтенный, как вы, без сомнения, заметили, мы проделали долгий и нелегкий путь. В горах было очень холодно, и, ко всему прочему, на нас напал медведь. Мы просим лишь о встрече с королем и королевой Кельсингры. Ничего больше нам не нужно.
Я заметил, как он бросил взгляд на утесы гор, высившиеся за границами города. Я постарался вызвать в памяти все, что знаю о Кельсингре. Я уже был здесь однажды. В тот раз, странствуя в поисках Верити, я случайно провалился в камень Силы и очутился тут. Не поворачивая головы, я отыскал взглядом башню, в которой видел удивительную карту работы Элдерлингов.
Припомнив то немногое, что было мне известно, я решил рискнуть:
– Или же, если другие заботы не отпускают вас, мы можем и сами пройти к План-башне и подождать, когда ваши король и королева примут нас. Мы понимаем, что прибыли без предупреждения, и не надеемся, что правители смогут встретиться с нами немедленно.
Послышался топот сапог и, взглянув поверх плеча Элдерлинга, я увидел, что к нам приближается отряд солдат. Это были люди, не Элдерлинги, и оружие их выглядело куда более привычно. Четыре шеренги по шесть человек. Слишком много. Мечом эту битву не выиграть.
Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы оторвать взгляд от Элдерлинга. Я опустил глаза и медленно, словно бы неумело, убрал меч в ножны. И открыто улыбнулся, всем своим видом изображая безобидного посланника.
Подошел еще один Элдерлинг и встал рядом с драконом. Он был намного выше человека, но тоже казался карликом на фоне этого могучего создания. Кожа его была покрыта тонкой зеленой и серебряной чешуей. Элдерлинг поднял руку и коснулся плеча дракона.
Зеленый дракон вдруг резко сделал два шага вперед, снова втянул воздух и сказал:
Один из них заклеймен драконом. Я чую его.  – Гигантская голова на мускулистой шее повернулась в сторону. – Жив ли еще этот дракон? 
Голова качнулась в другую сторону, но взгляд сияющих серебряных глаз остался прикован ко мне.
Воинственный красный Элдерлинг прищурил глаза-сапфиры, разглядывая нас.
– Кто из вас человек дракона?
Что на это ответить? Пока я решил побыть честным.
– Я не понимаю, о чем вы говорите. Пожалуйста, если кто-нибудь отведет нас туда, где мы сможем подождать встречи с вашими правителями, то, уверен, все скоро разъяснится.
– Не сомневаюсь, – согласился он после долгого молчания, однако в его голосе не слышалось дружелюбия.

Глава 36. Гостеприимство Элдерлингов

Вот какими чертами должен обладать маг, используемый как гонец. Прежде всего гонцы должны пройти достаточное обучение Силе, чтобы зваться по меньшей мере подмастерьями. Из них следует выбирать самых самостоятельных. Самонадеянность и упрямство в таком деле только на пользу. Главное же качество посланника – чувство собственного «я». Отличить таких можно по самолюбованию. Тщеславная женщина или самодовольный мужчина всегда много думают о себе. Молодость и телесное здоровье также пригодятся на этой стезе. 
Гонцу надлежит служить не более трех лет, с перерывом на два года после каждого года службы. Назначьте ему определенный путь через столпы, и пусть он ходит по нему снова и снова. Так у него разовьется чувство места. Если маг знает, куда направляется, и узнаёт место сразу по прибытии, ему легче сохранять свой разум в неприкосновенности. 
Если маг достаточно талантлив, чтобы помогать пройти сквозь камни тем, кто не наделен Силой, то, прежде чем поручать ему такое дело, убедитесь, что он терпелив и ответствен. Пусть те, кого он ведет, отдыхают не меньше трех дней, прежде чем отправиться через камни дальше. 
Эрроу, маг круга Гентри, «Наставление о качествах гонца»

Продолжая притворятся послом, я отвесил ему поклон:
– Премного благодарны вам, почтенный. Я – принц Фитц Чивэл Видящий, мой спутник – лорд Лант Фаллстар, а это наш юный слуга, Персивиранс из Ивового Леса.
Пока я представлял их, Лант убрал меч в ножны и изобразил такой элегантный поклон с размахиванием полой плаща, какому мне в жизни не научиться. Я едва сдержался, чтобы не улыбнуться, когда Пер отважно попытался повторить этот фокус. Потом я показал на нашу сваленную в кучу поклажу.
– Не могли бы вы позвать кого-нибудь, кто помог бы отнести эти вещи? Медведь расправился с нашими стреноженными лошадьми и изрядно попортил сумки.
Я понимал, что играю в опасную игру. Сам я на месте Элдерлинга обрадовался бы возможности порыться в вещах чужаков, загадочным образом появившихся у Оленьего замка.
Но краснокожий лишь взглянул на нас сверху вниз с неодобрением, граничащим с омерзением:
– Мы не держим рабов. Если вы дотащили все это сюда, сможете протащить и чуть дальше.
– Прекрасно. – Я постарался скрыть облегчение. – И, господин, не окажете ли нам честь, назвав свое имя?
Так я попытался мягко напомнить ему, что смогу упомянуть оказанный им прием в разговоре с королевой. Но он не убрал меч в ножны, и мой вопрос его ничуть не смутил.
– Я генерал Рапскаль, командир ополчения Кельсингры. Соберите свои вещи, я провожу вас к нашим правителям.
Я покосился на дракона и его хранителя. Элдерлинг что-то сказал дракону и поспешил прочь. Дракон вдруг потерял к нам интерес. Он развернулся и тяжело потопал в другую сторону. В отдалении закаркала ворона.
А мы снова взвалили на себя свои мешки. Я не заметил никаких признаков бабочкового плаща и тех, кто под ним прятался, но не стал слишком старательно шарить взглядом по мостовой, опасаясь выдать их. Когда мы только появились из камня, я слышал голос Спарк. Возможно, это означает, что она перенесла путешествие неплохо. Тут я обнаружил, что одного самодельного мешка не хватает. Быстро оглядевшись, я понадеялся, что он скрывается под плащом, а не пропал в камне. В любом случае оно и к лучшему: без него я остался почти налегке и смог напустить на себя благородный вид, пока мы шли по улицам Кельсингры.
Для меня это был странный путь. Я поднял стены, однако город все равно стремился поведать мне о солнечном зимнем дне времен его юности. Вот мимо прошла группа людей – вероятно, торговцев из какого-то далекого города. Они старались держаться поближе друг к другу и шли быстро, глазея по сторонам. А вот из мясной лавки, где коптились на крюках куски убоины, выскочил юноша с полосой чешуи на лбу и кожистой бородкой, как у ящерицы. Торопливым шагом прошла девушка с корзинкой на согнутой руке. Среди призрачных людей ходили призрачные Элдерлинги, смеялись, торговались у прилавков. Я задумался, отчего так хорошо вижу их. Может, это благодаря Силе они кажутся мне почти настоящими? Тут двое прохожих внезапно сцепились в драке, и я машинально обошел их.
– Ясно. Ты их видишь, – коротко заметил Рапскаль.
Он не замедлил шага, и я не стал ему отвечать.
Интересно, как все это выглядит для Ланта и Пера? А еще интереснее, слышат ли шепот города люди-стражники, марширующие впереди, по сторонам и позади нас? Вдруг налетел порыв ветра, пахнуло звериным духом – это дракон поднялся в воздух, пролетел мимо и стал взбираться все выше в небо. Я не сумел прочитать его мысли, однако уловил намерения. Дракон летел на охоту, и на мгновение я ощутил страстное желание присоединиться к нему.
День был холодным, влажный ветер с реки пробирал до костей. Генерал Рапскаль шагал быстро – видимо, он не собирался жалеть усталых, нагруженных путников. Однако я успел заметить, что жителей в городе немного. На некоторых улицах я видел обитаемые дома, но на соседних царило давнее запустение и безлюдье. После странствий по дороге Силы я знал, что вещи, высеченные из камня с прожилками Силы, сохраняют форму и предназначение куда дольше, чем любые другие предметы, созданные людьми. Пусть ветер забрасывал на широкие улицы обломки веток и пыль, но ни одно семечко не пустило корни между камнями мостовой, ни одна лоза не смогла оплести или разломать потрескавшиеся после землетрясения стены. Даже простояв много веков покинутым, город помнил, что он – город, и, словно в насмешку над нынешними немногочисленными жителями, его воспоминания о прошлом, когда он был оплотом наук и искусств Элдерлингов, были куда ярче настоящего. Я старался подмечать все и сравнивал это с тем, какой считали Кельсингру Чейд и король Дьютифул. Если только сейчас мы не идем по окраинам более процветающих частей города, Кельсингра и Драконьи торговцы преуспевают вовсе не так хорошо, как стараются показать миру.
Как я и предполагал, нас привели к План-башне, широкие ступени и огромные двери которой явно создавались в расчете на драконов. Я заранее содрогался при мысли, что придется карабкаться по этой лестнице, однако нас проводили к предназначенным для людей ступеням по бокам от входа. Здесь было уже многолюдно – туда-сюда сновали горожане, на многих были наряды столь же яркие, как палатка Шута и балахон генерала, другие носили обычную шерстяную и кожаную одежду. Мимо прошел плотник с подмастерьем и тремя учениками, все они несли инструменты. Я окинул взглядом огромное изображение, украшавшее стену, и генерал с солдатами ввели нас в башню.
Мы оказались в огромном гулком зале. Тут было чище, чем мне запомнилось, и намного более пусто. А еще в помещении было тепло, и свет лился будто из ниоткуда. Я помнил этот зал заваленным обломками сгнившей мебели. Теперь руины прошлого убрали, и на освободившемся месте, где когда-то стояли сотни письменных столов, остался всего десяток. За столами сидели писцы, люди и Элдерлинги. Некоторые, кажется, всего лишь с усердием вписывали в колонки цифры, к столам других тянулись очереди из посетителей, терпеливых и не очень. Я испугался, что нам велят встать в одну из таких очередей, но вместо этого нас торопливо провели под весьма разнообразными взглядами публики к деревянной двери, за которой оказалось помещение поменьше.
Там все равно было слишком просторно для нашей скромной компании, зато тепло, и, как только мы остановились, Лант и Пер с облегчением сбросили на пол свою ношу. Повинуясь знаку командира, ополченцы встали вдоль стен.
Генерал Рапскаль подошел и встал передо мной:
– Я немедленно узнаю, желают ли король и королева видеть вас. Скажу откровенно: вы мне не нравитесь, и я посоветую правителям обращаться с вами исходя из худших подозрений, как того заслуживают нарушители наших границ.
Он повернулся и направился к выходу.
Я выждал, пока он сделает три шага, после чего заставил остановиться, добродушно поинтересовавшись:
– Нельзя ли нам попросить воды, чтобы умыться, и пройти куда-нибудь, где мы могли бы привести себя в порядок, прежде чем идти на встречу с правителями? Мы не хотели бы оскорбить их, явившись в неподобающем виде.
Он обернулся, наморщил лоб. Повинуясь его знаку, один из солдат подошел, чтобы торопливо с ним посоветоваться. Все решилось очень быстро.
– Капитан Перлинг позаботится о вас, пока меня не будет. Можете обращаться к нему с любыми просьбами.
И он, так и не попрощавшись, широким шагом вышел из комнаты. Его облегающие сапоги еле слышно прошелестели по каменному полу. Я с доброжелательной улыбкой повернулся к капитану.
– Когда Элдерлинг Сельден много лет назад навещал нашу страну, он описывал чудеса вашего города с пылким восторгом. Теперь я вижу, что он не преувеличивал. Не могли бы вы, добрый капитан, принести нам теплой воды, а также немного еды и питья, чтобы мы могли освежиться с дороги? Как вы понимаете, после того как на нас напал медведь, остаток пути дался нам нелегко.
Я следовал основному правилу Чейда: всегда действуй как человек, за которого себя выдаешь. Я – представитель Шести Герцогств, принц крови и имею право рассчитывать на соответствующее обращение. Хотя вначале я опасался, что с нами не станут церемониться, а то и вовсе бросят в темницу до тех пор, пока король и королева не найдут время решить нашу судьбу. Однако капитан, похоже, не разделял опасений своего командира на наш счет. Он отправил нескольких солдат за едой, вином и водой для мытья, предложил нам сесть и велел своим людям принести и поставить перед нами стол. Скамьи, на которые он указал нам, выглядели жесткими и холодными, однако стоило нам сесть, как они сделались теплыми и мягкими, как кушетки.
Это поразило нас до глубины души, однако скамьями дело не кончилось. На стол перед нами установили сосуд, украшенный изображением танцоров и растительным орнаментом. Туда налили холодную воду, но не прошло и минуты, как от нее пошел пар. Мы с радостью омыли в теплой воде замерзшие лица и руки и вытерли их мягкими полотенцами. Зато еда оказалась самой обыкновенной: мясо, корнеплоды, холодная птица и хлеб. Все это было приготовлено и подано весьма непритязательно. Однако мы все равно были счастливы утолить голод, а также отдать должное вину, пусть и кислому.
Стражи не спускали с нас глаз, но мы, не обращая на них внимания, попытались привести в порядок одежду и волосы. Поев и придав себе по возможности приличный вид, мы уселись на удобные скамьи и стали ждать. Мы ждали и ждали.
Наконец Персивиранс задал вслух вопрос, который не давал покоя всем нам:
– Как думаете, с ними все в порядке?
Я сделал вид, будто неправильно понял его:
– С королем и королевой Элдерлингов? Уверен, они постараются найти время, чтобы принять нас как можно скорее, и окажут нам такое же гостеприимство, какое мы оказали их посланцам в Оленьем замке. – Я изобразил заботливую улыбку. – Не стоит бояться, мой мальчик, сколько бы странным тебе ни показалось их обличье. У Шести Герцогств давние и крепкие связи с землями торговцев.
Лант во время моей речи согласно кивал, и Пер, похоже, уловил намек. Мы сидели и ждали. Казалось, это длится вечно. Тянулись часы, и я утешал себя тем, что снаружи не доносится звуков переполоха и тревоги. Может, Шут и Спарк сумели с толком использовать это время…
Я уже задремал, когда дверь наконец открылась снова. Вошел Рапскаль, а вместе с ним – Рэйн из Дождевых чащоб. Волосы его растрепались от ветра, и хотя он явно был Элдерлингом, он не отличался ростом и худобой своего военачальника. Должно быть, он старше, предположил я, хотя чешуя на лбу мешала определить возраст.
Рэйн вошел, взглянул на меня и повернулся к Рапскалю:
– Напрасно ты медлил, Рапскаль. Я поговорю с тобой об этом позже. – И зашагал к нам через комнату.
Я поднялся на ноги, и, к моему удивлению, Рэйн протянул мне руку. Я был готов к тому, что он пожмет мне запястье по нашему воинскому обычаю, но он пожал ладонь, как это принято у торговцев.
– Ведь это вы – принц Фитц Чивэл Видящий из Шести Герцогств? – уточнил он.
Я церемонно кивнул. Он так и не выпустил мою руку:
– Прошу прощения за то, что вас встретили так неучтиво. Я Рэйн Хупрус.
Я старался не выдать своего удивления. Пусть я и назвался принцем, я отнюдь не ожидал, что король станет пожимать мне руку как равному.
Наконец дар речи вернулся ко мне.
– Для меня большая честь встретиться с вами, король Рэйн. Это лорд Лант Фаллстар и мой слуга, Персивиранс из Ивового Леса.
Оба моих спутника уже были на ногах и низко поклонились.
Король все-таки отпустил мою руку и жестом указал на дверь:
– Я сожалею, что заставил вас ждать так долго. Моей супруге, Малте, пришлось уйти, чтобы встретить нежданных гостей, и она оставила меня разбираться в запутанных расчетах с одним из капитанов. Я приказал не беспокоить меня до тех пор, пока мы не закончим описывать товар, и так вышло, что ваше появление не отнесли к чрезвычайно важным делам, ради которых этот приказ можно было нарушить. Но довольно объяснений. Прошу вас, пройдемте в более удобные комнаты. Рапскаль, позаботься, чтобы нашим гостям приготовили покои и перенесли туда их вещи. Нет-нет, пожалуйста, оставьте сумки тут. Обещаю, их доставят в ваши комнаты в целости и сохранности. Пройдемте со мной, прошу вас.
То, что он совершенно отбросил всякие церемонии, встревожило меня. А вдруг наше неожиданное появление нарушает какие-нибудь условия или договоры, над которыми так долго и тщательно трудились Дьютифул и Эллиана? Идя следом за королем, я отчаянно попытался дотянуться до них Силой, но хор голосов из прошлого заглушал все. Безнадежно. Остается только не наговорить лишнего.
Рэйн вывел нас обратно в большой зал, а оттуда, к нашему удивлению, – на улицу, где уже смеркалось. Город был полон огней, и такого ночного освещения я не видел больше нигде. Услышав, как ахнул Пер, я понял, что это не мираж Силы – здания в самом деле испускали свет. Они сияли цветами драконов – золотым и синим, алым и травянисто-зеленым и желтым, как сердцевина ромашки. На стенах некоторых домов красовались световые узоры – лозы, стилизованные волны, спирали. Другие дома просто светились. Не нужно было искать и зажигать факелы, чтобы спуститься по ступеням на мостовую. Мне пришлось обуздать свою Силу, чтобы отогнать призраки Элдерлингов и разглядеть сквозь них куда менее многочисленных нынешних жителей. Король Рэйн быстро зашагал по улицам. Люди здоровались с ним, он в ответ кивал или махал рукой. На нас глазели, однако он не позволял никому задерживать или расспрашивать нас. В конце улицы возвышалось строение, куда скромнее План-башни, но притом намного больше и вычурнее, чем господский дом в Ивовом Лесу.
– Это наш Гостеприимный дом, – объявил король, указав на него. – Мы считаем, он замечательно подходит для приема гостей. Тут все сделано по людской мерке – двери меньше, потолки ниже. А вот в других домах и я порой чувствую себя маленьким и незначительным. – Он улыбнулся мне. – Что неизбежно, когда живешь бок о бок с драконами, сами понимаете. Прошу вас, пройдите со мной внутрь. Тут много удобных комнат. И еще мы зовем этот дом «тихим местом», потому что на втором этаже голоса Кельсингры шепчут не столь громко.
Он все так же быстро, как и шел, поднялся по лестнице к двери, и я постарался не отстать, хотя и очень устал. Вестибюль был обставлен в стиле, который, наверное, завезли из Удачного. Вокруг маленьких столиков стояло по нескольку стульев. Несмотря на обилие мебели, зал показался мне странно пустым, и я не сразу понял отчего: тут не было большого камина. И несмотря на высокие потолки и забранные желтоватым стеклом широкие окна, внутри было тепло. Я решил, что это еще одно проявление магии Элдерлингов. Не задержавшись в вестибюле, мы прошли в коридор и двинулись по нему дальше. Наши сапоги гулко стучали по каменному полу, мягкие подошвы короля чуть слышно шелестели. Миновав с полдюжины дверей, украшенных яркими узорами, он распахнул еще одну и жестом предложил нам войти.
Посреди комнаты стоял накрытый красивой скатертью стол, на котором были расставлены изящные тарелки и блюда. Стулья с резными спинками и мягкими зелеными подушками ждали нас. Картины на стенах выглядели для меня непривычно, но радовали глаз. На них угадывались темно-зеленые лозы в лесу и поверхность реки, но все казалось прорисованным не слишком тщательно. У стола стояла женщина и поправляла серебряные приборы. Услышав нас, она обернулась.
Малта, королева Драконьих торговцев. О ее диковинной красоте ходили легенды. Не узнать ее было невозможно. Ее вьющиеся волосы были не белыми, но золотыми, цвета сверкающих золотых монет. Тонкая чешуя обрамляла лоб, подчеркивая высокие скулы и волевой подбородок. Как и ее супруг, Малта была одета в просторное элдерлингское одеяние и свободные брюки. Мягкие туфельки без задников сверкали золотом. Малта шагнула нам навстречу, чтобы поприветствовать, – ткань ее наряда переливалась, меняя цвет от золотого до зеленого и обратно, когда она двигалась. Я на всякий случай опустился перед королевой на одно колено, и Лант последовал моему примеру. Она рассмеялась, и я сначала подумал, что это она надо мной, но потом проследил за ее взглядом и увидел, что юный Персивиранс, ошеломленный ее красотой, застыл позади нас, вытаращив глаза и распахнув рот.
Она снова посмотрела на меня и улыбнулась еще шире:
– Такой взгляд дороже любых богатых даров.
Тут Персивиранс вдруг грохнулся на колени. Глаза Малты блеснули, словно намекая на тайну, известную только нам двоим.
Она присела в реверансе передо мной:
– Принц Фитц Чивэл Видящий, ваш неожиданный визит – большая честь для нас. Однако у меня такое чувство, будто мы уже встречались. Надеюсь, вы простите генерала Рапскаля. Порой он бывает ужасно навязчивым и подозрительным. – Она повернулась к мужу. – Рэйн, дорогой, как видишь, я поставила на стол дополнительные приборы. Я была так рада, прочитав твою записку. Думаю, нам стоит пригласить за этот стол всех нежданных гостей одновременно. – И она вновь перевела свой искрящийся взгляд на меня. – Принц Фитц Чивэл Видящий, вы верите в совпадения?
– Мне случалось слышать о нескольких, весьма странных, – ответил я.
Я понимал, что иду по тонкому льду, и приготовился переиграть свою историю в любое мгновение. Улыбаясь, я оглянулся и посмотрел на Ланта и Пера, надеясь, что они поймут мое предупреждение.
– А как вам такое совпадение? – спросила королева Малта с улыбкой, и в дальнем конце комнаты открылась дверь.
Вошла Спарк – причесанная, с аккуратно уложенными волосами. Ее щеки рдели, а черная кружевная верхняя юбка леди Тайм шла ей куда больше, чем старой склочнице. А следом за ней вошел… Шут? Лорд Грей? Нет, вошла Янтарь. Янтарь, какой я ее и представить не мог. Бабочковый плащ элегантно ниспадал с узких плеч. Короткие волосы Шута были умащены и завиты, бледные губы и щеки подкрашены. Я знал, что серьги у него в ушах сделаны из стекла, но они сверкали, как бриллианты, и выглядели так же убедительно, как напомаженный рот и подведенные черным глаза. Мальчик, которого я знал с детства, исчез без следа. Ничего не осталось от придворного шута короля Шрюда. Я смотрел на своего друга во все глаза, и мне казалось, будто меня предали. Как он мог полностью перевоплотиться в совершенно незнакомого мне человека? Неуверенность бездонной пропастью разверзлась во мне, и это было больно. Я чувствовал себя обманутым.
Но у меня не было времени на сантименты. Представление началось, и надо было понять, какова моя роль. Янтарь вошла, чуть касаясь пальцами руки в перчатке плеча Спарк, служившей ей поводырем.
– Ах, госпожа, они здесь! – воскликнула Спарк, завидев нас. – Принц Фитц Чивэл, и лорд Лант, и даже Пер. Кажется, никто из них не ранен!
При этих словах рука Шута вспорхнула с плеча Спарк, и он совершенно женским жестом порывисто поднес ее к накрашенным губам, чуть приоткрывшимся в изумлении.
Отыскав взглядом мой силуэт, он воскликнул голосом Янтарь:
– О Фитц! Лант и Персивиранс! Вы целы! Какое облегчение узнать, что вы не пострадали! Спасибо, спасибо тебе, королева Малта, что вы нашли и спасли их! Я навеки у вас в долгу!
– Это правда, в долгу, – тихо сказала Малта.
Неужели Янтарь забыла, что королева выросла в семье торговцев Удачного и для нее любой обмен – либо сделка, либо соглашение или уговор?
Но тут Малта добавила:
– Как и я вместе со всем Удачным в долгу у тебя. Я считаю, долг может быть взаимным, как данное друг другу слово.
Лант все-таки унаследовал кое-что от Чейда. Он сохранил горделивый вид и не разинул рот от потрясения. Персивиранс очень старался – он изобразил приступ кашля, чтобы потупиться и спрятать лицо. Я же отчаянно хотел понять, что именно Шут наговорил Малте. Я заявил, что мы – послы Шести Герцогств и спустились с гор. Противоречат ли наши истории друг другу, а если да, то как бы их совместить?
Король Рэйн выглядел озадаченным и не пытался это скрыть. Малта многозначительно посмотрела на него, и я понял, что именно она будет решать нашу судьбу.
– Прошу к столу. Давайте поедим, а потом посмотрим, чем мы можем помочь вам в ваших странствиях.
Рэйн помог сесть королеве и занял место во главе стола. Нас усадили рядом. Слуга, на вид совсем человек, увел Спарк и Персивиранса туда, где их ждал отдельный стол. Спарк ушла как ни в чем не бывало, а Пер несколько раз беспомощно оглядывался на меня даже после того, как я кивком разрешил ему идти.
Когда дверь за ними закрылась, король Рэйн обвел нас взглядом и воскликнул:
– Я страшно голоден! Надеюсь, вы простите, если мы обойдемся за столом без лишних церемоний. – Он посмотрел на Янтарь и с улыбкой добавил: – Даже после стольких лет так странно слышать, когда нас зовут королем и королевой. – Обратившись ко мне и Ланту, он пояснил: – Сатрапия много лет вымогала деньги у Удачного, и мы, выросшие в семьях торговцев, не возьмем в толк, почему всем кажется, что мы должны были выбрать монархию. Однако внешний мир предпочитает видеть нас королевством. Уверен, вы меня понимаете.
Я отчаянно рылся в памяти. Точно, Кетриккен как-то раз говорила что-то такое… Точно так же как ее растили Жертвенной для своего народа, но в других странах считали принцессой Горного Королевства, так Рэйн и Малта, известные как король и королева Дождевых чащоб, на самом деле всего лишь главные представители торгового союза.
Я вежливо кивнул, Лант улыбнулся. «Король» взял блюдо, положил еды себе на тарелку и передал блюдо «королеве». Каждый из нас брал понемногу и передавал блюдо дальше. Одна перемена следовала за другой, и хотя пища была куда лучше, чем та, которой нас потчевали в башне, ей было далеко до яств, которые подали бы по такому случаю в Оленьем замке. Когда доходила очередь до Янтарь, Лант, подавшись к ней, рассказывал, что лежит на блюде, и, если она выражала желание попробовать, накладывал ей на тарелку. Это заставило меня переменить мнение о нем к лучшему.
Рэйн с улыбкой оглядел нас:
– Давайте сначала просто поедим, хорошо?
– Конечно! – ответила Янтарь за всех нас. – Торговаться следует на полный желудок, как всем известно.
– Так вы хотите заключить сделку? – улыбнулся ей Рэйн. – А я думал, принц Фитц Чивэл и его спутники пришли как послы Шести Герцогств.
– Послы, которые желают заключить сделку. Но не будем пока об этом, лучше поедим и выпьем как старые добрые друзья. – Янтарь, перебрав пальцами по столу, нащупала бокал с золотистым вином и подняла его. – За встречу друзей! – провозгласила она, и все выпили.
Поставив бокал, она добавила:
– Я так надеялась повидать Фрона, пока мы тут. С ним ведь все хорошо?
Малта перестала жевать кусок мяса. Янтарь невинно улыбалась, но я чувствовал, что ее стрела попала в цель, хоть и не понимал, зачем был нужен этот выстрел.
После мгновения неловкого молчания Рэйн сказал:
– Здоровье Фрона по-прежнему очень хрупкое. Возможно, он присоединится к нам, когда мы поедим, если будет достаточно хорошо себя чувствовать.
– Печально это слышать, – мягко сказала Янтарь. – Последняя весточка о нем дошла до меня много лет назад. Тогда, как я помню, он шел на поправку.
– Это было давно, – тихо сказала Малта.
Иногда бывает так, что звонят в один колокольчик, а другой начинает тихо гудеть, словно сопереживая ему. Мое отцовское сердце эхом откликнулось на потаенную боль в голосе Малты, и мне захотелось, чтобы Янтарь оставила ее в покое. Что-то очень нехорошее творится с ее ребенком. Я бы ни за что не стал использовать его как козырь, пытаясь сторговаться, и не понимал, к чему клонит Янтарь.
Рэйн с легкой язвительной ноткой заметил:
– Удивительно, как до тебя вообще дошла эта весть.
Янтарь еле заметно пожала плечами. Ее пальцы порхнули над тарелкой, чуть коснувшись еды на ней, а потом она ловко, словно не была слепой, отрезала от маринованного фрукта кусочек и отправила в рот. Плоды были незнакомые, и я очень осторожно попробовал их, пока она говорила.
– Это было. Сами знаете, как передаются слухи среди друзей, из уст в уста… Помните Йек, с которой мы ходили на Совершенном?
А, тонко придумано! Я догадался, откуда у Янтарь такие сведения. Йек была одним из немногих шпионов в обширной паутине Чейда, кого я знал. И хотя новости устарели, возможно, Шут вычитал их в свитках Чейда. Но он же слепой! Значит, ему сказала Спарк. Или Эш. Так или иначе, бывший ученик Чейда теперь всей душой предан Шуту, раз ворует для него не только драконью кровь, но и ценные сведения. Я не знал, радоваться мне, что у Шута появился столь верный союзник, или горевать, что у Чейда увели такое сокровище.
Малта задумчиво нахмурилась, чешуя у нее на лбу блеснула отраженным светом.
– Что-то не припоминаю. Возможно, мы не встречались.
– Она вела большую часть моих дел после того, как мне пришлось покинуть Удачный.
– Ах да! Теперь вспомнила. Выплаты по ссуде шли через нее.
Янтарь кивнула.
– Мы не забыли, – сказал Рэйн. – Тогда, под конец войны с Калсидой, очень трудно было найти деньги. Многие из потомственных торговцев лишились кораблей и стад. Когда ты одолжила нам бо́льшую часть своей доли сокровищ Игрота-пирата, это помогло многим жителям Удачного заново отстроить разрушенные дома. Даже татуированные смогли начать жизнь заново здесь, в чащобах.
– И это было весьма благоразумно с твоей стороны, – добавила Малта, явно желая напомнить, что щедрость Янтарь хорошо окупилась. – Мы еще много лет выплачивали тебе долг.
Теперь я наконец понял, откуда взялся поток богатства, благодаря которому лорд Голден не жалел денег за игорными столами. Доходы от вложений в Удачном Шут легкомысленно спускал в Баккипе. Он ведь знал, что скоро умрет, и не видел смысла беречь капиталы. Я порадовался, что мне довелось узнать еще кусочек скрытых от меня жизней Шута. Я улыбнулся Янтарь, сидевшей на другом конце стола, и она каким-то образом почувствовала это, потому что вызывающе улыбнулась в ответ.
– Это помогло мне пережить трудные времена, – ответила Янтарь в тон королеве.
Малта осторожно заговорила:
– Прости, но я не могла не заметить, как изменили тебя годы, что мы не виделись. Мне очень жаль, что ты потеряла зрение. И я не знала, что ты соприкасалась с драконами достаточно тесно, чтобы преобразиться.
За этим замечанием тянулся целый обоз, нагруженный невысказанными вопросами. Я ждал.
– Я ведь обещала, что расскажу мою историю, когда только пришла к тебе, и с тех пор ты так терпеливо ждешь. Что ж, после еды я поведаю обо всем.
Ага, выходит, я не единственный, кого Шут кормит обещаниями рассказать все как-нибудь потом.
До конца ужина больше ничего особенного не произошло. Лант помалкивал, только поблагодарил хозяев за ужин и похвалил еду. Я мало что смог к этому прибавить. Я то и дело чувствовал на себе изучающий взгляд Рэйна и изо всех сил старался вести себя, как подобает принцу Видящих, в то же время гадая, что наплела обо мне Янтарь.
Когда мы закончили трапезу, слуга унес тарелки и поставил на стол бренди и бокалы, а также несколько чайников с разными пряными чаями. Бренди был из Песчаных пределов, земли Шести Герцогств, – возможно, хозяева хотели сделать нам комплимент, подав его. Я с удовольствием и искренней благодарностью взял себе небольшой бокал. Рэйн хотел было что-то сказать, но тут дверь отворилась, и в комнату вошел дряхлый от старости Элдерлинг. Он шел медленно, опираясь на слугу и трость, продвигаясь к нашему столу крохотными осторожными шажками и тяжело дыша носом. Волосы его были золотыми, как у Малты, а чешуя – синей, как у Рэйна. И все равно я не поверил своим ушам, когда Малта со светской веселостью сказала:
– А вот и Фрон зашел пожелать нам доброй ночи.
Янтарь не могла его видеть, но, должно быть, слышала его сопение и старческие шажки, когда Фрон подошел к столу и опустился на стул. Слуга с поклоном спросил, чего ему налить, бренди или чаю.
– Чаю… пожалуйста…
Мы все невольно ахнули от изумления, поскольку голос выдал его. Я посмотрел на него по-новому. Глаза Фрона были ярко-синие, а чешуя – синяя и серебристая, причем эти два цвета соединялись не как попало, словно у пятнистого кота, а складывались в сложный и причудливый узор. Казалось, этот искусный орнамент нанесли нарочно, как татуировку. Но лиловый оттенок губ и темные круги под глазами не были частью этого узора. Фрон. Сын Малты. Не старик, а юноша, состарившийся из-за болезни.
Малта подошла и встала рядом с сыном. Протянув руку, она указала ему на нас:
– Принц Фитц Чивэл, лорд Лант, леди Янтарь, рада представить вам нашего сына, Ефрона Хупруса.
Я встал, подошел к нему на два шага и поклонился. Стоило мне приблизиться, как я ощутил его присутствие в Даре, словно громкий звон. Он протянул мне руку, я протянул свою. И к моему удивлению, Фрон пожал мне запястье воинским жестом, принятым у нас в Шести Герцогствах. Несмотря на растерянность, я ответил тем же. В тот миг, когда наши руки соприкоснулись, я ощутил его присутствие словно бы вдвое ярче. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного. Ощущение было не из приятных, однако сам Фрон, похоже, ни в малейшей степени не подозревал о том, что вызывает его. Дракон и мальчик, мальчик и дракон ломились в мой разум, как пронзительный гул колокола. И еще громче, перекрикивая их, звенело ощущение неправильности, кошмарной, страшной неправильности в его теле. Он был слаб, голоден, он едва дышал и обессилел от этой неправильности. Это было совершенно невыносимо, я безотчетно потянулся и коснулся порока.
Мальчик ахнул. Голова его упала на грудь, и на мгновение он замер. Мы с ним окаменели, как были, обхватив друг друга за запястье. Я попытался поддержать его за плечо свободной рукой, и мальчик повис на мне. А я уже не мог отпустить его, потому что сквозь меня хлынула Сила.
Однажды, много лет назад, мы с Ночным Волком видели, как вешние воды прорвали ледяной затор на горной реке. С ревом и грохотом вода взломала плотину, и белая застывшая река в одно мгновение стала бурой от взбаламученного ила, веток и даже стволов деревьев, несущихся вниз по склону в бурном потоке. Вот так и поток Силы, который я постоянно ощущал вокруг в Кельсингре, который ревел и не давал мне докричаться до Неттл, внезапно нашел слабое место. Он хлестал сквозь меня, могучий и чистый, бурлящий от возможностей сделать мир совершенным. Радость, даруемая Силой, переполнила мой разум, чувства и тело. Мальчик придушенно всхлипнул, и возможно, я вторил ему.
– Фрон! – испуганно закричала Малта, и Рэйн вскочил на ноги.
Я ежился, словно от ледяного ветра, а перед моим внутренним взором тело Фрона становилось таким, каким ему надлежало быть. Где-то очень далеко удивленно вскинулась драконица Тинталья. Разве это не ее дело – придавать форму этому человеку? Но потом она выбросила меня из головы, как драконы и поступают обычно с людьми, и исчезла из моего восприятия.
А Фрон поднял голову и воскликнул:
– Что это было? Так здорово! – И потрясенно добавил: – Я могу дышать! Мне больше не больно дышать, и не надо нарочно стараться ради каждого вдоха! Я могу дышать и разговаривать!
Он вдруг отпустил мою руку и в четыре широких шага пересек расстояние между ним и встревоженным отцом. Рэйн обнял сына.
А меня тем временем слегка повело. Лант, чего я совсем не ожидал от него, подскочил ко мне и подхватил под локоть.
– Что сейчас произошло? – шепотом спросил он, но я смог только помотать головой в ответ.
Фрон вырвался из объятий отца и снова повернулся ко мне. Он вздохнул полной грудью и вдруг завопил от облегчения.
– Это ты сделал? – спросил он. – По-моему, это сделал ты, хотя чувство было такое же, как когда мне помогала Тинталья. Она иногда так делает. Но ее не было уже… пять лет, да? Да, последний раз она правила меня пять лет назад.
Он согнул и разогнул длинные пальцы, и я догадался, что драконица каким-то образом возвращала ему способность пользоваться руками.
Малта беззвучно плакала, слезы ручьями лились по ее щекам. Фрон кинулся к ней, обнял и попытался поднять и закружить, но не сумел. За много месяцев, когда он едва мог дышать, силы его истощились.
Но теперь он улыбался:
– Мне стало лучше, мама! Мне так хорошо уже много лет не было! Не плачь! У нас еще осталась еда? Теперь я смогу жевать и глотать, не задыхаясь! Больше никаких супов! Я хочу что-нибудь, что можно жевать! Или даже грызть! Есть у нас что-нибудь погрызть?
Малта громко рассмеялась и вывернулась из его объятий.
– Я принесу! – крикнула она, внезапно превратившись из царственной красавицы-Элдерлинга в обычную маму мальчика. И бросилась к дверям, на бегу распоряжаясь, чтобы принесли мяса, и поджарили свежего хлеба, и что-то еще, что я уже не расслышал.
Я обернулся и увидел, что позади меня стоит Рэйн, широко улыбаясь сыну.
Он перевел взгляд на меня:
– Не знаю, зачем вы пришли. Не знаю, что вы сделали, хотя уловил какое-то смутное эхо. Почти такое же ощущение, как от Тинтальи, той, что коснулась меня и сделала Элдерлингом. Как вам это удалось? Я думал, только драконы могут подобным образом придавать нам форму.
– У него много талантов, – сказала Янтарь.
Она поднялась и, чуть касаясь кончиками пальцев кромки стола, обошла его и встала рядом с нами. Лант тут же уступил ей место подле меня. И она взяла меня за руку до ужаса знакомым жестом. Молли. Так всегда брала меня за руку Молли, когда мы с ней бродили по торговым рядам и она хотела привлечь мое внимание или просто прикоснуться ко мне. Совсем не так брал меня за руку Шут в те времена, когда мы ходили куда-то вместе. Но теперь он был Янтарь и собственническим жестом положил тонкую кисть на мое предплечье. Я заставил себя стоять смирно и не дергаться. Как лошадь под седлом непривычного наездника, подумал я и обуздал порыв сбросить руку. Я не знал, что за игру затеял Шут, и не хотел путать ему карты.
Я мягко сказал:
– Это было исцеление Силой. Но произошло оно скорее само, чем по моей воле. А теперь мне нужно присесть.
– Конечно, – кивнула Янтарь, а Лант быстренько пододвинул один из пустовавших до этого стульев.
– Похоже, вам не помешает выпить, – услышал я голос Рэйна.
Он взял мой бокал, налил туда щедрую порцию бренди и поставил передо мной. Я даже сумел поблагодарить. Я чувствовал себя так, будто упал в быструю и глубокую реку, течение подхватило меня, долго крутило и вертело, а потом выбросило на берег. И этот поток никуда не исчез, он был здесь, невыносимо близко, он струился сквозь меня, доставляя беспредельное наслаждение. «Помоги мне вернуться!» – сказал когда-то Верити. А рядом со мной теперь не было никого, кто мог бы меня увести. Да я и не очень-то хотел, чтобы кто-то помогал мне, не хотел уходить. Поток силы, бурлящий мощью и наслаждением, манил меня. Почему я должен отвергать его? Я отгородился от него стеной, но это было все равно что пытаться перегородить реку земляной запрудой. Так ли уж я хочу прятаться от этой реки?
За спиной у меня стояла Янтарь. Ее руки легли мне на плечи и удержали меня. Я перевел дыхание, и мои стены устояли. Я отверг искушение.
Вернулась Малта с тарелкой плоского желтого печенья. За ней двое слуг несли жареную птицу и гору оранжевых кореньев, которые мы ели на ужин. При виде еды мальчик разулыбался, и его отец расхохотался, глядя, как Фрон кинулся к столу. Не медля ни секунды, он впился зубами в печенье, такое хрустящее, что можно зубы сломать, и принялся грызть его с нескрываемым удовольствием. Слуга с улыбкой положил ему на тарелку толстый кусок мяса и горку овощей.
Мальчик заговорил с полным ртом, повернувшись ко мне:
– Я не мог так есть уже больше года. Глотка сделалась совсем узкой, когда я глотал, ее прямо огнем жгло. Суп… Я мог проглотить только жидкий суп. И больше ничего.
– У тебя были… Это, вообще-то, нормально – для дракона. Они росли, как будто… – Мне было неловко говорить об этом. Я уже видел раньше то, что причиняло ему такие неудобства. В распахнутой пасти зеленого дракона. – Пазухи, – выдавил я. – Где вырабатывается яд, наверное. Они росли у тебя в горле.
– Что вы сделали? И каким образом? – Малта смотрела на меня с изумлением. С изумлением на грани страха.
Янтарь ответила за меня:
– Принц Фитц Чивэл обладает магией Видящих. Магией, талант к которой передается по наследству в королевской семье. Он умеет исцелять.
– Иногда, – поспешно добавил я. – Очень редко.
Я взял бокал с бренди. Рука уже почти не дрожала, и я смог поднять его и сделать небольшой глоток.
– Пожалуй, давайте-ка все устроимся поудобнее, – медленно проговорил Рэйн. – Мне бы хотелось услышать рассказ леди Янтарь, узнать, зачем вы пришли. И каким путем.
Янтарь незаметно стиснула мои плечи, призывая помалкивать. Точно так же делала Молли, когда опасалась, что я предложу слишком высокую цену на рынке.
– Я с превеликим удовольствием расскажу вам все, – сказала Янтарь, и я почел за благо предоставить это ей.
К моему облегчению, она убрала руки с моих плеч, и мы снова расселись вокруг стола. Лант вернулся на свое место и остался на удивление молчаливым.
Шут заговорил. Это была история женщины, твердо стоящей на земле и знающей свою выгоду. Вначале она сообщила, что мы с ней старые друзья.
– Я догадалась, – сказала Малта. – С первого взгляда на принца Фитца Чивэла у меня возникло чувство, будто я его уже где-то видела. – И она улыбнулась мне, словно в ее словах была скрыта понятная только нам двоим шутка.
Я ничего не понял, но улыбнулся в ответ.
Янтарь вела рассказ, танцуя вокруг правды. По ее словам, она вернулась в Баккип и стала жить на широкую ногу на деньги, которые переправляла ей Йек. Пожалуй, на слишком широкую. Бренди лился рекой – тут она отпила бренди из Песчаных пределов, – и ни карты, ни кости, ни кегли не благоволили ей. Спустив на ветер все состояние, Янтарь решила вернуться на родину, чтобы повидать родных и друзей. Но там ее поджидали давние враги. Они захватили дом ее предков и взяли в плен семью. Они пленили и пытали ее. Ослепление – не самое страшное из того, что с ней сделали. Потом она смогла бежать. Она бежала к тому, кто отомстит за нее и поможет освободить тех, кто остался в плену. К Фитцу Чивэлу Видящему, столь же сведущему в науке убивать, как и в искусстве исцелять.
История заворожила всех, даже Ланта. Я запоздало догадался, что он до сих пор мало что знал о Шуте и потому ловил каждое слово этой перекроенной на новый лад правды. Фрон таращился на меня с юношеским восхищением. Рэйн слушал, поставив локоть на стол, опираясь подбородком на ладонь и прикрыв пальцами рот. Я не догадывался, о чем он думает, но Малта кивала словам Янтарь и без возражений принимала все, что та говорила обо мне. Я старался не выдать своих чувств, однако в душе отчаянно желал, чтобы Янтарь расхваливала меня не столь вычурным образом.
Поэтому, когда Шут прервался, чтобы снова отпить бренди, слова Малты застали меня врасплох:
– Есть и другие дети, – сказала она, глядя мне в глаза. – Их немного. В Кельсингре редко рождаются дети и еще реже остаются в живых. Если бы вы сумели помочь им так, как помогли Фрону, мы бы почти все на свете…
– Малта, он же гость… – с упреком перебил ее муж, но Малта продолжала, не дав ему договорить:
– Эти дети мучаются день за днем, а с ними страдают их родители. Разве я могу не попросить о помощи?
– Понимаю, – быстро сказал я, опередив Шута. – Но не могу ничего обещать. То, что Янтарь назвала исцелением, на самом деле… я как бы подправляю что-то, чтобы встало на место, чтобы работало, как нужно. Может быть, это не навсегда. Может быть, я не смогу помочь другим детям.
– Мы хотели бы… – начала Янтарь.
Но я грубо перебил ее:
– Нам ничего не нужно в обмен на помощь детям. Детские жизни – не предмет для торга.
– Мы хотели бы, – невозмутимо продолжала Янтарь, – отложить переговоры о сделках и наших потребностях до тех пор, пока Фитц Чивэл не сделает все, что сумеет, чтобы помочь детям. – Она повернула голову и обратила на меня невидящий взгляд. – Тут и говорить не о чем.
Однако этими словами она напомнила Малте и Рэйну, что мы можем и передумать. Я, как мог, старался смотреть, а не таращиться на Малту. Она медленно кивнула и переглянулась с мужем. Смысл этого обмена взглядами остался для меня загадкой. Фрон все еще ел.
Я рассеянно предупредил его:
– Не налегай. Дай телу время привыкнуть, что ты теперь будешь есть больше.
Он остановился, не донеся вилку до рта.
– Я так давно не ел досыта, – объяснил он.
Я кивнул:
– Но как бы ты ни изголодался, твой желудок сразу многого не выдержит.
– Это правда. Поверь, я знаю, о чем говорю, – печально добавила Янтарь.
Я посмотрел на Малту и Рэйна, спохватившись, что говорил с их сыном, будто с собственным. Малта смотрела на меня с мольбой. Рэйн прятал глаза, словно стыдился выдать надежду.
Я не хотел вмешиваться, но предложил помощь. Я ведь знал, что это такое, когда с твоим ребенком что-то до ужаса неправильно. Я знал, как это больно. Родители готовы на все, лишь бы помочь беде.
– Не знаю, смогу ли я помочь всем. Может быть, вообще никому не смогу. Но я готов попытаться, – сказал я, постаравшись подавить дрожь в голосе.
Это была не просто неуверенность. Я знал, и это знание пугало, что Сила внутри меня течет каким-то непривычным образом. Может, дело в самой Силе? Может, здесь, в Кельсингре, она какая-то другая, более крепкая, густая, что ли… Или дело во мне? Что, если преграды между мной и Силой рушатся? Я коснулся Фрона, мальчика, которого видел впервые в жизни, и исцелил его с такой легкостью, с какой это мог только Олух. Нет. Не исцелил, напомнил я себе. Исправил, подогнал в нем одно к другому. Хотя раньше не имел понятия, каким образом должно быть устроено тело юного Элдерлинга. Я вдруг пожалел, что согласился помочь. А вдруг я в следующий раз вместо того, чтобы исправить, только сломаю что-нибудь? И что будет с нами, если Фрон рухнет, задыхаясь, к моим ногам и умрет?
– Я так и не закончила свой рассказ, – мягко нарушила молчание Янтарь.
Я прямо-таки неприлично вытаращился на нее. Шут никогда не рассказывал ничего по доброй воле. Неужели Янтарь и правда другой человек?
– А разве это было еще не все? – спросила Малта, словно не веря своим ушам.
– Осталось совсем немного. Не буду вдаваться в подробности, чтобы не мучить вас, а главное, Фитца Чивэла. Тюремщики лишили меня зрения – эти люди знали, что я могу попросить о помощи своего старого друга. – Она умолкла ненадолго, и внутри меня все перевернулось. Нет, не может быть, он не скажет этого… Она сказала. – Они выманили Фитца Чивэла из дома. И когда его не было, напали на его жилище, воспользовавшись помощью калсидийских наемников. О командире этих наемников вы, возможно, слышали. Он зовет себя «герцог Эллик».
Рэйн скрипнул зубами так громко, что я услышал. Малта побледнела под алой чешуей. Малиновые чешуйки на белой коже выглядели чарующе и страшно. Знала ли Янтарь, какое впечатление произведут ее слова?
Она продолжала:
– Они взломали двери, подожгли амбары и конюшни. Они убивали, грабили и насиловали. И похитили дочь Фитца Чивэла. Девочку девяти лет от роду. А еще ее старшую родственницу. Леди Шайн смогла сбежать от похитителей, пусть и пострадала. Но крошка Би, дитя, которое нам обоим было дороже жизни… Ее больше нет.
Вот так, просто и прямо. Казалось, я должен был бы уже привыкнуть к этой боли. Я слишком глубоко погрузился в нее, чтобы рвать и метать, кричать и плакать. Но я поймал себя на том, что вцепился обеими руками в край стола, пытаясь не подать виду, какая буря бушует внутри меня.
– Ее больше нет, – слабым голосом повторила Малта.
– Она исчезла навсегда, – сказала Янтарь.
Рэйн заботливо наполнил бокал синего стекла золотым бренди из Песчаных пределов и пододвинул ко мне. Я знал, что это не поможет, но не хотел обижать его отказом. Напрасно я взял тот бокал. Я ведь и так слишком много выпил за слишком короткий срок. Я заглянул в бокал, поболтал бренди, и мои мысли унеслись в прошлое, к Верити. Как часто он вот так же расплескивал бренди по стенкам стакана? Что он там видел?
Ничего, Фитц. Совершенно ничего. Пей свой заменитель храбрости и иди вперед. Другого пути для нас нет. 
Я поднял глаза, прислушался… Нет, померещилось. Я опрокинул бренди в глотку.
– Дети – не предмет для торга, – подтвердил Рэйн и посмотрел на королеву. – Но я даже представить не могу, как выразить всю глубину нашей благодарности. – Он помялся и неловко добавил: – И надежду, что вы сможете помочь остальным. Понимаю, вам, наверное, кажется, что нас обуяла жадность, но прошу вас, позвольте мне созвать родителей этих детей и переговорить с ними сегодня вечером. Сказать им, что, возможно, вы сумеете им помочь… Скажем, завтра… – Он умолк, не договорив, и вопрос повис в воздухе.
А меня вдруг охватило сладостное предвкушение. Это потрясло меня.
– Я не могу ничего обещать, – осторожно повторил я.
Янтарь вдруг вмешалась в разговор:
– Принцу Фитцу Чивэлу надо хорошо отдохнуть, прежде чем пытаться помочь другим. Эти исцеления дорого ему обходятся, хоть и трудно объяснить почему. – Она немного помолчала, потом, будто собравшись с духом, предупредила Рэйна: – И когда будешь говорить с родителями, будь с ними честен. Иногда бывает так, что попытка исцеления дорого обходится и для больного. Я знаю это по собственному опыту. Попросите их крепко подумать, хотят ли они рисковать.
– И еще есть генерал Рапскаль, – с тревогой добавила Малта. – Ему это не понравится.
– Ему вообще мало что нравится, – невесело рассмеялся Рэйн. – А драконам эта затея вряд ли будет интересна. Их сейчас в городе не так много. Большинство улетели в теплые края – то ли до весны, то ли до конца года, то ли лет на десять. Они не считают время, как мы.
– Они совсем не думают о детях, которым надо придать форму или помочь на пути преображения, – с ноткой горечи сказала Малта. – Тех из них, кто обделил вниманием своих подопечных Старших, конечно, вскользь выразят сожаление.
Я не очень хорошо понимал, о чем идет речь, но возможность отдохнуть и побыть одному манила меня так, что описать невозможно. Должно быть, утомление отразилось у меня на лице, потому что Малта добавила:
– Думаю, для вас и ваших слуг уже приготовили комнаты. Я позабочусь, чтобы ничто не нарушало ваш покой.
Она взглянула на мужа, и тот кивнул:
– Обещаю, что предостерегу родителей, чтобы не возлагали на вас слишком больших надежд. И дам ночь на размышление: позволить вам попробовать помочь их детям или нет.
Янтарь указала на меня подбородком:
– Возможности принца Фитца Чивэла не безграничны. Он не смог вернуть мне зрение, однако исцелил прочие раны.
Малта кивнула:
– Мне больно было узнать, что с тобой так жестоко обошлись. Ты рассказала, что произошло, но так и не объяснила, почему сделалась похожа на Старших. Я знаю, что у тебя были какие-то дела с Тинтальей много лет назад. Это она стала причиной твоего преображения?
Как жаль, что Янтарь не могла видеть лица Малты! Королева с ужасом ждала, что ответ будет неправильным, но Янтарь уклонилась от него с грациозностью Шута.
– Да, мы встречались с ней. Это было много лет назад, и она тогда была более склонна платить простым смертным добром за добро. Она убедила жителей Трехога собрать мне все необходимое для путешествия.
– Я припоминаю что-то такое… – проговорила Малта. И, словно удовлетворившись ответом и вспомнив о других делах, сказала: – А теперь прошу меня простить, мне бы хотелось кое-что для вас сделать.
– Мне тоже пора, – сказал Рэйн. – А пока, прошу вас, чувствуйте себя здесь как дома.
Они двинулись к выходу рука об руку, Фрон побрел за ними, прихватив тарелку с печеньем. У порога он остановился, обернулся и отвесил нам на диво грациозный поклон с блюдом в руках, так что я не сдержал улыбки. Дверь за ними закрылась.
Некоторое время мы втроем молчали, каждый с головой ушел в собственные тревожные мысли.
Наконец Янтарь вкрадчиво спросила:
– Зачем ты это затеял, Фитц? Почему решил попытаться в одиночку исцелить мальчика, которого едва знал? – Она откинулась на спинку стула и прижала ладони к щекам. – Я так испугалась, когда поняла, что происходит…
– Он взял меня за руку и… все как-то само собой вышло. Мы вроде как объединились в Силе, и, думаю, я не удержался, чтобы исправить его.
– Наверное, это опасно, – заметил Лант, и Янтарь хихикнула.
Вошла служанка с подносом, на котором стоял большой серебряный чайник и крохотные белые чашечки, за ней вошли Пер и Спарк. Служанка налила каждому из нас по глотку темного горячего отвара и пояснила:
– Подарок короля и королевы. Чай для хорошего сна «Сладкие грезы». – И, пожелав нам доброй ночи, она ушла.
Я взял чашку, понюхал и передал Янтарь:
– Ты такое пробовала? Похоже на очень крепкий чай, только гуще.
Она вдохнула аромат, потом отпила немного.
– Да, я пила его в Удачном. «Сладкие грезы»… Считается, что он помогает крепко заснуть и навевает хорошие сны. Помогает забыть о тревогах. Это очень дорогой напиток. Нам оказали большую честь, подав его.
– Это правда, – с жаром подтвердил Персивиранс. – Женщина, которая нас привела, прямо ушам своим не поверила, когда ей велели заварить его для вас. Это чай из Джамелии, подарок королю и королеве от самого сатрапа! «Все равно что золото пить», – так она сказала.
– Я не прочь крепко уснуть, – сказал Лант. – И увидеть хороший сон для разнообразия. – Он взял чашку и осторожно попробовал напиток. Мы выжидательно смотрели на него. – Вкусно, – сказал он. – Слегка горчит, но когда распробуешь, становится сладко.
Янтарь тем временем медленно пила свою порцию. Она замерла, словно почувствовав мой взгляд.
– Пей, не бойся, – тихо сказала она. – Торговцы безжалостны, когда доходит до торга, но травить гостей не в их правилах. И я не думаю, что Рэйн и Малта попытались бы подсыпать яд человеку, который спас их единственного сына и может, как они надеются, исцелить остальных детей Кельсингры.
Спарк внимательно следила за Янтарь. Услышав ее слова, она без колебаний поднесла чашку к губам и попробовала чай.
– Мне нравится, – заявила она.
– А ты ведь не пьешь, верно? – спросила Янтарь, улыбаясь мне через стол с легким вызовом.
– Я осторожный, – напомнил я ей.
– Фитц… Иногда нужно быть осторожным, а иногда – пробовать новое. Например, то, что поможет тебе как следует выспаться.
Не знаю, как она догадалась, что я все еще не мог решиться.
– Гостеприимство, – добавила она. – Не отвергай щедрый дар. Уверяю тебя, это всего лишь успокаивающий чай. Не такой опасный, как каррим. Вежливость требует выпить его. – Она сделала глоток.
Персивиранс вопросительно смотрел на меня. Я пожал плечами и сделал глоток. Оказалось и правда вкусно, сначала горько, потом сладко. Мальчик проследил за мной и вдруг осушил свою чашку в несколько приемов.
– Пей, Фитц, – сказала Янтарь голосом Шута. – Доверься мне. Это точно не повредит тебе. А может даже пойти на пользу.
Я послушался. К тому времени, когда две служанки пришли, чтобы проводить нас в комнаты, мной овладела приятная расслабленность. Не тяжесть и отупение, как бывает после сильнодействующих настоев, а просто сонливость и ощущение, что я смогу быстро уснуть в эту ночь.
Служанки были людьми, но носили яркие наряды Элдерлингов, похожие на одеяние Малты; одна была в красном, другая в синем. Малта взяла меня за руку, и мы пошли за служанкой в синем. Лант присоединился к нам. Пер и Спарк шли следом, и я услышал, что Спарк о чем-то говорит с девушкой в красном. Похоже, они все ужинали сегодня вместе.
– Завтра переберусь за реку, – сказала служанка Спарк. По-видимому, это было продолжение прошлого разговора. – Сегодня вечером решила окончательно. Не могу больше выносить этот шепот, он стал таким громким. Я надеялась – глупо, конечно, – что однажды меня выберет какой-нибудь дракон и я смогу преобразиться. – Она покачала головой. – Но я больше не могу это терпеть. Целый день стены домов нашептывают мне что-то. А по ночам я вижу чужие сны. Попытаю счастья за рекой, хотя мне и будет недоставать освещенных улиц и теплых уютных домов. Всю зиму рабочие валили лес, скоро мы засеем поля. Остается надеяться, что на этот раз посевы взойдут.
Девушка в синем остановилась возле одной из дверей и повернулась к Ланту:
– Моя госпожа надеется, что вам будет хорошо и удобно в этих покоях. А если вам потребуется что-то еще, позвоните в колокольчик. Кто-нибудь придет и поможет всем, чем только возможно. Ах да, чтобы позвонить в колокольчик, просто коснитесь нарисованного цветка возле двери. – Она распахнула дверь и поклонилась Ланту. – Эти покои приготовлены для лорда Ланта. Персивиранс указал нам, какую из сумок принести сюда. Кровать сама приспособится к вашему телу. Кувшин с нарисованными рыбами сохранит воду для умывания теплой. Ванна сама наполнится. Я говорю все это, чтобы вы не пугались, когда вещи так себя поведут.
Лант с серьезным лицом выслушал ее, кивнул и, подчеркнуто невозмутимо пожелав нам доброй ночи, вошел в комнату. Я подумал, что он скоро уснет.
Девушка снова посмотрела на нас и улыбнулась.
– Ваши покои в конце этого коридора. – И она повела нас дальше.
Я отчетливо чувствовал действие «Сладких грез». Усталость, которой я так долго не давал воли, теперь накрыла меня с головой. И все же это была не ноющая тяжелая усталость, а мягкое сонное оцепенение.
Девушка остановилась возле двери, показавшейся мне чуть более вычурной, чем ведущая в спальню Ланта. Она была не каменная и не деревянная, а из какого-то невиданного материала, покрытого рельефными завитками, словно кора кривого дерева. Чем-то похоже на слоновую кость, только темнее.
– Ваши покои, – тихо сказала служанка. – Когда проснетесь утром, коснитесь нарисованного дерева возле двери, и вам принесут поесть.
– Спасибо, – поблагодарил я.
Дверь бесшумно распахнулась от одного прикосновения девушки. Я вошел и очутился в гостиной. Мой самодельный мешок лежал на изящном резном столике посреди комнаты и выглядел до ужаса неуместно. Пол был выложен мелкой треугольной плиткой, а стены покрыты растительным орнаментом. Пахло, как в лесу летом. Дверь из гостиной вела дальше, в комнату с большой кроватью, по другую сторону которой виднелось такое, что я не поверил своим глазам. Быстро пройдя через спальню, я заглянул в открытый проем. За ним и впрямь оказался бассейн! Огромная ванна в два раза больше кровати. Вода пахла травами, от нее поднимался пар. На столике рядом лежали мягкие полотенца, квадратные горшочки с мылом и кувшины с маслами, а еще несколько длинных и широких рубах Элдерлингов из яркой ткани.
Я услышал, как за мной закрылась дверь, и пошел, раздеваясь на ходу. По-детски усевшись на пол, стащил сапоги. Без раздумий войдя в воду по пологому спуску, я прошел в самый глубокий конец бассейна и сел на дно – вода доходила мне как раз до небритого подбородка. Я сидел там, чувствуя, как постепенно тепло проникает в тело и мышцы расслабляются. Уровень воды тем временем поднимался, я откинулся на спину, и вода подхватила меня. Я медленно зачерпнул ее руками и потер лицо, потом нырнул, смывая соленый пот с затылка. Когда я вынырнул, у края бассейна стоял Шут.
– Тут глубоко?
– Не так, чтобы с головой. – Я снова нырнул и вынырнул. Вода стекала по моим волосам и спине. Не помню, чтобы когда-нибудь получал такое удовольствие от горячей ванны. Отдавшись наслаждению, я забыл обо всем остальном. – Почему ты не идешь в свою комнату?
– Это и есть моя комната. Мы со Спарк вселились в нее еще днем. Мои вещи уже разложены в шкафу. Когда слуги спросили Спарк, кто ты, она ответила, что ты мой защитник. Поэтому нас поселили вместе.
– О.
Я снова откинулся назад и потер лицо. Насколько же грязным и растрепанным я, должно быть, явился на прием к королю и королеве Элдерлингов. Раньше я об этом не задумывался. А теперь понял, что мне все равно. Я отбросил с лица мокрые волосы, встал и отряхнул с них воду. Мне вдруг ужасно захотелось спать. Широкая кровать так и манила.
– Я иду спать. Не утони, если решишь искупаться.
Я вышел из бассейна и с трудом нашел в себе силы вытереться полотенцем, прежде чем рухнуть в постель.
– Хороших снов, Фитц, – пожелал мне Шут. Да, он снова стал Шутом.
– Тот чай… Я могу спать, Шут. Могу выбросить все из головы. Перестать беспокоиться. Беспокойством делу не поможешь. Я это понимаю. Понимаю, но, с другой стороны, не беспокоиться кажется чем-то неправильным. Как будто если я не буду постоянно перебирать все болезненные воспоминания, всё, что я сделал не так, это будет означать, словно мне все равно. Но сколько бы я ни истязал себя мыслями о смерти Би, этим ее не вернешь. Так зачем помнить об этом все время?
Кровать была большая и плоская. Ни подушек, ни одеял. Я сел на нее с полотенцем на плечах, и кровать очень медленно подалась подо мной, образуя углубление по форме моего тела. Я лег на спину.
– Молли мертва. Би пропала. Я больше не чувствую Ночного Волка. Надо просто принять это и жить дальше. Может быть. А может быть, ты прав. Надо пойти и убить всех Слуг. Мне все равно больше некуда деть остаток жизни. Так почему бы и нет? – Я закрыл глаза. Язык у меня заплетался, и я сам слышал это. Я с трудом нащупывал слова, чтобы высказаться. – Теперь я как ты. Моя жизнь осталась позади, и я очутился в мире, где не ждал очутиться.
Его голос был полон тепла и заботы:
– Не сопротивляйся этому, Фитц. Не подвергай сомнению. На одну ночь просто забудь обо всем.
Я забыл. И провалился в сон.

Глава 37. Герои и воры

Предсказание будущего с помощью хрустального шара считается малопочтенной магией, однако я нашел ей применение. Некоторые используют хрустальный шар. Это прекрасно для тех, кто может себе его позволить. Но для мальчика с клочка неплодородной земли, который и фермой-то назвать стыдно, сойдет и молочный бидон с водой на дне, где отражается небо. В раннем детстве это было моим любимым досугом. Когда весь твой день занят работой по хозяйству и скукой, смотреть в бидон и гадать, что ты там видишь, – интереснейшая забава. Когда отчим застал меня за этим занятием, он решил, что я дурачок. К моему удивлению, оказалось, что ни он, ни моя мать не видели в бидоне ничего интересного. А я наблюдал в нем взросление мальчика, похожего на меня, только младше, который жил в замке. 
Чейд Фаллстар, «Мои ранние годы»

Я проснулся. Вокруг было темно. Я не помнил, что мне снилось, но слова до сих пор звенели в голове: «Верити говорит, ты слишком рано сдался. Он говорит, ты всегда рано сдавался».
Голос Би? Если это и был хороший сон, дарованный чаем Элдерлингов, то «Сладкие грезы» не так прекрасны, как их описывают. Я уставился в потолок, покрытый темно-серой краской. По всей его поверхности с изумительным тщанием были нарисованы светящиеся точки звезд. Пока я смотрел на них из-под ресниц, нарисованное небо из почти черного сделалось темно-синим. Я моргнул. Надо мной было небо. Мне было тепло и уютно. Кто-то спал рядом.
Я приподнял голову. Это было Шут. Всего лишь Шут. Во сне, когда его удивительные глаза были закрыты, я смог разглядеть в нем черты лорда Голдена, сквозь которые проглядывал паренек из моего детства. Но потолок продолжал светлеть, подражая рассветному небу, и вскоре я различил вдоль бровей Шута полоски чешуи. Интересно, будет ли он меняться и дальше, пока полностью не превратится в Элдерлинга, или действие драконьей крови на этом закончилось? На нем был балахон Элдерлингов, то ли белый, то ли серебристый – в первом утреннем свете не разобрать. Руку в перчатке он прижимал к груди, словно не позволяя своевольничать. Он спал, нахмурившись, опустив подбородок и подтянув колени, как будто боялся, что его начнут бить ногами. Те, кому довелось выдержать пытки, потом не скоро вновь обретают способность спать глубоко и безмятежно. Почти в такой же позе я нашел его мертвым в ледяных чертогах Бледной Женщины. Я долго вглядывался в него, пока не убедился, что он дышит. Как глупо… Он жив и здоров.
Осторожно, чтобы не потревожить Шута, я откатился в сторону и сел на краю кровати. Медленно встал. Я чувствовал себя отдохнувшим, ломота в мышцах прошла. Мне не было холодно или жарко. Я оглядел комнату. Магия Элдерлингов была повсюду. Как легко я принял это вчера вечером. Как быстро забыл об осторожности. «Сладкие грезы», – пробормотал я.
Оставив Шута спать, я встал и пошел в соседнюю комнату. Вода из бассейна ушла, одежда лежала там, где я ее вчера бросил. Один сапог стоял, другой валялся чуть поодаль. Я стал не спеша собирать свои вещи, одновременно пытаясь собраться с мыслями. Ощущение было странное. Я подбирал – по одной зараз – детали гардероба и свои тревоги. Раньше я даже пьяным никогда не забывал настолько обо всех остальных. Вчерашнее мое поведение тревожило меня. В мешке я нашел свежую одежду и облачился в нее, а старую аккуратно сложил. Вода в кувшине для умывания оказалась теплой. В комнате было зеркало, у которого разместились туалетные принадлежности. Я собрал волосы в воинский хвост и решил, что проще отрастить бороду, чем продолжать бриться. Повертев головой перед зеркалом, я заметил седину в пробившейся щетине. Ну и ладно.
– Фитц!..
– Я здесь. Уже встал и оделся.
– Я… видел сон.
– Ты сам говорил, что этот чай навевает приятные сны.
Обернувшись, я увидел, что он сидит на кровати. Одеяние Элдерлингов оказалось все-таки серебристым. Чем-то оно напоминало кольчугу из очень мелких колец. Или рыбью чешую.
– Мне снились мы с тобой. Мы были тут, ходили по городу и смеялись. Но это было в стародавние времена. Во времена драконов, когда город стоял прекрасный и не тронутый разрушением. – Он умолк и некоторое время сидел, чуть приоткрыв рот. Потом тихо проговорил: – В воздухе пахло цветами. Это было как в первый раз. Как тогда, в горах, на древней ярмарочной площади.
– Мы в самом сердце города Элдерлингов. Дома здесь пропитаны Силой и воспоминаниями. Неудивительно, что тебе приснилось такое.
– Это был такой хороший сон…
Шут встал и медленно, ощупью двинулся ко мне.
– Постой, сейчас я сам подойду к тебе. – Я встал рядом с ним, взял его руку и положил на свое предплечье. – Прости, что вчера так быстро уснул, предоставив тебе самому заботиться о себе.
– Ничего, я справился.
– Я не хотел бросать тебя.
И все-таки это было так приятно… Думать только о себе, волноваться только о том, что нужно мне, а не кому-то еще. Как не по-дружески и самовлюбленно, мысленно упрекнул я себя и проводил Шута к кувшину для умывания.
– Не извиняйся. «Сладкие грезы» подействовали на тебя именно так, как я и ожидал.
Его мешок валялся на боку, наряды Янтарь рассыпались по полу.
– Мне заново уложить твои вещи? – спросил я.
Шут выпрямился после умывания одной рукой, нашарил полотенце и вытер лицо.
– Благая Эда, нет! Я скажу Спарк, чтобы занялась этим. Фитц, ты никогда не относился с почтением к материям и кружевам. Я ни за что не доверю тебе одежду.
Вытянув руки перед собой, он подошел ко мне и опустился на корточки рядом с вещами. Наряд он выбирал на ощупь, легко различая ткани.
Один раз он засомневался, поднял юбку и спросил меня:
– Она синяя? Или бирюзовая?
– Синяя, – ответил я, и Шут отложил ее в сторону. – Есть хочешь? Мне позвонить, чтобы принесли завтрак?
– Да, пожалуйста, – отозвался он, вытаскивая из груды вещей белую блузку.
Должно быть, Шут слышал мои шаги, потому что, когда я ступил на порог, он попросил:
– Ты не мог бы закрыть дверь?
Я закрыл, оставив его в спальне наедине с собой, и стал осматривать гостиную. Тяжелая мебель из темного дерева, похоже, была сделана в Удачном. Вокруг двери была нарисована оплетенная лозой шпалера, на ней я отыскал цветок. Он чуть выступал из стены. Когда я коснулся его, розовые лепестки мгновенно налились алым и вновь побледнели. Я отступил на шаг. Никаких звуков я не услышал, никакой колокольчик вдалеке не зазвонил. Я подошел к окну, выглянул наружу и изумился – сад внизу утопал в цветах. Там бил фонтан, птица в клетке прыгала с жердочки на жердочку. Цветы подставляли лепестки солнцу. Но стоило мне шагнуть в сторону и взглянуть на сад под другим углом, как стало ясно, что никакое это не окно. Хотя птичка скакала, а головки цветов колыхались от легкого ветерка, это было всего лишь изображение. Еще одно чудо Элдерлингов.
Я постучал в спальню:
– Я позвонил, чтобы принесли поесть.
– Можешь войти, – отозвался голос Янтарь.
Когда я вошел, она сидела перед зеркалом, которого не могла видеть, и водила щеткой по волосам, а потом касалась их руками. Словно почувствовав мой взгляд, она спросила:
– Тебя это беспокоит?
Я не стал переспрашивать, о чем она.
– Как ни странно, нет. Ты – это ты. Шут, лорд Голден, Янтарь и Любимый. Ты – это ты, и мы знаем друг друга так хорошо, как только могут двое знать друг друга.
– Любимый, – проговорила она, печально улыбнувшись. Я так и не понял, то ли это Янтарь повторила за мной, то ли Шут назвал меня собственным именем.
Янтарь опустила руки на столешницу, накрыв обнаженную кисть рукой в перчатке.
– Были времена, – начала она, – когда при виде такого перевоплощения тебя бы покоробило.
– Были, – согласился я. – Но теперь другие времена.
Она улыбнулась моим словам. И кивнула. Повернула голову, словно чтобы взглянуть на меня.
– Тебе… тебе понравилось быть тем Фитцем, каким ты был вчера вечером? Человеком, который заботится только о себе?
Я ответил не сразу. Конечно, можно было списать все на чай или сказать, что я не помню. Но я помнил. Возможно, дело и правда было в чае, но Шут прав. Я просто выбросил из головы все и всех и стал думать только о себе. И внезапно это стало моей заветной мечтой. Забыть о долге перед семьей, об обязанностях перед троном Видящих. Делать только то, что хочется, и тогда, когда хочется, вот о чем я мечтал. Прошлой ночью я попробовал эту роскошь. Понятия не имею, как Шут справился один, как он передвигался по незнакомой комнате, как вымылся и нашел одежду для сна. Я бросил его, предоставив самому заботиться о себе, хоть это было ему и не под силу.
– Не думаю, что этот Фитц понравился тебе, – со стыдом пробормотал я.
– Напротив. Иначе зачем, по-твоему, я уговаривал тебя выпить снадобье? – Он медленно вытянул руку в мою сторону. – Фитц… Ты не мог бы подойти?
Я встал перед ним:
– Я здесь.
Его рука в перчатке коснулась моего живота, потом нашла пальцы. Он взял меня за руку. Вздохнул.
– Я ненавижу то, что сделал с тобой. То, во что я превратил твою жизнь. Я завишу от тебя теперь еще сильнее, чем прежде, хотя я никогда ничего не мог без своего Изменяющего. Мне стыдно, когда я думаю о том, сколько опасностей навлек я на тебя, сколько боли и потерь ты из-за меня перенес. Мне больно при мысли о том, что ты всегда заботишься обо мне и моих нуждах.
– Потерь? – Я совершенно растерялся.
– Если бы не я, ты бы не потерял Молли на долгие годы.
– Да. Я бы просто умер.
Он хрипло рассмеялся:
– Верно. Но вопреки всему, я полюбил тебя едва ли не с самой первой встречи. У тебя было такое лицо, когда Шрюд приколол ту булавку к твоему воротнику… Ты отдал ему свое сердце, а я давно отдал свое и на миг ощутил чистейшую ревность. Я хотел, чтобы ты был моим. Не просто моим Изменяющим. Моим другом.
– Но мы и стали друзьями.
– И даже больше, чем друзьями. Вот до чего Слуги не могли докопаться, пока я не выдал тебя. Но и тогда я не осознавал весь смысл нашей близости. Что благодаря ей на свет появится дитя, которое будет столь же мое, сколь твое и Молли. Дарованное нам дитя. Потому что я использовал тебя так безжалостно… Дитя, украденное, потому что я предал тебя.
– Шут! Перестань. Ты сполна расплатился со мной за все, что я дал тебе.
Мне было неловко и страшно видеть самоуничижение и вину на его лице.
– Не совсем, Фитц. Не совсем.
– Ты спас мне жизнь. И не раз.
– Но обычно именно из-за меня она и оказывалась в опасности, Фитц. Если ты спасаешь жеребенка, потому что хочешь, чтобы он вырос в твоего боевого коня, в твоем поступке кроется изрядная доля корысти.
В дверь постучали. Шут выпустил мою руку. Я остался стоять рядом, не шевелясь.
Он тихо сказал:
– Прошлой ночью ты на время сбросил груз ответственности. Одну-единственную ночь ты провел, забыв о своем горе. Одну-единственную ночь я позволил тебе думать только о себе. Одну-единственную ночь ты прожил так, как большинство людей живут все время. Короткая передышка. – Он похлопал меня по груди. – Лучше иди посмотри, кто там пришел.
Это оказалась Спарк.
– Я подумала, что леди Янтарь может понадобиться моя помощь, – сказала она, и Янтарь тут же крикнула, чтобы она подошла и помогла ей.
Спарк поспешила мимо меня и почти закрыла за собой дверь в спальню. Одно время оттуда слышалось, как леди дает указания своей горничной. Потом в дверь снова постучали – на сей раз служанка с маленьким столиком на колесиках, и тогда из спальни вышли они обе. Спарк накрасила Янтарь губы и нарумянила скулы. Румяна скорее подчеркнули чешую, чем помогли ее скрыть, но я промолчал.
– Я сама могу подать на стол, – предложила Спарк, и девушка-служанка ушла, охотно предоставив это ей.
Спарк сняла крышки с блюд и налила нам обоим чаю, а я сел за стол, чтобы разделить немудрящий завтрак с Янтарь. Овсянка с изюмом и мед, чтобы ее подсластить. Ветчина. Тушеный чернослив.
– Спарк, а ты уже позавтракала? – спросил я.
Она, похоже, удивилась вопросу:
– Конечно. Несколько часов назад, вместе с прочей прислугой. Нас тут просто замечательно принимают. Все очень любят Ефрона. Вы прямо герой дня.
– Герой… – тихо повторил я.
Так непривычно было это слышать.
– Ветчина какая-то странная на вкус, – заметила Янтарь.
– Это медвежатина, – объяснил я ей.
На столе, кроме блюд, оказался сложенный листок голубой бумаги. Я развернул его и быстро проглядел написанное.
– Тут записка, – сказал я вслух. – Королева Малта просит нас присоединиться к ней в Парадном зале внизу сразу после завтрака. Дети будут ждать там. – Я постарался, чтобы мой голос не выдал недобрых предчувствий.
– Ты сделаешь, что в твоих силах, Фитц. Ты же предупредил их.
– От этого их разочарование не станет меньше, – ответил я.
Потом повернулся к Спарк:
– Не знаешь, Персивиранс уже проснулся? И лорд Лант, он тоже получил приглашение?
– Да, господин. Персивиранс умчался смотреть город с одним из местных мальчишек, а Лант отправился с ними.
Этого я не предусмотрел. Насколько же я был одурманен вчера вечером, если забыл их предупредить, чтобы не уходили далеко? Озабоченность, должно быть, отразилась у меня на лице, потому что Спарк сказала:
– Уверена, им ничего не грозит, господин. А что вы сделали вчера с принцем? Утром вся прислуга только об этом и говорила. Они очень благодарны и хотят отплатить нам добром за добро.
– Если бы Лант и Пер были более осмотрительными… – пробурчал я.
Янтарь изящно повела плечом.
Спарк, похоже, успела хорошо изучить Гостеприимный дом. Янтарь положила руку мне на предплечье, и Спарк повела нас по коридору, запомнившемуся мне с вечера.
– Здесь совсем нет окон, – заметил я. – Только искусные картины, где все начинает двигаться, стоит только посмотреть.
– Как бы мне хотелось это увидеть, – с тоской проговорила Янтарь голосом Шута.
– Мне тоже хотелось бы показать это тебе, – согласился я, и она на миг чуть крепче сжала мою руку.
Едва мы спустились на первый этаж, к нам подошел слуга.
– Сюда, пожалуйста, – сказал он. – Король Рэйн и королева Малта ожидают вас в Парадном зале.
Но когда мы подошли к дверям, ведущим в зал, то увидели, что перед ними стоит генерал Рапскаль, скрестив руки на груди. Теперь, когда я отдохнул и пришел в себя, а главное, восстановил силы после путешествия сквозь камни, он уже не казался мне таким грозным. Отчасти еще и оттого, что при нем уже не было дракона.
Янтарь сжала мне руку:
– Что случилось?
Вместо ответа я громко обратился к Элдерлингу:
– Генерал Рапскаль! Рад видеть вас при более располагающих к беседе обстоятельствах.
– Люди, которые явились с вами, – воры.
Я продолжал вежливо улыбаться:
– Не понимаю, о чем вы, генерал.
Он стрельнул взглядом в сторону Янтарь, задержавшись на миг на ее глазах, и снова уставился на меня:
– Возможно. Но скоро поймете.
До этой минуты он стоял, прислонившись к стене. Теперь он оттолкнулся от нее и заступил нам путь. Сопровождавший нас слуга испуганно ахнул и кинулся прочь. Что ж, значит, с этой стороны подмоги ждать не приходится. Я чуть изменил позу, незаметно перенеся вес на носки. Почувствовав это, Янтарь выпустила мою руку и отошла, чтобы не быть помехой.
– Раз так, буду говорить прямо. Ваши спутницы четыре ночи назад тайно проникли в Кельсингру и вторглись в запретную для чужаков часть города.
Четыре ночи назад… четыре ночи. Камни опять похитили у нас время. Я заставил себя выбросить это из головы и сосредоточиться на происходящем.
– И вы думаете, будто они что-то украли? Что же? – Я попытался изобразить удивление. На самом деле меня куда больше взволновала новость о потерянном времени, чем его обвинения.
Рапскаль открыл было рот, но говорить передумал. Его чешуя на миг налилась цветом. Я ощутил его ярость, как рябь в Силе. Где-то вдалеке пронзительно затрубил дракон. Тяжелый взгляд Рапскаля был прикован к леди Янтарь, которая стояла, не поворачивая головы, с таким лицом, будто не понимала, что происходит. Я услышал за спиной шаги и чуть повернул голову – ровно настолько, чтобы заметить пришедших. Это были двое Элдерлингов в таких же боевых перевязях, что и на генерале. Один был низкорослый, почти коротышка по меркам Элдерлингов. Другой – высокий и худой, как большинство из них. Как и Рапскаль, они были вооружены. При мне оружия не было: у нас в Оленьем замке не принято брать с собой меч, когда тебя приглашают предстать перед королем и королевой. Плохи наши дела… Краем глаза я заметил, как Спарк украдкой подошла к Янтарь, чтобы прикрыть ее с незащищенной стороны. Спасибо тебе, Фоксглоу. Остается надеяться, что у девушки в сапоге найдется нож.
– Отведите их в тюрьму, – приказал Рапскаль. – Надо посадить их за решетку для допроса.
Шут всегда был превосходным актером. Долгие годы он оттачивал умение скрывать свои мысли и чувства. Но пытки многое ломают в человеке. Он со стоном втянул воздух сквозь зубы и замер, как каменный.
– С вашего позволения, генерал Рапскаль, – сказал я, – мы приглашены на встречу с королем и королевой этим утром. Спарк, приглашение у тебя?
– Да, господин. Вот оно.
Я не повернул головы, чтобы взглянуть на нее. Зашуршали одежды, когда Спарк опустила руку в карман. Хорошо бы она воспользовалась случаем, чтобы приготовить к использованию мелкие инструменты нашего ремесла. Насколько хорошо Чейд обучил ее? И где Лант? Уже в тюрьме?
Створки дверей перед нами неожиданно распахнулись, и генерал Рапскаль вынужден был отскочить, чтобы его не ударило дверью.
– Нет нужды показывать приглашение, когда я могу сам встретить своих гостей. – На пороге зала стоял король Рэйн. За спиной у него маячил, ломая руки, слуга, который недавно сбежал от нас. – Добро пожаловать. Прошу вас, проходите. И ты заходи, генерал Рапскаль. Ты ведь получил мое приглашение? О, я вижу, Кейз и Бокстер тоже здесь. Превосходно. Я пригласил всех хранителей. Надеюсь, никого не забыл. – Он посмотрел мне в глаза. – Четверо детей ожидают вас. Как я уже говорил, детей у нас немного, но этим четверым больше прочих нужна ваша помощь.
– Мой повелитель, эти люди опасны. Особенно женщина.
Подручные Рапскаля подошли и пристроились у него за спиной.
Рэйн вздохнул:
– Рапскаль, эта, как ты выразился, «женщина» – леди Янтарь, которую моя королева знает много лет, они познакомились еще до нашей войны с Калсидой. В те годы леди Янтарь занималась плотницким делом и резьбой по дереву в Удачном, у нее была лавка на улице Дождевых чащоб. Она вырезала из дерева бусины и талисманы. А позже она была корабельным плотником на Совершенном и помогла вернуть сокровища Игрота. Часть этой немалой добычи она щедро одолжила, чтобы жители Удачного смогли заново отстроить свой город, а татуированные – начать новую жизнь в Трехоге. Обращайся с ней с подобающим почтением.
Их взгляды скрестились – ярость Рапскаля против напускной невозмутимости короля. Я почувствовал, что здесь идет борьба за власть, и в этой игре мы, возможно, не более чем мелкие фигуры. Рапскаль – не первый военачальник, решивший, что может править лучше своего короля.
После короткого молчания он процедил:
– Разумеется, – но его тон противоречил словам. – Вы еще убедитесь, что я был прав, – тихо добавил он.
На лице Рэйна не дрогнул ни единый мускул. Он отступил в сторону, пропуская генерала, потом жестом пригласил нас войти. Тут я услышал за спиной торопливые шаги и отважился быстро оглянуться. По коридору к нам спешили Лант и Пер, оба раскрасневшиеся и улыбающиеся. Прогулка по улицам зимней Кельсингры явно понравилась им. Они радостно мчались прямо в расставленную для нас ловушку, и я не мог их остановить.
Не подавая виду, что встревожен, я обратился к Янтарь:
– А вот и Лант и Персивиранс спешат присоединиться к нам. Похоже, они чудесно провели время.
– Ой, господин! – выпалил Пер, задыхаясь в равной мере от восторга и спешки. – Тут чудеса просто повсюду! Я такое видел утром! – Его усмешка стала шире. – И с Пеструхой все хорошо! Я волновался за нее, но она сама прилетела и опустилась мне на плечо. Она здесь не останется, ей не нравится в городе. Но тут так замечательно!
– Расскажешь позже, – добродушно прервал я его. – А сейчас соберись, парень, и покажи, как умеют вести себя люди Шести Герцогств. Вспомни уроки Фоксглоу.
Они уставились на меня, не понимая. Щенки. Немногим лучше щенков. Я не мог предостеречь их яснее. К тому же ни у Пера, ни у Ланта не было при себе мечей. По крайней мере, на виду. У меня самого под одеждой было спрятано два маленьких кинжальчика. Хорошо бы нас не стали обыскивать.
Стражники Рапскаля пристроились за нами, когда мы двинулись в зал. Рэйн давно вошел и уже беседовал с Малтой. Хмурый Рапскаль переминался с ноги на ногу чуть поодаль. Я быстро оценил обстановку. По обе стороны тянулись окна-картины. Тут не сбежать. Приглашенных в зале собралось немного – около двадцати Элдерлингов и примерно столько же людей, чьи тела явно изменились под влиянием драконов, но были лишены красоты Старших. Слуга, который привел нас, торопливо обходил зал, созывая других прислужников, чтобы увести их прочь. Я вывел своих спутников на середину помещения. Малта сидела на скромном возвышении в кресле с высокой спинкой. Она смотрела на меня с робкой надеждой. Справа от кресла Рэйна, уже не на возвышении, сидел в кресле попроще Ефрон. Он широко улыбнулся нам. В толпе собравшихся закашлялся и расплакался ребенок, отец попытался успокоить его. Потом двери за нами с глухим стуком затворились, и в зале повисла тишина. Мы остались единственными людьми, не затронутыми изменениями. Элдерлинги выстроились вдоль стен, Рэйн поспешил занять свое место. Король и королева официально приветствовали нас в Кельсингре. За свою жизнь я успел повидать немало таких церемоний, и эта не произвела на меня особого впечатления.
– Я не вижу, – еле слышным шепотом напомнила мне Янтарь.
Ее рука, лежащая на моей, чуть дрожала. Интересно, как Янтарь представляет себе происходящее вокруг? Может быть, ее воображение рисует толпу вооруженных стражников, готовых ринуться на нас и бросить в пыточную? Я бы не поручился, что такого точно не произойдет. Услышав Янтарь, Спарк принялась торопливо, шепотом пересказывать ей происходящее. Спасибо ей за это.
Я подвел своих спутников к трону, остановив их на расстоянии, которое показалось мне достаточно почтительным.
– Теперь поклонимся, – сказал я им тихо.
– Не кланяйся слишком низко. Ты принц, – вполголоса напомнил Лант.
Это он молодец.
– Добро пожаловать в Кельсингру! – приветствовал нас король Рэйн. – Друзья мои! Торговцы нашего города! Перед вами послы из далекого королевства Шесть Герцогств, принц Фитц Чивэл Видящий и лорд Лант. С ними прибыла леди Янтарь – одни из вас зовут ее другом, другие хотя бы наслышаны о ней. Не забывайте, что именно средства, любезно одолженные леди Янтарь, помогли восстановить Удачный и обустроить бывших рабов в Трехоге. Принц Фитц Чивэл пришел к нам не только как посол, но и как целитель. Вчера вечером он любезно помог моему сыну. Все вы знаете, как трудно было дышать Ефрону. Теперь он снова может свободно дышать, говорить, есть и пить и двигаться. За это мы с Малтой благодарим принца Фитца Чивэла.
– И я тоже! – с улыбкой вставил Ефрон.
Гости рассмеялись его выходке, и я понял, что попал скорее на собрание торговцев, чем на королевский прием.
– Король Рэйн и королева Малта, доброго утра. Мы пришли сюда по вашему приглашению. Я был только рад оказаться вам полезен вчера вечером. Мы надеемся, что Кельсингра и Шесть Герцогств останутся добрыми друзьями и будут торговать друг с другом к общей выгоде. – Я надеялся, что это весьма общее утверждение не помешает Дьютифулу заключить задуманные им договоры. – Мы все поражены красотой и чудесами вашего города. Как велик и прекрасен этот дворец! Я вижу, сюда пришли и другие Элдерлинги, и многие взяли с собой детей…
Я остановился перевести дыхание, и тут вперед вышел Рапскаль.
– Друзья мои и хранители драконов, не теряйте бдительности! Малта и Рэйн, ослепленные родительской благодарностью, слишком доверяют этим чужеземцам. А они никакие не послы, они шпионы и воры!
От меня не укрылось, что он забыл упомянуть королевские титулы Малты и Рэйна. Пальцы Янтарь у меня на руке сжались. Я стоял, не теряя достоинства, с каменным лицом и гадал, станут ли Рэйн и Малта нас защищать, или придется искать пути к поспешному отступлению.
Вперед вышел высокий Элдерлинг в бледно-лиловой и черной чешуе. На руках он держал маленького мальчика. Мальчику на вид было года три, но он не держал головку, будто новорожденный. Фиолетовые глаза отца выглядели огромными на бледном лице, не выражающем ни удивления, ни тревоги – только усталость. Губы его были темного цвета. Элдерлинг, моргая, уставился на меня.
– Хватит слов, – сказал он. – Я пришел сюда ради моего мальчика, Рапскаль, и мне наплевать, даже если наши гости украли коренные зубы Айсфира. Помогите моему ребенку. Вот все, что меня сейчас волнует.
Женщина рядом с ним была скорее человеком, чем Элдерлингом, однако жизнь рядом с драконами сильно изменила и ее облик. Она заломила руки в молитвенном жесте, и в проборе волос на ее голове блеснула чешуя.
– Нортель, я понимаю, что ты чувствуешь… – начал было генерал.
– Нет, Рапскаль, не понимаешь. У тебя нет детей. У тебя нет ребенка, который медленно умирает. Ты не можешь понять и никогда не поймешь. Ты вообще напрасно пришел сюда, разодетый, как воин. И Кейз с Бокстером тоже. Вам лучше уйти.
– Эй! – Один из стражников Рапскаля, по-видимому, оскорбился. Его глаза цвета меди блеснули, оранжевая и бронзовая чешуя полыхнула цветом. – У меня есть ребенок! Я понимаю.
Нортель круто развернулся к нему:
– Нет, Кейз, и ты не понимаешь. Скрим души не чает в твоей малышке. Дня не проходит, чтобы я не видел, как твоя дочь карабкается по его хвосту или сидит на его лапе. С тех пор, как она родилась, он покидал вас от силы на неделю. А мой Тиндер улетел, когда Мод еще была беременна. Он даже не видел Реллика, не говоря уже о том, чтобы придавать ему форму. И мы больше не можем ждать, пока мой дракон вернется и исправит моего сына.
– Обычно в присутствии королей люди ведут себя иначе, – еле слышно заметила Янтарь.
Но она не могла видеть того, что видел я. Нортель решительно подошел ко мне, ребенок болтался в его руках, как сломанная кукла. Мальчик отупело таращился в пустоту, безразличный к собственной судьбе. Мод шла за ними, прижимая руки ко рту.
– Пожалуйста, господин, если ты можешь помочь моему сыну – помоги, – сказал Нортель. – Помоги ему прямо сейчас. Прошу тебя. – И он вручил ребенка мне.
Голова и конечности мальчика безвольно свисали, и я машинально подхватил ладонью его затылок, чтобы поддержать.
Я вопросительно взглянул на Рэйна, но увидел, что Малта кивает, как болванчик, сжимая руки в умоляющем жесте.
– Я не могу ничего обещать…
– Я этого и не прошу. Сделай, что сможешь, ведь он слабеет с каждым днем. Помоги моему мальчику, и я отблагодарю тебя всем, что в моих силах.
– Жизнь и здоровье детей – не предмет торга, – отчетливо и громко произнесла Янтарь. – Если принц Фитц Чивэл Видящий может помочь, он поможет. Однако исцеление может не пройти бесследно для ребенка. Его тело будет само исцелять себя. Принц лишь направит его усилия. За сами усилия, возможно, придется платить. Я знаю это по собственному опыту.
Родители мальчика не колебались.
– Прошу тебя, помоги ему! – взмолился Нортель.
Я оглядел тесно сбившихся Элдерлингов. У некоторых на руках были дети. Я боялся представить, что нас ждет, если я потерплю неудачу. Я положил руку на тельце ребенка, которого вручил мне его отец.
И опустил свои стены.
Сила поглотила меня, словно я шагнул навстречу сокрушительной волне. Она наполнила меня до краев, перелилась и создала связь между мной и ребенком. Я мгновенно понял все про этого мальчика, про этого маленького Элдерлинга. Я увидел, каким он должен был вырасти и что нужно, чтобы его тело само исправило свои пороки. Переполняющая меня Сила потекла сквозь него. И тогда соблазнительная притягательность Силы, об опасности которой предостерегают каждого мага в самом начале обучения, проявила себя во всей красе. Мы ныряли в Силу, мы плыли на ее волнах. Тело мальчика само высвобождало то, что было зажато, ослабляло то, что было напряжено. Цель и средства идеально соответствовали друг другу. Я направлял мощь Силы, словно копировал драгоценный манускрипт. Безупречен… Он будет безупречен. Мальчик улыбнулся мне, и я улыбнулся в ответ. Я погружался взглядом в него и видел, какое чудесное создание это дитя.
– Я… я чувствую, что он исцелился! – произнес кто-то далеко-далеко и забрал у меня прекрасное творение, которое я починил.
Я открыл глаза. Меня шатало. Нортель держал сына на руках. Мальчик выглядел слабым, но улыбался. Он нормально держал головку, он протянул тонкую ручонку, дотронулся до чешуйчатой щеки отца и рассмеялся. Мод вскрикнула и обняла их обоих. Все трое застыли в объятии, как столпы, улыбаясь сквозь слезы.
– Фитц? – спросил чей-то голос рядом.
Кто-то тряс меня за руку. Янтарь. Я повернулся к ней, улыбаясь и не понимая, что ей нужно.
– Жаль, что ты этого не видела, – тихо сказал я.
– Я чувствовала, – отозвалась она. – Сомневаюсь, если хоть кто-то здесь этого не чувствовал. Весь дворец гудел от магии. Фитц, зря мы это затеяли. Тебе нельзя продолжать. Это опасно.
– Да, опасно. Но гораздо важнее, что это правильно. Это очень правильно…
– Фитц, послушай меня…
– Пожалуйста! Ее ножки… С ними что-то пошло не так около года назад. Прежде она бегала и играла, а теперь едва ходит.
Я тряхнул головой и отвернулся от Янтарь.
Передо мной стояла горбатая женщина-Элдерлинг. Нет, это не горб, замотанный в ткань, как я сперва подумал! Это крылья, сложенные синие крылья у нее за спиной. Их сгибы торчали высоко, до уровня ушей, а кончики волочились по полу. Тяжело привалившись к матери, стояла девочка лет семи, с другой стороны ее поддерживал отец-Элдерлинг. Его чешуя была зеленой, чешуя матери – синей, и оба цвета сплелись в покровах девочки.
– Это наша дочь, – сказал отец. – Но уже много месяцев ни одна из наших дракониц не признает ее своей. Или вдруг обе заявляют права на нее и начинают ссориться, словно из-за игрушки, препираются по поводу того, какой ей быть, и одна переделывает то, что изменила в ней другая. На зиму наши драконицы улетели в теплые края. С тех пор дочери все хуже и хуже.
– Татс, Тимара, стоит ли просить принца вмешаться? – спросила Малта. – А если Синтара и Фенте разозлятся, когда вернутся и увидят, что произошло?
– Когда они вернутся, я и буду об этом думать, – отрезала Тимара. – А до тех пор Филлия не должна расплачиваться за их небрежение. Принц Шести Герцогств, ты можешь помочь ей?
Я оглядел девочку. Да уж, следы противоречий в ней были налицо. Одно ухо – с кисточкой, другое – заостренное. Несоответствие раздражало, как лязганье надтреснутого колокола. Я постарался вспомнить об осторожности.
– Не знаю. Но если я попытаюсь, мне, возможно, придется призвать внутренние силы ее тела. Она сама будет исцелять себя, я буду лишь направлять ее, однако предоставить то, в чем нуждается ее тело, не смогу.
– Я не понимаю, – сказал Татс.
Я указал на стопы девочки:
– Сами видите, ее ножки пытаются превратиться в драконьи лапы. Чтобы исправить их, надо убрать лишние кости и добавить мускулов. Я не могу там отрезать, тут прирастить. Это придется делать ее телу.
Элдерлинги в толпе зашептались, обсуждая мои слова.
Отец в зеленой чешуе опустился на колени перед дочерью, чтобы заглянуть ей в лицо:
– Решать тебе, Филлия. Ты этого хочешь?
Она посмотрела на меня с испугом и надеждой:
– Я хочу снова бегать и чтобы не было больно. А когда я улыбаюсь, кожа на лице так натягивается, что кажется, губы вот-вот треснут. – Она коснулась своей покрытой чешуей головы. – Я хочу, чтобы у меня росли волосы и голова не так мерзла! – Девочка протянула ко мне руки. Ногти были голубыми и заостренными, как когти. – Прошу тебя.
– Да, – ответил я.
Я протянул к ней руки, и она вручила мне свою судьбу. Две маленькие ручки легли в мои огрубевшие от тренировок с мечом ладони. Я ощутил, как больно ей стоять на искореженных ножках. Тогда я сел на пол, и она с благодарностью опустилась рядом. Сила во мне щупальцем протянулась к ней, коснулась лба. О, эта малышка оказалась настоящей загадкой. Вот это в ней от матери, то – от отца, а вот это – от дракониц, которые рвали ее на части, как два ребенка тянут понравившуюся им обоим куклу. Исправить ее можно по-разному. Столько возможных путей…
– А как хотелось бы тебе самой? – спросил я, и девочка просияла.
То, как она представляла себе свой идеальный облик, поразило меня. Ей нравились сильные когтистые лапы вместо ступней, если бы только они не искривлялись по мере роста. Она мечтала, чтобы на одной щеке у нее чешуя складывалась в синего коня, а темно-зеленые чешуйки узорами покрывали спину и руки, оплетая ее, как лоза, повторяя рисунок сосудов под кожей. Она хотела, чтобы у нее были черные волосы, густые и сильные, как у матери, и подвижные уши, чтобы лучше улавливать звуки. Девочка поделилась со мной этим мысленным образом, и при помощи Силы я убедил тело подчиниться ей. Откуда-то издалека доносились встревоженные голоса родителей, но решали здесь не они. Только Филлия могла выбрать, какой ей быть. И когда девочка наконец отошла от меня, мягко ступая на лапах с высоким сводом, разбросав по плечам сверкающую гриву, она крикнула им:
– Смотрите! Вот она я!
Еще один ребенок, которого принесли мне, родился с таким плоским, приплюснутым носом, что едва мог дышать. Мы с ним выяснили, каким должен был быть его нос, и заодно удлинили пальцы и исправили тазовые кости, чтобы он мог ходить прямо. Вправлять кости было больно, мальчик застонал. Мне было жаль его, но мы с Силой шепнули ему: «Так надо!» Когда я передал его родителям, он был исхудавший и хватал ртом воздух после перенесенной боли. Кто-то из родителей – отец или мать, не помню, – сердито уставился на меня, оскалив зубы, другой заплакал, но мальчик мог дышать и большие пальцы на руках слушались его.
– Фитц. Хватит на сегодня. Остановись. – Голос Янтарь дрожал.
Сила текла сквозь меня. Я вспомнил, что этот поток наслаждения столь же опасен, сколь и сладостен. Для других. Для кого-то он, возможно, и опасен, но не для меня. Я учусь. Я столько узнал за этот один-единственный день. Я и не думал, что такое возможно. Касаться щупальцем, видеть внутренний образ ребенка, позволять кому-то направлять мои действия Силой, словно руку с зажатой в ней кистью… Все это я теперь умею.
И я могу охладить Силу, превратить ее кипение в тихие пузырьки. Я обуздал ее.
– Пожалуйста! – вдруг закричала какая-то женщина. – Прошу тебя, добрый принц, отвори мою утробу! Дай мне зачать и выносить ребенка! Прошу тебя. Умоляю, умоляю!
Она бросилась к моим ногам и обхватила колени. Она склонила голову, волосы упали и закрыли чешуйчатое, залитое слезами лицо. Она была не Элдерлингом, а одной из тех, чьи тела исказились от близости драконов. С каждым новым излеченным ребенком я все лучше понимал, как именно влияют драконы на растущие тела людей. По некоторым детям было заметно, что драконы касались их намеренно и даже искусно. Но изменения, произошедшие с этой женщиной, были случайны, как семя дерева, укоренившееся на скале, в тени утеса. Она была так близко ко мне, что я не мог отстраниться от нее в Силе, и когда моя Сила объяла ее, я ощутил в ней природный дар к магии. Никто никогда не учил ее направлять Силу, однако, едва коснувшись ее, я почувствовал, как отчаянно она хочет ребенка, как снедает ее горе при мысли о том, что годы идут, а колыбель остается пустой.
Эта боль была мне знакома. Как я мог отказать в такой просьбе, когда по собственному опыту знал, каково это? Почему ни разу не пытался использовать Силу, чтобы выяснить, почему Молли не может понести от меня? Годы ушли впустую, их не вернуть. Я положил руки женщине на плечи, чтобы помочь подняться, и наш круг замкнулся. Мы сделались едины на этот миг, боль потери связала нас, и то, что было искривлено в ее Силе, распрямилось, закрытое открылось. Она резко вскрикнула и отступила от меня, прижимая руки к животу.
– Я почувствовала, как оно изменилось! – закричала она. – Почувствовала!
– Довольно! – глухим голосом крикнула Янтарь. – На этом надо прекратить.
Но откуда ни возьмись передо мной оказался еще один человек:
– Прошу тебя, прошу тебя! Чешуя наросла у меня на лбу и на веках. Я уже почти не могу поднять их! Я почти ничего не вижу! Помоги мне, принц Шести Герцогств! – Он схватил мою руку и прижал к своему лицу.
Была ли в нем Сила, как в той женщине, или она текла во мне так мощно, что я не мог не видеть? Я почувствовал, как чешуйки на его лице уменьшаются, втягиваются – и вот он уже идет прочь от меня, хохоча во все горло.
Кто-то схватил меня за руку и крепко сжал. Я ощутил прикосновение шелковой перчатки.
– Король Рэйн, королева Малта, скажите вашим подданным, чтобы они отошли назад! Принц подвергает себя великой опасности, исцеляя их! Ему необходимо остановиться и отдохнуть. Разве вы не видите, как его трясет? Пожалуйста, скажите им, чтобы не требовали от него больше ничего!
Я слышал эти слова. Но они почти ничего не значили для меня.
– Любезные хранители и друзья наши, вы слышали, что сказала леди Янтарь. Пожалуйста, отойдите назад, дайте принцу вздохнуть свободно.
Голос Малты доносился издалека. Гораздо ближе раздавались другие голоса:
– Добрый принц, прошу тебя!
– Мои руки, если бы ты только исправил мои руки!
– Я хочу снова быть женщиной, а не ящерицей! Пожалуйста, добрый принц!
Гораздо тише звучал голос Янтарь, отдающей приказы:
– Спарк, Пер, встаньте перед ним и сдерживайте их. Отталкивайте их! Лант, где ты? Лант!
– Граждане Кельсингры! Успокойтесь! Отойдите от принца! – В голосе Рэйна звучала тревога на грани паники.
Трудно было заставить себя использовать зрение, когда Сила так мощно струилась повсюду вокруг. Она говорила мне куда больше, чем любые другие чувства, больше даже, чем Дар. Глаза – что глаза? Жалкие приспособления, способные передать только внешний облик и зависимые от света. И все-таки я усилием воли огляделся в поисках Ланта. Он стоял рядом со мной и пытался вытащить что-то из кармана. Спарк и Пер, сцепившись руками, стояли впереди, между мной и напирающей толпой. Но они не могли остановить людей, которых толкала отчаянная нужда. Я закрыл глаза и отключил слух. Эти чувства лишь отвлекают, ведь Силой можно накрыть весь зал и узнать гораздо больше.
Рукой в перчатке Янтарь по-прежнему держалась за меня, а другой упиралась в грудь, пытаясь оттолкнуть назад, подальше от страждущих. Напрасный труд: толпа уже окружила нас. Никакого «назад» больше не существовало, только стягивающееся кольцо народа.
Это была не самая большая толпа, и никто в ней не хотел мне зла. Одними двигала жажда или нужда, другие проталкивались вперед из желания увидеть, как я сотворю еще одно чудо, а третьи – в надежде выпросить чудо для себя. Одна женщина рвалась ко мне, потому что не хотела, чтобы ее соперница добралась до меня первой и заполучила красивое лицо, а потом и мужчину, за внимание которого они соревновались. В гуще толпы были и Рапскаль с Кейзом и Бокстером. Генерал не пытался навести порядок, он надеялся, что Янтарь каким-то образом выдаст, что вовсе не слепая. Он был убежден, что она побывала у Серебряного колодца, а Рапскаль истово ненавидел всех, кто пытается украсть Серебро у драконов.
– Фитц! Фитц! Фитц!!! Остановись. Подними стены, вернись в себя, Фитц!
Я и забыл о своем теле. Оно тряслось, как студень, и Лант, обхватив меня под мышки, пытался удерживать на ногах.
– Убирайтесь от нас! – заорал он, и на мгновение напор толпы стал меньше.
Но потом тех, кто был в первых рядах и видел, что я не стою на ногах, стали толкать вперед другие, желающие посмотреть, что происходит. Я понимал все это совершенно равнодушно. Скоро я рухну на пол, Лант упадет, пытаясь удержать меня, решительно настроенные мальчик и девочка перед нами попятятся, споткнутся и тоже упадут, а потом нас просто затопчут.
Сила сказала мне, что Янтарь притиснули к моему боку.
– Фитц, – шептал Шут мне в ухо. – Фитц, где ты? Я не чувствую тебя. Вернись в себя, Фитц! Пожалуйста… Любимый!
– Дай ему это! – крикнул ей Лант.
Все это ничего не значило для меня. Сила растекалась, словно лужа, и я растекался вместе с ней. Тут были еще такие же, как я, только разбавленные или смешавшиеся. Им нравилось то, что я сделал. Я чувствовал и присутствие других, кто был больше и не такой поврежденный. Более вместительных и четко очерченных разумов. Старше нас, мудрее. Я не мог стать одним из них. Меня было слишком мало. Я растекался и таял. Растворялся. Можно было бы просто отдаться на волю этой судьбы. Это было бы как «Сладкие грезы». Забыть тревоги, отбросить вину. Хуже всего были надежды с острыми кромками – я все еще цеплялся за них. Надежда на то, что каким-то чудом, где-то по-прежнему существует Би и однажды выйдет из столпа Силы невредимой. Но скорее всего, она где-то рядом, среди других растворившихся. И возможно, самый верный путь стать ближе к ней – тоже растаять.
Быть Фитцем никогда не доставляло особой радости.
Чьи-то пальцы ткнулись мне в рот, разжали зубы. Я почувствовал горечь. Сила, только что неистовым морем бурлившая вокруг меня, куда-то утекла, и вот уже лишь тихая вода рябит на мелководье. Я попытался ускользнуть с последними ее струями.
Любимый! 
Слово эхом заметалось внутри меня, отражаясь от моих истершихся границ, поймало и сковало меня. Я очутился в ловушке обессиленного, трясущегося тела, стоявшего на ногах только усилиями Ланта. Его рука зажимала мне рот, и я различил вкус эльфийской коры. На моих губах остались крупицы ее порошка. Пер и Спарк стойко сдерживали толпу, держась за руки. Янтарь притиснули ко мне.
Шут обнимал меня, положив голову мне на грудь. Одной рукой он обхватил меня за шею. В моей руке была пустая перчатка. Медленно, преодолевая отупение, я поднял руку и уставился на перчатку. Второй обнаженной рукой, мерцающими серебром пальцами, Шут сжимал мое запястье, жег меня, заставляя снова стать собой. Узы, связывающие нас, восстановились.
– Я же говорил! – Голос Рапскаля звенел торжеством и правотой. – Я говорил, что они воры. Смотрите, смотрите все на ее руку! Вот вам доказательство! Серебро! Она украла Серебро у драконов и должна быть наказана! Хватайте ее! Хватайте их всех!
На миг меня сковали паника и потрясение. Спарк пронзительно закричала, когда ее схватили. А в следующее мгновение чьи-то руки оторвали от меня Шута. Я едва стоял на ногах.
Я услышал крик Шута, а потом толпа поглотила нас.

Глава 38. Появление

В этом сне я совсем крохотная и прячусь в маленьком ящичке, словно ядрышко в ореховой скорлупе. Меня несет течение бурной и неукротимой реки. Я очень напугана, я боюсь, что это путешествие никогда не кончится. Вокруг меня есть другие, такие же унесенные потоком. Кажется, я могу выйти из своей скорлупы и раствориться в них. 
А потом меня выхватывает из течения дракон. Он крепко сжимает в лапе мою скорлупку, так что теперь даже если бы я захотела, то не смогла бы выбраться из нее. Я напугана, но он дает мне почувствовать, что мне нечего, совсем нечего бояться. «Как волк помог моему детенышу, так я помогу его волчонку. Покуда ты здесь, я оберегу тебя. Когда появишься отсюда, приходи ко мне. Я буду защищать тебя». 
Вот тут я нарисовала, как выглядел дракон. Он большой и страшный, но для меня он добрый дядюшка. 
Дневник сновидений Би Видящей

Меня не существовало так долго, что я почти забыла, каково это – быть.
Распрямись,  – велел Волк-Отец. – Ты должна изготовиться раньше, чем они. Встань на лапы. 
Я не могла. Я пыталась. Где-то в глубине души я помнила, что у меня есть руки и ноги. Лицо. Солнечный свет. Тепло. Эти слова постепенно вновь обрели смысл. Солнечный свет гладит меня, и мне почти тепло. Я лежу на спине. Теперь моргаю. Я смотрю в синее небо. Солнце слишком яркое. Я пытаюсь двигаться, но что-то тяжелое навалилось на меня и мешает…
Тут раздается какой-то мерзкий звук. Я поворачиваю голову посмотреть. Калсидиец, которому нравилась Шун. Это он издает звуки. Имени его я не помню. Он стоит на четвереньках, широко разинув рот, и как-то странно рыгает. Кажется, его вот-вот стошнит. Но нет, он просто валится ничком. Его лицо оказалось обращено ко мне, и он таращится на меня. Ничего человеческого не осталось в его глазах. Они распахиваются все шире и шире, и вот уже вокруг радужек со всех сторон показались белки. Вот он вытянул губы, словно хочет подуть в рог, и заулюлюкал. И слышать это глупое улюлюканье почему-то очень страшно.
Бывает, что страх помогает справиться с тем, что казалось непосильным. Я переворачиваюсь на живот. Оказывается, огромная просторная шуба задралась на мне. Пытаясь встать на четвереньки, я наступила на него коленями и застряла. Калсидиец тем временем застрекотал, будто подражая белке.
Я перекатываюсь обратно на спину. Нашариваю непослушными руками пуговицы, продетые в накидные петли. Сражаюсь с ними, пытаясь заставить ту часть меня, которая помнит, как это делается, управлять пальцами. Калсидиец воет, как собака. Отчаявшись, я оставляю попытки расстегнуть шубу и сажусь. Мне вдруг стало так жарко, что избавиться от шубы кажется важнее, чем убраться подальше от безумца. Кое-как встав, я делаю несколько шагов и чуть не падаю, споткнувшись о кого-то. Это одна из небел Двалии. Не помню, как ее звали. Я откуда-то знаю, что она мертва, и ковыляю прочь, все еще сражаясь с пуговицами. Тут я вижу Двалию. На ней кто-то лежит, она пытается выбраться из-под него.
Не смотри. Беги. Просто беги. В лесу тебе будет безопаснее, чем с этими злыми созданиями. Тут есть кое-кто, кто поможет нам, если я сумею его разбудить. Беги. Беги, куда я покажу. 
И я бегу. Место, куда я выпала из камня, вымощено булыжниками, как городская улица, вокруг лес. За булыжниками начинается снег, он уже подтаял, из-под него показалась первая трава. Весна? Почему вокруг весна? Ведь меня утащили в камень посреди зимы. Где я была все это время? Чего я не могу вспомнить?
Меня накрывает головокружение, я падаю на четвереньки, ладонями в подтаявший сугроб. Встаю и бегу дальше. В лес. Надо добраться до леса как можно скорее.
Позади меня кричит Двалия:
– Держите ее! Не дайте ей уйти! Без нее нас никогда не пустят домой!
Я бегу.